The heart wants what it wants.

*** Гатор лежит в темноте, пялится в потолок и пытается изгнать из башки мерзкого червя мыслей, что влез в неё, копошится, но нихрена не выходит. Сна ни в одном глазу. Сколько там?.. — на экране телефона высвечивается подсказка — три ночи. Ну заебись. Червь устроился с комфортом, кормится, жиреет. Вечно так — самый трындец начинается ночью, когда б дрыхнуть без задних ног, а Гатор валяется, вылупившись в бессоннице в темноту, будто там найдёт свои ответы и всё разрешится. Ага — само собой. Только не решится ж — прошлое изменить нельзя. Не отмотаешь — обратно фарш не прокрутить. Он о сегодняшнем, конечно же, думает, о соревнованиях этих долбаных — выходит, не выиграл он их, по крайней мере честно, а второй раунд ему не светит. Так что проверить, на самом ли деле он так же хорош, как Билли, у него не выйдет. А ведь ответ ему известен. Не так же. Потому что в этом случае отец не стал бы делать то, что сделал: заботиться о том, чтобы младший Тиллман не облажался, не опозорил его на глазах чужаков тогда, когда это особенно важно, когда от этого зависит репутация семьи. Впрочем, он сам виноват. Он постоянно лажает, оттого отцу пришлось так поступить. Сука, ну почему так? Почему он не оправдывает надежд, что в нём такого, что мешает ему быть тем, чем нужно, что важно для семьи? Для отца. Что за порча в нём, которая вечно его с пути сбивает? Сколько бы он ни старался, как бы ни пытался — очередная ошибка, ещё один промах, ещё один разочарованный взгляд отца. И сожалеющее «я знаю, откуда это в тебе». Да все, чтоб их, знают! Всё дело в его ма… Линде. Вот откуда в нём дурная кровь — а кровь для Тиллманов ох как важна. Она всё хранит, всё помнит. Передаёт, за собой тянет. Красоту, силу, власть… предательство. И его тоже. Эту чёртову слабость. «Яблоко от яблони» и всё такое. Дело всегда в нём. В Гаторе. Он не справляется. Не дотягивает. Блядь, аж тошно… Он откидывает покрывало, поднимается, садится на край кровати. Смотрит в окно, в котором чернота с одиноким фонарём возле одного из сараев, а потом встаёт. Нашаривает, а затем натягивает на себя в темноте всё те же камуфляжные штаны — кобуру только не пристёгивает — накидывает на голое тело худи и, стараясь не топать тяжёлыми военными ботинками, спускается вниз. В доме тишина, отец давно спит и спит так, что пушкой не разбудишь, но всё равно Гатор старается не шуметь, когда возится на кухне, наливает в чашку сначала воду, а потом открывает один из шкафчиков, роется в нём и после долгих поисков находит картонную упаковку с парой чайных пакетиков, вроде как ещё вполне годных. Оба засовывает в чашку, ставит её в микроволновку и разогревает до кипения. Чай так себе, но иного варианта у него нет — Карен уехала, так что приготовить что-то годное не выйдет — да и похер, в общем-то. Гатор непривередлив, а пить охота (после алкоты этой в ссанину разбавленной, да и вообще), так что он отхлёбывает из горячей чашки, кривится — моча какая-то, нихрена не заварилось — и пока ждёт выходит на улицу. На крыльце темно, как и по всей округе, силуэты хозяйственных построек высятся чёрными валунами, приземисто жмутся к земле и лишь местами разбавлены пятнами жёлтого света, маяками ориентиров в море но́чи. А ночь-то самая глухая — тот самый «час волка», грешный час, час казни, когда сон глубок, а демоны господствуют в нём (так всегда говорит отец) — расплескалась с неба на землю, на весь этот простор бесконечных полей, покрыла её, впиталась. Сделала всё окружающее вязким, немым. Застывшим. Будто времени нет: и правда — прикрой глаза, отрешись и ты легко представишь, как тут было сто, двести… тысячу лет назад. Бродили не быки, а бизоны, а люди охотились на них, чтобы принести в своё логово добычу, протянуть ещё немного. Чтобы выжить. В принципе, ничего не поменялось-то… Бля, чё за мысли ему в голову лезут?.. Гатор ведёт плечами, их стряхивая, полощет в чашке пакетики, стараясь выцедить из них побольше крепости, и наконец пьёт чай мелкими глотками, постепенно опустошая чашку и проветривая собственную голову — кажись, червь всё-таки уполз. По крайней мере, Гатору уже не так паршиво. Только сна по-прежнему ни в одном глазу. Пальцы крутят теперь бесполезную чашку, ловят остатки тепла, а когда его уже больше нет отставляют в сторону, на перила крыльца. По нему Гатор неспешно спускается вниз, засовывая руки в карманы, и в безделье бредёт вперёд, куда глаза глядят — осматривает свои владения. Ну, не совсем свои — это право ещё нужно заслужить, оно перейдёт к нему по наследству нескоро… Глаза, оказывается, глядят на тот самый дровяной склад. Гатор останавливается возле своей позиции — там, откуда бросал, — а потом подгребает ближе, к огромному пню с воткнутым в него топором. Рассматривает расходящееся секирой лезвие, глубоко утопшее в щербатой поверхности, в бессмысленном котячьем любопытстве трогает пальцем древко, вынув из кармана одну руку, а потом снова в него её засовывает. Опускает взгляд под ноги, на поблёскивающие в едва доходящем сюда тусклом свете осколки бутылок, шевелит их