The heart wants what it wants.

*** — …Слышь, и мне захвати чего-нибудь, — бросает через открытое окно машины Гатор. Финч, его напарник, оборачивается почти у входа в маркет: — Это, блин, чего? Гатор прикрывает рот рукой, подавляя зевоту: — Кофе какой-нить драный, иначе я прямо щас вырублюсь. — Лады. Приземистая фигура Финча скрывается за раздвижными дверями, Гатор провожает её сонным взглядом и откидывается назад на сиденье, устроив затылок на подголовнике. Пялится перед собой, на пустую в ранний час воскресенья дорогу, и делает это так долго, что веки сами ползут вниз, смыкаются, закрываются, тянут в дрёму… — Эй! Гатор вздрагивает, когда в окно просовывается рука со стаканчиком кофе. — Я надеюсь ты сиропов гадских туда никаких не понапихал? — рассматривая его, глаз Гатора подозрительно щурится. — Чёрный, как твоя душа, Тиллман, — адресует ему Финч, заводя тачку. — Иди в жопу. Финч беззлобно гогочет, выруливая на дорогу. Надолго кофе не помогает, но короткий остаток смены Гатор хотя бы не засыпает на ходу. Даже отказывается от помощи напарника и сам едет домой, погромче врубив какую-то музыку для фона — что, кстати, помогает. Остаток пути он преодолевает быстро, превысив не раз скорость, но перед знакомыми воротами с венчающим их рогатым черепом её снижает, кивнув попутно паре ребят, что здесь дежурят — мало ли, кто может сунуться, а то последнее время ранчо Тиллманов вызывает какой-то особенный интерес как у ФБР, так и у любопытных копов из соседнего округа. Лучше перебдеть. Машину он оставляет около дома, не закрывает (к чему, тут все свои) и собирается пойти прямо к себе — даже на пожрать нет сил. Всё, чего он хочет после ночной смены, это как можно быстрей отрубиться. — Гатор! Да твою ж… Он сдаёт назад, спустившись ногой обратно на ступень ниже. — Рой просил тебя на поговорить, как вернёшься, — Сэм бросает это походя, направляясь куда-то в сторону загонов. — Прямо сейчас? Глупый вопрос — конечно, если отцу что-то надо, то прямо сейчас. — Ага, дело вроде срочное. — Я понял. — Он в церкви, — кидает Сэм напоследок, прежде чем скрывается за боковой частью террасы. А, точно, воскресная служба. Хорошо, что Гатор на неё опоздал. По утоптанной голой земле он плетётся в сторону стоящей особняком церкви, сквозь распахнутую дверь ныряет в её тесное пустое пространство и следует по проходу между ребристыми, грубо сколоченными скамьями. Отца он застаёт на его неизменном месте — в первом ряду, как раз перед скромным алтарём с тяжёлыми квадратами отлитых из желтовато-грязного воска свечей (они всегда почему-то напоминали Гатору труп, ногти мертвеца, что ли, да и несло от них какой-то дохлятиной, хоть пахли они медовым, сладко). Отец кидает взгляд на сына, неодобрительно задерживает его на нём и отводит только тогда, когда тот осеняет себя крестом — неуклюжим, смазанным. И смотрит теперь на другой крест — позади алтаря, на стене прямо перед ними. Гатор поначалу неловко переминается с ноги на ногу, а потом садится рядом. — Как смена? — это формальность, они оба знают. — Да как обычно. — Хорошо. Отец молчит, вздыхает, отодвигает подальше шляпу на скамье — он старых нравов, с покрытой головой в дом божий не заходит — и попутно замечает: — Мы заключили сделку с Миннесотой… Разговор замирает, становится на паузу. Гатор не прерывает её, он в ожидании — про сделку-то для него не новость, так что должно быть что-то ещё — и его ожидания оправдываются. — Ты будешь её сопровождать. Да ну какого ху… Выбора, впрочем, у него особо нет — теперь хочешь не хочешь, а придётся тащиться в соседний штат с либертарианцами этими сраными. А он, вообще-то, старался как можно меньше вспоминать про этот чёртов визит гостей из Миннесоты — уж слишком саднящий осадок тот оставил. Неприятный… да, неприятный. Такой, от которого Гатор усиленно пытался избавиться последние две недели — и вот на тебе… Если честно — Гатора вся эта тема жуть как напрягает. Сделка