носком покрытого грязью ботинка, пинает — хоть они и не виноваты ни в чём: их просто пустили в расход, использовали, так же, как и ег… В нём что-то резко щёлкает, включается — то, что заставляет захотеть дёрнуть рукой к бедру, выхватить «Глок», нацелить, пожалеть, что оставил его в доме, в итоге просто замереть — и всё это в долю секунды… Во тьме сложенной грудой брёвен стены возникает жёлтая точка, ярчеет, разгорается, а потом снова исчезает — прячется в ладони. С-сука. Удерживая руки в карманах — вроде как расслабленно — Гатор чуть склоняет голову, ведя плечом, и отчего-то точно знает, кому вежливо адресует: — Так и пулю словить недолго. Тишина тянется столько, что можно подумать, будто оно показалось, а потом из неё раздаётся хрипловатое: — М-гм. Оно ровное, спокойное — очевидно же, что Гатор не вооружён. — Проблемы? — говорит он теперь гораздо громче. Темнота молчит, дышит, наблюдает, пока из неё не подаёт наконец-то голос Билли: — Никаких. Он по-прежнему прячет сигарету, укрывает её в ладони, так что по огоньку не вычислить, где он точно находится. — Не спится, что ли? — спрашивает Гатор в тщательно скрываемом нервяке, пытается поддержать беседу — это у него инстинкт, причём выживания. Ведь когда ты открыт, весь на ладони, а на тебя смотрит что-то из темноты — способное выпотрошить, зубастое — то, как минимум, хорошо хотя б знать, где оно затаилось. Вместо ответа во тьме разгорается и снова тухнет тлеющий кончик сигареты. — Хотел чего? — делает Гатор ещё попытку. Билли как-то странно хмыкает, но не отвечает. Вновь затягивается. — Слушай… — Слышь, давай сразу проясним, — перебивает Билли лениво, отрубая все возражения. — Я не мой отец, не надо передо мной стелить. Раздаётся шорох, хруст попавшей под подошву листвы вперемешку с разбросанными повсюду опилками, и в полутьме, а потом уже и на свету, постепенно проявляется Билли — сигарета в зубах, чёрно-белый абрис лица, ирокез собранных на затылке кудрей, лёгших на овечий ворот джинсовой куртки, сбитые мысы ботинок… Он идёт медленно, тяжело, каждым шагом попирая чужую землю, будто она его, будто он имеет на это полное право, а потом останавливается совсем рядом с Гатором — напротив, лицом к лицу. Смотрит на него, изучает вроде как, так и не выпуская изо рта сигареты, а потом улыбается — но так, что об улыбку эту порезаться можно: — Мне на сделку похуй, я её не заключаю, так что благие намерения оставь при себе. Гатор почти впечатлён. И всё ж не отступает. — А ты охренеть дружелюбный, — он растягивает рот в ответной ухмылке. — Ты про вежливость-то вообще слышал?.. Есть такая штука, можно пользоваться. Билли медленно смаргивает, поднимает руку к лицу, неторопливо затягивается, обхватывая фильтр указательным и большим пальцами, а потом по-драконьи выпускает через нос и рот дым, окружая им и Гатора: — Не навязываюсь. — Да уж очевидно. Билли продолжает свои гляделки и Гатор не уступает — встречает его взгляд, не отводит, держит. А взгляд-то смазанный, яркий, шальной. Малость расфокусированный. Да и перегаром несёт так, что у самого Гатора в глазах плывёт, голову вести начинает… Он не хочет, но чувствует укол вины — хоть он и не сделал ничего. А вина всё равно скребёт чёрными ногтями нутро: нечестно оно вышло. Нельзя так, не до́лжно было так поступать, обманом опоить того, кто пришёл к тебе в дом, но «с волками жить — по волчьи выть» всегда повторял отец — а этот точно волчара. И глазами, и повадками своими — то и дело огрызается. И всё равно Гатор чувствует, что смягчается — ох уж эта сраная тяга к справедливости, которую он до конца из себя так и не вытравил. — Так чего здесь делаешь? — достаёт он руки из карманов, укладывает на бёдра, интересуясь: — Нужно что? Билли приподнимает брови явно скучающе: — Я те уже сказал — сам разберусь. Чё мне нужно сам возьму. Тебя забыл спросить. — Вообще-то следовало бы — ты в моём доме, — напоминает Гатор. Что тому явно до одного места. — И чё ты мне теперь предъявляешь — нехер было пускать, — хмыкает он с видом «сам виноват». Да уж, по ходу бесполезно тут что-то втолковывать. — Здесь ты прав, учту, — соглашается Гатор. — Больше никаких приглашений на нашу домашнюю вечеринку. — Как будто я жаждал на неё попасть, — тянет Билли, вновь окутывая их обоих едким дымом. В его тоне слышится ровно тот же энтузиазм, с которым Гатор участвовал в их вынужденном противостоянии. Чёрт, а он действительно прав-то. — Ну это да, — бормочет Гатор себе по нос. И наблюдает, как Билли вдруг отступает, разворачивается и начинает куда-то идти, обозначая таким макаром конец их крайне содержательной беседы. Гатор не успевает задуматься — что-то толкает его вслед: — Эй!.. Он говорит себе, что просто присмотрит за этим придурком без тормозов в башке (и по-прежнему бухим, хоть и не в такой степени, как несколько часов назад). Мало ли, куда его занесёт, в загон к рогатым завалится, где его пырнут, иль наебнётся где, сломав себе шею, а потом поминай как звали — и тут тёрки с «Сынами», накроется сделка тазом медным, не хватало ещё с Миннесотой быть в контрах… Н-да-а, а знатно обработала его батина выпивка — вон до сих пор шаг чеканит, будто всё ещё штормит… Хотя так-то удивительно, что Билли вообще на ногах держится — Гатор знает парней, которых от трёх рюмок срубало, а этот выжрал в два раза больше, ещё и препирается с ним тут. — Ты куда?.. — Да чё ты доебался-то? — оборачивается к нему Билли в раздражении. Пыхает сигаретой, пускает в его сторону струю дыма и кидает: — А, я догнал — твой папаня приказал следить за мной. — Пфф… самомнение у тебя — можно питать планету, — Гатор аж запинается. Билли хмыкает, ни капли не смущаясь: — Ага — рекомендую взять пример. Есть такая штука, самооценка выше уровня дна, можно пользоваться. Не, реально — этому хоть ссы в глаза, всё божья роса. — Да нахер ты кому сдался… больно много чести, — бурчит Гатор, всё равно плетясь позади. И, если честно, уже жалея– на кой ляд оно ему надо? По-хорошему надо развернуться и свалить, кинуть этого козлину бодучего. А сам продолжает идти, потому что… Да, за этим нужен глаз да глаз. Мало ли куда запрётся в слабоумии и отваге алкашной — вон как шурует вперёд, попробуй догони. Иль останови, если шлея попадёт под хвост и на подвиги потянет… Гатора, кстати, тянет. Он всегда для храбрости пьёт — когда нужно делать то, чего не хочется, от чего воротит — а выпивка помогает. Делает всё проще, легче, выносимей… — Ты всё ещё здесь? — Билли спрашивает, как будто не знает, что Гатор за ним хвостом следует. Н-да, не получается у них разговора, это и дураку понятно. Держится он до сих пор только на чувстве вины Гатора в совокупности с долгом — как бы Билли не выпендривался, он всё же сынок лидера ополченцев этих галимых, так что, как ни крути, а имеет влияние. Он — фигура, которую следует учитывать. Рой Тиллман учёл бы — вот и Гатор так делает. Потому всё ещё не дал Билли в торец и не скинул в ближайшую канаву (а именно это он сделал бы с любым другим). — Привыкай, — бросает в ответ Гатор. — Не понял… — Должен же кто-то за тобой присмотреть, — говорит он чистую правду. И на прихуевший взгляд Билли выдаёт уже не так честно: — Я не за тебя переживаю, губу не раскатывай, а за нашу собственность — с тебя станется скот увести или лошадь спереть. Билли перспектива стать конокрадом даже впечатляет: — Серьёзно? — Какие могут быть шутки, когда дело касается нашего стада? Билли кривится и кидает брезгливый взгляд: — Да нафига мне тёлки ваши? Гатор коротко шмыгает носом, слегка щурится, рассматривая сквозь деревья проступающий силуэт зданий, мимо которых они идут, и небрежно бросает: — Так мне сказал Гордон Маккалистер перед выпускным. А потом пошёл на него с Холли Локлер из моего класса, которую я собирался пригласить. Кажется, вот сейчас Билли по-настоящему удивляется — так, что гонор теряет и прикид отъявленного ублюдка, который носит: — Ты съюморить щас пытался? Гатор тянет вниз уголки рта и дёргает плечом, признавая: — Типа того. Они сейчас там, где нет никакого света, так что лица Билли не разглядеть, когда он поворачивает его к Гатору, снова затягивается. — Да я понял, — произносит он, а потом бросает с указкой: — Не делай так больше. И, тем не менее, ощущается не таким ершистым. Они теперь прошли хозпостройки, скотобойню, амбары для хранения зерна и всё ближе к загонам для скота — а от жилых домов всё дальше. Хрен знает, что они тут делают, но ведёт их не Гатор, а Билли — а тот здесь ваще не ориентируется. Ещё и темнота и мозги его поплывшие после лютого первача — чёрт, Гатор верно поступил, решив присмотреть за своим бывшим соперником. Это правильно вроде как, благородно — а благородство отец всегда ценил, хоть и проявлял выборочно. Зато всегда демонстрировал. Умел он выглядеть внушительно, к себе располагающе — за это его народ и выбирал который год подряд. Пора б им направление, кстати, сменить. — Далеко собрался-то? — рубит тишину Гатор. — Как будто тебя ебёт, — несмотря на посыл, в этот раз в тоне Билли меньше яда. — А если мне и правда не похер? — С чего бы? — С… Ага, ну давай, скажи этому мудаку, как тебе стыдно за подставу, что устроил твой батя. Извинись ещё тут, как ссыкло. — Я ж сказал — это мой дом, — выдвигает Гатор вперёд челюсть на отцовский манер, только с его мягкостью и проклятыми девчачьими родинками это не выглядит так внушительно. — Что хочу, то и делаю. Кажись, Билли именно на них и смотрит, пока мажет вскользь взглядом. — Ясно… — проговаривает он, вытягивая последний дым из окурка. Долго выдыхает, травя никотином и Гатора, а потом интересуется с подъёбом: — До порога меня провожать будешь? — А если и так? Билли рассматривает жёлтый фильтр в пальцах — будто прикидывает, может ли он ещё чего из него извлечь — а потом кидает его под ноги, тушит на ходу подошвой. — Дохуя борзый ты. И упёртый, — констатирует он. — Таким морду часто чистят. — Не упёртей тебя. Бля, да чо они закусились-то? Гатор уже сам не понимает почему тащится за Билли, почему препирается, бодается в ответ — не спишешь всё на долг и вину-то… Чего ему от него вообще надо? Бред какой-то… — Ох ты ж… у вас и церковь своя есть, — голос Билли вырывает его из