эта. «Сыны». Стать перевозчиком среди своры чужаков…. Билли Харгроув — этот мудила, крутящийся на их орбите — тоже напрягает. Отец вздыхает и с неизбежностью проговаривает: — «Сыны» хотят участвовать в транспортировке. — Он снова тянет паузу, а потом причмокивает уголком рта — то ли раздражённо, то ли удовлетворённо: — Ну дак и хорошо, у них свои связи на границе и по всему штату — помогут, случись что. Там их владения, вот им и разбираться. — Указательный палец тяжёлой руки тычет в Гатора: — А ты за этим проследишь. И убедишься, что всё доставлено, как надо — чтобы никаких потом претензий при оплате. — Хорошо. Палец убирается, вместе с остальными укладывается на затянутое в плотный деним колено. — Я поехать не могу, ты же знаешь. И мне нужен кто-то, на кого я могу рассчитывать. Скамья скрипит, когда массивный Рой Тиллман опирается о неё спиной, трёт ссохшееся от времени дерево песочно-бежевой кожей своей любимой дублёнки: — Я могу рассчитывать на тебя, сынок? Тяжесть вопроса, стоящей за ним ответственности давит, прибивает. Душит. — Конечно, отец, — ответ следует чётко, без сомнений, рапортуя. На суровом лице залегают складки, когда серые глаза встречаются с карими: — Точно? И снова никаких раздумий: — Точно. — Вот и славно. Гатор выдерживает этот взгляд, вечное сомнение в нём, проверку, прежде чем он снова обращается на висящий на стене крест. Тот такой большой, что занимает всю её центральную часть, прорезанную лишь двумя стрельчатыми окнами, а распятый на нём Иисус из лакированного дерева почти такого же размера, как живой человек. — Будь дружелюбным, вежливым — как мы это умеем — а сам глаз с оружия не спускай. Мало ли, — выдаёт своё наставление отец. — Думаешь, могут… Его лицо слегка кривится: — Не-е, с «Сынами» норм всё. А вот сторонние… — Он снова цыкает уголком рта — на этот раз в задумчивости. — Не доверяю я ничему, что выходит из-под моего контроля — а Сент-Пол уж точно вне действия моих полномочий. Разные люди бывают — жадные, да и болтливые тоже, ещё один смертный грех, как по мне — а такой лакомый кусок, как грузовик огнестрела с первосортной амуницией может весьма заинтересовать того, кого не надо. Серые глаза с какой-то усталостью мажут по лицу Гатора — по слишком мягкой линии подбородка и овалу лица с россыпью точек-отметин. — Если возникнут неприятности — разберись с ними. — Как? — уточняет Гатор. — То есть… — Ты же по-прежнему бьёшь в десятку? — в ответ на кивок Гатора отец бросает: — Я на это рассчитываю. А потом добавляет: — Нам свидетели не нужны. От этой прямоты Гатор напрягается невольно, съёживается. Не удерживается: кидает опасливый взгляд на вздёрнутого за алтарём Иисуса. Заметив это, отец мягко улыбается: — Всё в порядке, сынок, мы можем говорить здесь свободно. Мы ведь с этим парнем заодно. Н-да, вот чего Гатору недостаёт. Уверенность отца, его непоколебимость — будто он врос корнями в эту землю, жизнь, свою веру и оттуда черпает силы — всегда его поражала. Он ей завидовал. У него было всё не так — сомнения, дурные мысли, вечные мотыляния. Вечная тревога, состояние качки и отсутствия твёрдой почвы под ногами — как есть слабак и сопляк. Всё он думает про правосудие, про какую-то справедливость — не ту, к которой приучает его отец. А верить надо б в неё, назубок знать, как «отче наш» — тогда б жить легче и проще. И к отцу ближе. Гатор же всегда ведь этого хотел?.. — Сорную траву нужно выдирать — она мешает расти благой, — говорит отец спокойно, весомо. — Всякий, кто отступил от бога и противодействует ему уже выстелил себе дорогу в ад. Мы просто указываем её ему. Рот отца продолжает улыбаться, а вот глаза… — Господь знает, что мы несём его волю. Он никогда не оставит нас в час нужды. Ты же помнишь это? — серый в них холодный, тусклый — как сталь. — Конечно. — Это он направляет твою руку, так что сила в ней от него, а вот слабость… — Гатор не подаёт виду, но его снова пробивает — каждый, сука, раз. Каждый