размышлений. Гатор смотрит на невысокое строение, около которого они оказались: сплошь из покрашенных белым деревянных панелей, с узкими стрельчатыми окнами, треугольной крышей и накрепко сколоченным из массивных брёвен крестом, венчающим самый её верх. Здесь они частые гости — вся семья — так положено. А традиции у Тиллманов принято соблюдать. — Её ещё прадед мой построил, — поясняет он. — Как его шерифом назначили, так и начал строить. Ему весь округ помогал — дело ж праведное. Гатор запинается, прикидывает продолжать ли, а потом решает сказать, как оно есть: — Он говорил, что так «выполняет свой долг перед самим Господом», отдаёт дань за власть, которую от него получил. И, похоже, правильно всё сделал — мы закон в своих руках на этой земле уже три поколения держим. И держать будем. Потому что Тиллманы избраны не столько людьми, сколько богом — быть его карающей рукой. Вершить его закон, а не человеческий. Так и есть — это их право кровью написано. Собственной и чужой. — Вы потому творите, что хотите? Несмотря на вопрос в Билли нет осуждения. Скорей любопытство. — Мы делаем всё, чтобы защитить свою паству, — Гатор знает, что отвечать — научен. — А овцы разбредаются без твёрдой руки пастуха. Свет одинокой лампы над тяжёлой дверью церкви достаточно яркий, чтобы Гатор увидел, как коротко дёргается уголок губ Билли. — Ты ещё скажи, что веришь в Иисуса, — светло-голубые глаза замирают на кресте, обводят его силуэт. — А если и так? Билли сохраняет молчание, а после отводит взгляд и произносит чуть тише, с уступкой: — Да ничего. Дело твоё. — А ты веришь? Молчание длится дольше, рука рассеянно лезет в карман джинсовки, нащупывает там вроде что-то, и уже после Билли произносит, причём совсем не злоязычно: — Верю. Только не в него. В себя, — расползшаяся по его лицу ухмылка кладёт на него печать силы: — Это чаще помогает. Рука покидает карман куртки, что-то держит в пальцах, крутит и это оказывается бензиновая зажигалка — серебристая, потёртая, с массивной крышкой. Билли возится с ней, щёлкает пару раз, откидывая туда-обратно, мажет подушечкой большого пальца по колесу прокрутки, но огонь не извлекает: так — искрит, балуется, гася те же искры пальцами, накрывая их. В то же время он ведёт взглядом вокруг, осматривается, будто только сейчас замечает, где они оказались, куда в итоге пришли. — А там что? — вдруг спрашивает он, ведя подбородком. Гатор смотрит в указанном направлении и отвечает: — Конюшня. — А… Билли рассматривает приземистое вытянутое здание со здоровенным проходом ворот, будто пастью — вечно раскрытой. — Зря я сказал, теперь точно лошадей недосчитаемся, — говорит Гатор. Ну не может не подъебать. — Это вряд ли, — захлопывает Билли крышку на зажигалке, сжимает ту в руке. Он что, порядочного из себя строит? Типа, слишком хорош для мелочного воровства? Или просто в пику, чтоб досадить… Чё-ё-рт, не может быть! — Только не говори, что ты… — когда до Гатора доходит, он не может удержаться от самодовольства. — Да ладно. Билли коротко дёргает крыльями носа — очевидно, что это привычка, причем не с хорошим связанная — недовольно щурится, вновь прячет зажигалку в карман. — Мы не скотоводы, а охотники, — бросает он. — Мне и на тачке нормально до лесу добраться. Ах вот оно как… Не, ну Гатор просто обязан теперь провернуть эту шнягу. — Пошли покажу, — кивает он. — Зачем? — Билли сводит брови, отчего выглядит и хмурым и озадаченным одновременно. — Всё равно делать нехер. Гатор отворачивается, двигается вперёд, идёт первым, а Билли... Ага, он всё-таки за ним следует и раньше Гатор может этому и удивился бы, но не теперь — после того, как сам побывал на его месте. Странно оно всё, конечно — разговор их и прогулка глухой ночью посреди вымершего ранчо — ну дак и жизнь у них такая, странная, не вписывается в уклад большинства: знай простой обыватель, чем такие, как Гатор с Билли каждый день занимаются и подавился бы своим карамельным латте иль лавандовым рафом без сахара. Тут Нил Харгроув, как ни крути, прав. Разинутый провал входа встречает их, проглатывает, чернеет темнотой, но Гатор знает, как её отогнать — жмёт выключатель на стене и внутри тут же загорается приглушённый свет. Одна лампа как раз над воротами, загибается вниз кованной шеей, высветляет ровный круг на полу, а вдаль не светит — чтоб не пугать лошадей. Они сейчас дремлют, закрыты в своих стойлах, всё погружено в тишину — только солома ломко шуршит под ногами, когда на неё наступаешь. — И чё мы тут делать будем? — говорит Билли, но гораздо тише. Гатор впереди, так что его ухмылка остаётся в тени: — Хоть лошадь живую вблизи увидишь. — Да чего я там не видел? — сварливо бормочет Билли. — Ох уж эти мне городские, — ему отвечают в той же манере. — Залупаешься. — Как будто я не прав… Ты ж всю жизнь в Сент-Поле прожил, так? — Не так, — возражает Билли. — Ещё где был? Билли делает паузу, будто решает отвечать ли, а потом неохотно произносит: — В Калифорнии жил одно время. Давно. — Ну… вряд ли ты там с природой тесно общался. В смысле, с живым чем-то… Сёрфил? В этот раз Гатора отрубают: — Не твоё дело. Ой, да и катись!. думает он, но как-то беззлобно, продолжая идти вперёд. Они движутся по полутемному коридору, с одной стороны которого стена с развешанными на ней сёдлами и инвентарём, а с другой установлены в ряд стойла. В них сейчас спят лошади — стоя, прикрыв глаза, расслабив спину и шею, некоторые высунув морду наружу, устроив её в проёме между прутьями. — А ты у нас великий наездник что ли? — подначивает Билли. — По крайней мере с детства в седле, — сообщает Гатор, а потом признаётся. — В общем-то, других вариантов у меня и не было — на ранчо тебя туда сажают в то же время, как ты ходить начинаешь… О, пришли. Гатор подходит к одному из отсеков, почти в самом конце коридора. Здесь совсем мало света, сумрак и в этой темноте стоит палево-рыжий конь с длинной темной гривой — крупный, высокий. Он дремлет, но заслышав людей открывает глаза, а почувствовав рядом Гатора так и вовсе приободряется, тянется мордой наружу. — Это Фрам. Мой конь, — представляет его Гатор. Впечатленным Билли не выглядит: — Личный что ли? — Типа того. — Ну поздравляю, — звучит скептически. Гатор смотрит на Билли спокойно, долго, а потом переводит взгляд на Фрама. — У тебя тачка есть? — вдруг спрашивает он. — Есть, — отвечает Билли как-то осторожно. — И ты, небось, холишь ее, лелеешь. Привязан. Бабки в нее вкладываешь, не позволяешь никому трогать… — рука поднимается, укладывается на голову коня. — Так вот это — круче. Фрам замирает, чувствуя на себе руку хозяина. Тихо фыркает, трётся об неё. Гатор улыбается, гладя рыжую шерсть: — Тачку можно заменить, а живое — нельзя. Пальцы мягко потирают сбоку морду, тихонько почёсывают: — Я его пятнадцать лет знаю. Видел, как он родился — слабый, едва на ногах стоял — упросил отца отдать мне. Кормил его, выхаживал, тренировал. Объезжал. Лечил. Наебнулся с него пару раз, думал, шею сломаю — но ничё, жив остался. — Конь подставляет голову ближе к уху, дёргает им, когда там чешут. — Мы с Фрамом через многое прошли. Гатор не смотрит на Билли, продолжает трогать большую морду животного, когда — хер пойми с чего — предлагает: — Хочешь на нём проехаться? В ответ молчание, причём тревожное, а потом резкое: — Мне чё, пять лет? — Не пять. Но когда ещё возможность будет? Билли молчит, очевидно напрягается, а потом выдает с запинкой: — Да с чего мне… Делать мне больше нечего!.. Гатор продолжает гладить Фрама, не глядя на Билли: — Так и скажи, если стремаешься. Лошадей многие боятся. — Чего? Я… — фырканье Билли громче, чем у Фрама: — Не боюсь я. — Ну тогда попробуй. — Слышь, ты меня на слабо не бери. Гатор поворачивается к нему, изображая саму невинность: — А я не беру. Ты ж сам сказал, что не боишься. Билли смотрит на него, потом на Фрама, переминается с ноги на ногу, вороша тяжёлыми ботинками солому, а потом выпячивает вперёд челюсть и с пьяной бравадой, а ещё с вызовом произносит: — Ладно, хуй с тобой. Залезу я на твою кобылу. — Это жеребец. — Без разницы. О, разница очень даже существенная. Объяснениями себя Гатор не утруждает — он уже идёт к стене с развешенным на ней инвентарём, снимает с нее седло и тащит обратно. Отворяет стойло, выводит оттуда Фрама, и после нужных для дела манипуляций седлает его — застегивает поочерёдно все замки, подтягивает ремни, опускает стремя. Проверяет ещё раз и тогда указывает: — Подходи с этой стороны. Билли раздумывает, прикидывает и только потом начинает обходить коня, медленно приближаться. Прежде чем что-то делать он бросает: — Если я в итоге сломаю себе шею, я тя с того света достану. — Не сомневаюсь, — звучит вполне серьезно. Билли поначалу не двигается, примеряется вроде как, а потом всё-таки спрашивает: — Ну и чё делать? Гатор про себя улыбается: а это, оказывается, дохрена приятное чувство — быть в чём-то круче Билли. — Вставляй ногу в стремя, — показывает он. — Держись за луку седла, вот тут, и поднимай себя, перекидывай сзади ногу, просто усаживайся в него. Билли слушает, потом повторяет и пытается взгромоздиться на лошадь — резко сиганув наверх, подтянув себя на руках. Силы у него много, но эта сила и резкость движений напрягает Фрама и тот начинает перебирать ногами, пытается двинуться вперёд. — Эй, чё не так? Как залезть-то на него? — подаёт назад Билли, возвращается на землю. Прикрывает растерянность грубостью: — Бешеный что ли… Гатор хватает коня под уздцы, удерживает на месте. — На себя седло тянешь, а надо просто опираться. А ещё лезешь нахрапом — животные этого не любят. — Он сбавляет тон, меняет с назидательного на что- то более мягкое. Советует: — Не напирай. Спокойней. Билли явно сомневается, готов кинуть эту затею к чертям собачьим, но стрёмно вроде как, он же не лох какой-нибудь давать заднюю, потому крепче сжимает челюсти, берется за луку седла, глубже просовывает ногу в стремя… — Не парься, никто не видит, — ободряет его Гатор. — Первый раз всегда стрёмно. «Ну ты-то видишь» выражает взгляд Билли, когда он поворачивается к нему. И всё же запрыгивает в седло. — Вот так. Хорошо, — поощряет Гатор. — Дальше что? — Ишь шустрый какой, — хмыкает он. — Привыкни