раз, когда ему напоминают о его негодной второй половине. Впрочем, отец обычно тут же смягчается, и сейчас тоже: — Ну так то в другом причина, не твоя вина — на тебе сглаз с рождения. Однако тебе нужно помнить о нём, чтоб изжить. А я в том помогу. Выражение его лица становится снисходительным: — Я же твой отец, как-никак. Это мой долг — из дерьма тебя вытаскивать. Гатор молчит — очень медленно сглатывает, проталкивая слюну через ком, ставший в горле. — Я и правда очень рассчитываю, что ты не угодишь в него снова, — в тоне низкого голоса появляются нотки, знакомые с младенчества. — В Миннесоте. Наконец Гатор может ответить: — Я сделаю всё, что потребуется. — Добрый настрой. Его и придерживайся. Отец одобрительно кивает и снова смотрит перед собой — на алтарь, догорающие свечи, сочащийся с них желтоватый воск, отражение пятен огня на глянце лакированного дерева на пробитых гвоздями ногах, руках… Гатор с детства боялся этого места. От церкви и всего с ней связанного тянуло мертвечиной — во всяком случае напоминало о смерти, страданиях, о мучениях. О той стороне — рае… или скорее аде, именно он занимал больше воображение Гатора, он его будоражил. Сатана, все эти чудовища, что были там с ним заперты, худшие из демонов, которые станут терзать тебя вечно, попади ты им в лапы… И против них один — висящий на кресте — лицо с тонкими чертами покорно опущено вниз, голова в терновом венце, худое субтильное тело, прикрытое лишь тряпицей… Как эта беспомощность, эта уязвимость может иметь такую власть? Давать её. Жертва — он ведь всего лишь жертва. И всё же миллионы живут с его именем на устах и даже такие, как Рой Тиллман обращают к нему свои молитвы. Тот, кстати, вдруг оживает и говорит: — И вот ещё что — про парня этого, сынка Нила… как там его… Билли. У Гатора живот подводит — снова дерьмовое предчувствие: — А он тут причём? Серые глаза слегка щурятся, отчего вокруг них чётче прорезается сетка морщин. — Он тоже будет сопровождать груз — Нил настоял. — Паузу разбавляет досадливый вдох и выдох: — Ты там… приглядывай за ним. — А что с ним не так? Отец кривится, будто прямо щас его заставляют какую-то дрянь проглотить: — Да вот хер его знает. Не нравится он мне. Гатору, по правде говоря, тоже — этот говнюк его столько раз из себя выводил, что не сосчитать. Рядом с Билли вообще было неуютно, тревожно… неспокойно в общем. Постоянно чего-то в нутре ворочалось, дёргало — от его манеры вести себя по-мудацки, от вечного желания быкануть чуть что, от взглядов вскользь, которые Гатор на себе чувствовал… ото рта, вечно скалящегося, из которого ничего путного, кроме брани, не выходило… Брови отца сдвигаются, хмурятся. — Нормальный он на вид вроде, нашей породы… но меня не проведёшь. Чуйка у меня, иначе давно б помер. — Тяжёлая ладонь похлопывает по колену раз, другой, будто ритм отбивает. — Я по жизни и работе нашей скотской с таким сталкивался, что лучше не знать. Видел такое, от чего, если ты нутром послабее, мозги б поплыли. Я тьму знаю, не раз имел с ней дело. И вот этот пацан… Гатор замирает, пока кишки скручивает. Слушает выносимый Билли приговор: — На дне его глаз дьявол прячется, помяни моё слово. Отец медленно двигает тяжёлой челюстью, выпячивает вперёд — как всегда, когда он в чём-то абсолютно уверен: — А что мы делаем с дьяволом, когда встречаем его? Гатор не отвечает, лишь лежащие на бедре пальцы рефлекторно дёргаются ближе к пристёгнутой кобуре. — Правильно, — кивает отец. А потом склоняет набок голову — подаваясь к сыну ближе, куда-то к стриженному виску — и чуть тише, спокойно-доверительно проговаривает: — Если в его кудрявую башку с модным причесоном только придёт мысль чего-то вытворить, ты знаешь, что делать. И все его выкрутасы ему не помогут. Он смотрит на Гатора, улыбаясь одними губами: — Пуля быстрей ножа — смекаешь? Серый глаз подмигивает, а широкая пятерня опускается сначала на колено, упираясь в него, а затем на