сначала. Он перекидывает поводья через шею лошади назад, в руки Билли. А когда тот берёт их, поучает: — Почувствуй животное. Билли елозит в седле, ему явно в нем неуютно, оттого и юморит он соответственно: — Ага — между ног. — Ухмылка у него — воплощение пошлости: — Как член, только дохрена большой. Гатор делает шаг ближе: — У тебя отстой метафоры. — Ты знаешь такое слово? — Удивлён, что и ты. Гатор отпускает удила, оставляя повод перекинутым через голову коня, в единоличном пользовании Билли. Тот держит его, пока наблюдает сверху, как Гатор подходит ближе, останавливается сбоку. — Погоди, ещё раз проверю, — предупреждает он, а потом снова дёргает крепления, тянет подпругу, скептически рассматривает вдетую в стремя ступню. — Порядок? — Ну-у… норм. Подошва рифлёная, а должна быть гладкая, чтоб не застряла. Но ты гарцевать не будешь, так что покатит. Не зажимай только так ребра, давишь… Без задней мысли он берется за чужую ногу, поправляет в стремени, оттягивая от поджарого рыжего бока, но тут же чувствует, как Билли застывает, каменеет. И взгляд становится острым, колким — Гатор встречает его, когда вскидывает свой. А сам всё продолжает удерживать грубый ботинок, обнимать щиколотку пальцами — прямо у границы шнуровки и ткани джинс, где они встречаются на голой коже… Почему он не может отпустить? Хуже того, стискивает пальцы сильнее. — Чёрт, что это? Он нащупывает выпуклость на внутренней стороне голенища. — Не… — Билли рубит резко, но тут же сам себя принуждает сбавить обороты. Проговаривает сдержанней: — Не трогай. До Гатора доходит. Очень медленно он разжимает пальцы — осторожно, будто они в капкан сунулись — и убирает руку. — Понял, — поднимает он ладони, словно показывает, что безоружен. Отступает на шаг и продолжает вполне уважительно: — Реально, очень тебя понимаю — если б кто к моему «Глоку» клешни сунул, я б тоже оттяпал, но… его надо убрать. Билли смотрит с явной тяжестью, напрягая челюсть. Гатор этот взгляд выдерживает: — Надавишь, дёрнешь ногой, цепанёшь — и Фрам тебя тут же скинет или понесет, а я помочь ничем не смогу. Это ж животное, оно живёт на инстинктах. Билли по-прежнему не говорит ни слова. — Если ты против, вопрос принципа — лезть не стану. Я чужие понятия уважаю, — ещё шире разводит Гатор руки. — Но и ты уважай мои — здесь я отвечаю за вас обоих. И за Фрама и за тебя. Он замолкает, ждёт, а потом спрашивает: — Ну так как? Билли колеблется ещё какое-то время, но недолго — наклоняется, протягивает к высокому голенищу ботинка руку, а потом вытаскивает из-под брючины засапожный нож. Обоюдоострый, короткий, с прямым лезвием и удобной круглой рукоятью. С ленцой, а ещё со скрытой угрозой он отдает его Гатору, держа за лезвие. — Вернёшь потом. Тот аккуратно его берет: — Само собой. И прячет в накладном кармане камуфляжных брюк. Неловкость держится между ними ещё пару секунд, прежде чем Гатор рвёт её: — Ну чего, поехали? Он берет под уздцы Фрама, тянет за собой и выводит в примыкающий к конюшне ангар для выгула лошадей. Здесь пространства много, но оно огорожено, вроде как безопасно и можно было б расслабиться, отпустить коня, но Гатор решает поводить его все же немного, дать привыкнуть к наезднику. И тому привыкнуть к езде — не так-то оно просто, особенно когда ты с животными никогда дела не имел. А оно заметно — Билли скован, подобрался весь. Держит повод двумя руками, вцепился аж. Думает, так сможет контролировать происходящее, управлять им — грубой силой. Но оно ж не так… — Отпусти чуть, не натягивай, — бросает Гатор через плечо. Кротко оборачивается: — Ага, типа того. Они делают один круг, достаточно медленно, а потом заходят на второй и тут за спиной раздается сварливое: — Бля, как на пони катают. — Сам хочешь? — Гатор оборачивается, продолжая идти. Смотрит вопросительно: — Готов? Ответ ему дают почти сразу: — Давай. Он выпускает удила, замедляет шаг и смотрит, как Билли едет вперёд, оставляя его позади. На арене Гатор остаётся недолго — отступает в сторону, ближе к рёбрам металлического забора. — Ну как? — спрашивает он громче. Приходится — Фрам вместе с наездником постепенно отдаляются. — Непривычно, — зычно говорит Билли. — Ну и за причиндалы свои волнуюсь. Надеюсь, не отобью их. Я, знаешь ли, к ним привязан. — Не переживай. Будут в полной сохранности. — Да как сказать… Гатор не может сдержаться — смешливо прыскает: — Ты просто ритм поймай. Я ж говорил — почувствуй его. — Эт, блин, как? — Как… — Гатор пытается найти сравнение, а потом придумывает: — Ты на механическом родео-быке сидел когда-нибудь? — Чего? — Ну, имитация родео. У нас в барах оно повсюду. Ребята часто по пьяни так развлекаются. Билли хмыкает настолько громко, что слышно эхо: — Не. Я предпочитаю, чтоб меня тёлочки объезжали… Кстати, вот щас очень их понимаю с этим всем «вверх-вниз». Гатор глядит ему в спину, на обтянутые плотной тканью плечи, уложенный поверх джинсовки хвост белокурых волос — такой длинный, что ещё немного и мог бы достать до края короткой куртки, до ремня над черным денимом, облепившим теснотой мерно покачивающиеся в седле бёдра… — Тоже вариант. Тут практика важна. Пробуй, короче, — даёт последнее напутствие Гатор, прежде чем отводит взгляд, отходит к забору. Там становится к нему спиной, откидывается на решетчатый борт. Убирает со лба упавшие пряди (не уложил со сна, так и ходит растрёпой), проводя по бритому двойной полосой виску, и рассеянно наблюдает за тем, как Билли совершает очередной круг по арене. Удивительно, но он неплохо держится, не так скован. И впрямь приноравливается, ловит ритм. Чувствует движение животного под ним, подхватывает, с ним сливается… Гатор точно улавливает момент, когда Билли начинает получать удовольствие от езды — по телу считывает. Как оно расслабляется, находит верное положение, откидывается чуть назад, удерживая одной рукой поводья, а второй опираясь о луку седла — да, точно, та самая поза наездницы, которую так легко принимают девчонки поопытней. Только у них это всё выходит иначе… ну, бабски. Ясен хрен почему, конечно — центр тяжести смещён — сиськи, задница и всё такое. У них нет таких широких плеч, тяжёлых рук, узких бёдер, легко уместившихся на потертой коже седла, мускулистых ног с крепкими икрами, что сжимают шерстистые бока, с силой их обхватывают… Гатор смаргивает — веки будто стали тяжёлыми — от недосыпа конечно. В тишине раздается лишь стук копыт — их мерный звук завораживает, усыпляет, звучит колыбельной. Гатор смотрит на них, опираясь спиной и предплечьями о высокий забор, свесив по обеим сторонам от себя руки, а в голове проступает давно забытое — темнота, тишина, этот же ангар, конная прогулка в уединении… Ебать романтика. Он так ту самую Холли Локлер катал, когда ему было шестнадцать и он привез ее с собой на ранчо, потому что очень рассчитывал пригласить на тот самый злосчастный бал, а потом поцеловать по дороге домой в своей машине, может и до второй базы дойти, а то и залезть в трусики… Хотя при чем тут, блин, Холли? Нахуя он ее вспомнил?.. В животе странно дёргает. — Ну чо, понравилось? — ломает он тишину. Возвращает себя к реальности. Билли тянет поводья, направляет лошадь в сторону Гатора (научился уже), на ходу бросая: — Яйца в порядке, шея на месте — я считаю, уже неплохо. Гатор приподнимает одну бровь: — Какие низкие у тебя стандарты развлечений. — Тебе лучше не знать о моих развлечениях, — останавливается Билли прямо перед ним. Гатор отталкивается от забора: — Удивительно, но я полностью с тобой согласен. Он начинает идти обратно к стойлам, попутно спрашивая: — Ну что, сам теперь поедешь? Вместо ответа за его спиной раздается цокот копыт. Гатор идёт по ангару, смотрит вперёд, на проход в конюшню, что маячит перед ним, а сам… чувствует что-то. Странное. Будто по спине холодок, а на затылке наоборот — горячее. Скользит по загривку, мажет по нему мокрым языком, принюхивается, приноравливается, где б ухватить… Сбрасывая с себя это ощущение, он произносит, вновь открывая стойло: — Сам не спускайся, я… Поздно. Билли поднимает ногу, залихватски забрасывает ее назад и спрыгивает вниз, вторую оставляя в стремени. И — естественно, там застревает. — Осторожно! — кидается к нему Гатор. Фрам стоит на месте, наученный, и всё же Билли заваливается набок и Гатору приходится его поддержать. Ухватив одной рукой на спине куртку, другой Гатор упирается сквозь ее распахнутые полы в бок повыше талии, давит на него, ощущая ладонью литые мышцы. Позволяет на себя опереться, пока Билли вытаскивает ногу из стремени, и в этот момент улавливает исходящий от него запах: смесь алкоголя, сигарет, горьковатого парфюма и чего-то мускусного, животного — наверно, от Фрама зацепил. Оттого приятного. Билли твердо стоит на ногах, а Гатор продолжает его держать — на автомате, будто всё ещё не закончилось. Да и тот чего-то завяз: опирается о сгиб его шеи ладонью, утопнув ею где-то в капюшоне худи, сминая его. — Ты норм? — Гатор отчего-то напрягается, заставляет голос ползти вниз — от того, наверно, что он видит в глазах напротив. Плющ чёртов — опять от него по коже зудеть начинает… Первой Гатор убирает руку со спины, отпускает куртку, и только потом оставляет в покое бок — ощутив ладонью каждую его жесткую линию, забирая с собой проступившее над тканью футболки тепло. — Норм, — рубит Билли. А сам продолжает смотреть в глаза Гатора, пока очень медленно убирает руку с его шеи. — Надо сначала обе ноги из стремени вытащить и только потом спешиться, — поясняет Гатор, но как-то заторможенно — рот сам это произносит, пока мозги ворочаются слишком уж тяжело, вязнут в сонливости, скопившемся напряжении и невозможно ярких в обступившей их полутьме глазах Билли. — А… Только сейчас тот смаргивает, а после возвращает себе самоуверенное выражение лица: — Бля, чо за пойло у твоего папаши? Алкота убойная просто. Билли встряхивает головой, обвиняя ту в своей неловкости — а он, очевидно, очень не любит выглядеть неловко. — Ага — ещё то дерьмо. По доброй воле его лучше не пить, — кивает Гатор, пытаясь разрядить обстановку. После чего отступает и начинает деловито заниматься Фрамом — его нужно расседлать, снять попону, упряжь, обратно