плечо Гатора, когда отец поднимается со своего места и возвышается над сыном этаким валуном, массивной горой — несокрушимой, незыблемой. — Отдыхай пока — выезжаете через три дня, — похлопывает он напоследок по плечу, прежде чем направиться к выходу. Гатор остаётся сидеть на скамье, не может почему-то вслед пойти, прибило его, что ли… Усталость, вымотанность, напряжение после состоявшегося разговора. Мысли о том, что ему придётся сделать и вместе с ними скребущий на задворках сознания липкий страх. Вот только не задания Гатор боится, не оно его тревожит, а… да хер его знает, что. Отец прав — так и мозгами поплыть недолго — так что собраться надо и хотя б выспаться. Авось полегчает. Он встаёт, кидает последний взгляд на распятие, разворачивается и размашистым шагом идёт к маячившей впереди двери в обычный мир. Несмотря на то, что голова Иисуса опущена вниз, Гатору кажется, что бог смотрит ему в спину. *** Так — эта слишком широкая, тут рукав коротковат, тут молнию заедает… Гатор отшвыривает вещи одну за другой, бракуя. Н-да, не так-то это просто выбрать что-то на все случаи жизни в одну поездку. Всё не то. Не нравится ему, не подходит — хотя обычно подходило ж, носил как-то, не жаловался. А вот теперь начинает видеть изъяны, мелочи какие-то дурацкие, циклится на них… Бля, он как будто на гулянку собирается. Гатор смотрит на часы на запястье, проверяет время — чёрт, почти не осталось. Выезжать совсем скоро, «Сыны» уже приехали, тусуются с остальными парнями, оформляя груз, а он тут бродит в одних труселях, ещё и раскидал всё капризной бабой. Ай, в пизду всё!.. Гатор кидает в сумку наобум какой-то минимум шмоток, а остальное запихивает в шкаф, скомкав грудой. Забирает с кровати оставленные брюки-карго песочного цвета, натягивает их на себя, вжикает молнией и застёгивает пуговицу уже на ходу, пока бредёт к столу. На нём свалено в кучу много чего, как и на полках над ним (чёрт, эти старые деревянные игрушки вместе с дурацкими моделями машин пора б выкинуть, а вот с плакатом Металлики он хрен расстанется), так что приходится потрудиться, чтобы найти там пояс. Бля, чистую майку не достал думает Гатор, пока вдевает его, звенит пряжкой, застёгивая… Чутьё включается по щелчку, а рефлекс срабатывает на автомате, так что рука хватает лежащий среди груды хлама «Глок» в долю секунды, вскидывается, когда Гатор резко поворачивается и так же быстро наставляет оружие на… Билли Харгроув собственной персоной стоит в дверях — вальяжно, спокойно — и пялится на него в полной невозмутимости. На нём всё те же рокерские ботинки, узкие чёрные джинсы, в обтяг футболка, зато джинсовку сменила косуха из глянцевой кожи — маслянистая, кое-где с заломами, ношеная, но от того ещё более крутая. Ага, а Гатор стоит перед ним в один штанах — полуголый, да ещё и босой. Гадство. — Ты долбоёб? — Гатор очень медленно опускает оружие. — Я ж мог тебя пристрелить. Билли это вообще не впечатляет. — Я смотрю, ты всё грозишь, но не делаешь, — бесстыже напоминает он ему об их прошлой встрече. Пистолет оказывается обратно в кобуре, когда Гатор забирает её со стола. — Ты чо, блин, тут делаешь? — он пристраивает её к бедру. Делает вид, что очень этим занят. Голос Билли издевательски приторный: — И тебе привет. Как приятно, что ты рад меня видеть. — С хрена ли? — Гатор от такого аж вскидывается. — Ты чё припёрся? Оборзел совсем, ходить тут, где вздумается? Билли молчит поначалу, явно дразнит, а потом отвечает неохотно: — Твой папаша не смог до тебя дозвониться. А, точно, он же в ду́ше был, а потом телефон так и не проверил. — Ну я и подумал: «мой дом — твой дом», гостеприимство, все дела… — приподнимает Билли брови, скалясь в своей манере. Сука, вот так пусти козла в огород. Точней волчару. — Свали, а? — рекомендует Гатор миролюбиво. Пока. Вместо ответа Билли приваливается плечом к косяку — вот же скот наглючий. — Чего ждёшь? — Гатор тем временем пристёгивает кобуру к бедру. — Про