вернуть в стойло. Билли отходит в сторону, не мешает, просто наблюдает и Гатору оттого немного нервозно — впрочем, тут дело привычки, так что к тому моменту, как он заканчивает и заводит Фрама в денник, он избавляется от этого чувства. Закрывая дверь, он недолго возится с замком и в это время получает мягкий тычок волосатой мордой в плечо. — Чё, пошли? — бросает Билли. — Погоди. У Гатор всегда есть заначка, так что он лезет в нее, спрятанную среди инвентаря, а потом протягивает свою добычу Билли: — Держи, дай ему. Тот опускает взгляд на обычный кусок сахара. — Зачем? — Лакомство. Фрам его любит. Билли раздумывает, а потом всё -таки забирает. — А он мне пальцы не отхавает вместе с сахарком-то? — опасливо спрашивает он, рассматривая здоровенную морду коня. Гатор показывает: — Руку раскрой. Ладонь. Вот так. Билли повторяет за ним, держит руку, как указано, подносит к Фраму, на что тот тут же реагирует — подбирает с ладони лакомство, смешно поелозив по ней волосатым носом. А потом мотает головой сверху вниз, кивает ею. — Эт чё? — не понимает Билли. Гатор легонько улыбается: — Благодарит тебя. Забавно — Билли… теряется. Именно это с ним происходит, что угодно можно поставить. — В смысле? Он же ж… просто конь. А сам руки в карманы убирает, отгораживается будто, хмурится — и все равно в глазах проступает столь несвойственная ему растерянность. — И чего? Думаешь теперь, он скотина безмозглая? — Гатор говорит это не зло, скорей с попыткой убеждения. Поднимает руку, кладёт на высокую холку, мягко треплет. — Я выучил его этому трюку. Фрам умный. — Рука ползёт выше, по тёмной гриве. Заботливо проводит по гибкой шее: — Животные они вообще… иногда лучше людей. Честнее типа. Тяжёлая морда снова утыкается Гатору в плечо, едва слышно фыркает. — Ласковые, — говорит он с нежностью, которую Фрам заслуживает. А потом глядит на Билли искоса и предлагает: — Погладь, если хочешь. Тот мог бы отрезать, сказать колкость, обстебать (это вполне в его духе), однако… не делает этого. Стоит просто, смотрит на Гатора — на него почему-то, а не на Фрама — и взгляд оголённый, острый, но не от атаки, а от проницательности, пронзительности какой-то. Замирает, выжидает, а потом произносит много тише: — Хочу. У Гатора от этого хочу снова в животе дёргает, потому в ответ он только кивает головой — мол, ну давай. Билли вынимает руку из кармана, поднимает её очень медленно и сперва просто кладёт её на морду коня, обхватывает сбоку ладонью. Держит так, привыкает и только потом шевелит пальцами, едва ведёт ими по рыжей шерсти. Она совсем короткая, щекочет их — Гатор знает, он тысячу раз так делал — и, кажется, Билли это нравится. Уже смелее он проводит ими выше, ближе к тёмной чёлке, задевает её и спускается обратно, на светлое пятнышко на носу. Почёсывает по нему большим пальцем, обводит и снова поднимается — вдоль скулы к глазу и дальше на сгиб, где голова переходит в шею. Там грива, которую Билли отодвигает, а ещё плавная линия шеи, по которой он ведёт, словно очерчивает, повторяет форму. Он увлечён этим, погружён — и правда никогда с живым не имел дела — а Гатор в этот момент… Он смотрит на Билли. И совершенно удивляется той разительной перемене, которую видит в нём. Те резкость, вызов, гонор, что постоянно бурлят в нём, словно отступают, схлынывают, являя совсем другое — спокойное, чистое. Тёплое. Тот огонь, которым он палит всё вокруг, притухает, тает — как и лёд в светлых глазах. Теперь в них не он, а скорей весеннее небо — выцветшее от яркости, едва убежавшее от зимы, но щедрое, согревающее. Заставляющее зелень расти, а живность петь в надежде на то, что холод отступил навсегда… Но он возвращается. Билли в последнем жесте проводит по лохматой гриве, а потом убирает руку. Вновь засовывает её в карман, цепляет там наверняка зажигалку, а на лицо надевает прежнее выражение усталой брезгливости, безразличия ко всему. — Мне пора, — ставит он Гатора в известность. Разворачивается и, не дожидаясь, выходит из конюшни на улицу. Гатор нагоняет его у загонов для скота: — Знаешь, куда идти? Не сбавляя шага, Билли поправляет повыше ворот куртки: — Разберусь. — Я покажу. Губы кривятся в ухмылке: — И правда до порога провожать будешь? Вот и всё — будто не было их спокойного разговора, шуток, беззлобных подколов — вернулся прежний Билли. — Не парься, напрягать не стану, — говорит Гатор сдержанней. Они проходят дальше — мимо церкви, загонов, амбаров с хозпостройками — и видят основной двор с жилыми домами вокруг него. Гостевой дом маячит среди деревьев — очевидно, куда необходимо идти Билли — так что Гатору больше нет нужды его сопровождать и где-то на перепутье, где Билли надо сворачивать в другую сторону, они расходятся. — Ну бывай, — это всё, что адресует он Гатору, прежде чем отвернуться и уйти в темноту. Гатору хочется бросить ему вслед что-то колкое, крутое — такое, же как Билли — но в итоге он сдерживается и говорит спокойно, как-то даже мягко, тихо, себе под нос: — Пожалуйста. Остаток пути он преодолевает, ни разу не обернувшись. Ни к чему это. Они вряд ли ещё увидятся. ***