личное пространство слышал? — Про личное право собственности слышал? — Билли складывает на груди руки. — Нож верни. Чёрт… точно. Гатор ведь так и не отдал нож, который забрал у Билли — забыл тупо. Как пришёл после их ночного брожения, так спать завалился и до обеда из комнаты не вылазил, а как очухался «Сыны» свалили уже, так что вернуть чужое не было возможности. Оно так и валялось на столе среди остального хлама… Ну как валялось — Гатор иногда брал его. Рассматривал. Трогал. Красивый такой — рукоять из кости белой, резная, явно ручной работы, а клинок тонкий, обоюдоострый, для глубоких ударов — чтоб колоть, не резать… — Да пожалуйста. На его лице безразличие, когда он забирает со стола нож, идёт к Билли, а потом протягивает его ему навстречу рукоятью вперёд — этикет, вежливость, вся хуйня. — На, — бросает он как можно ворчливей — мол, берёг тут твоё добро, которое мне нахер не упало. Билли поначалу не двигается, так и держит руки переплетёнными на груди, смотрит на Гатора. Медленно съезжает взглядом вниз, по его голому торсу (отчего живот невольно подбирается, дёргает в нервяке странном… ну конечно, Гатор с этим качком не сравнится, куда ему до этого рельефа мышц, которые, блядь, даже под одеждой проступают) и в итоге останавливает его на собственном ноже. Только потом Билли оттаивает, протягивает вперёд руку, шагает навстречу и забирает своё. — Заныкать хотел? — цепляет он на губы ухмылку, пока поигрывает ножом, крутит лезвие в пальцах. А сам глаза в глаза смотрит — сука, снова эти его гляделки. — Больно надо, — Гатор чуть выше поднимает подбородок. — Нахера он мне? — Вот и я о том думаю. Они стоят друг напротив друга, быкуют — иначе Гатор не может объяснить то, что происходит между ними, что он чувствует. Что делает. Что видит — глаза эти синющие (они сейчас и правда синие, не светло-голубые), растянутый в ухмылке алый рот. Грудь распирает от воздуха, на каждом вдохе приподнимает — как и грудную клетку Билли под масляной чёрной кожей. Тот дышит медленно, тяжело, доставая до кожи Гатора каждым выдохом, щекотным мазком пёрышка задевая им по подбородку, щеке, линии челюсти — и делает это так долго, что Гатор уже потерял счёт времени… Как вдруг коротко дёргает крыльями носа, шумно выдыхает через ноздри — ну точно бык — и отступает. Всего на шаг — чтобы вернуть нож на своё законное место. Он медленно наклоняется и пока засовывает лезвие обратно за голенище ботинка Гатор в подробностях может рассмотреть его сверху: затянутые в кожу раздающиеся вширь плечи, собранные назад кудри, мускулистая шея, на загривке которой лежат завитки светлых волос — отлично всё видно, голова Билли низко, где-то на уровне паха… — Мне собираться надо, — бросает Гатор, сглотнув пересохшим ртом. Отшатывается и идёт торопливо в сторону кровати, подхватывает с неё сумку и копается в ней, вроде как проверяя содержимое. Лезет в тумбочку, забирает всякую мелочь, сгребает с неё бумажник, документы — а Билли тем временем заправил брючину, выпрямился и наблюдает за ним со стороны, подняв руки и устроив их на верхней дверной перекладине, будто подтягиваться на ней собрался. Однако он лишь гнётся, подаваясь вперёд сильным телом, отчего слышно, как скрипит кожа его куртки. — А у тебя мило, — бросает он, обшаривая комнату взглядом. Останавливает его на стене над кроватью и тут же расплывается в похабной улыбочке: — Бо-о-же, ты спишь с флагом в изголовье… Смотришь на него, когда дрочишь? Тебя такое заводит? Вот же сука сучная… Гатор так и знал, что он привяжется к Гадсденовскому флагу с гремучником, который висит там с незапамятных школьных времён — а вот к голым бабам на разворотах журнальных постеров, рядом висящих, по ходу, у него нет никаких вопросов. — Ебать смешно, — кривится Гатор в фальшивой улыбке. — По-моему, очень даже, — хмыкает довольно Билли. И буквально растекается лыбой Чеширского кота, когда натыкается взглядом на наручники для задержания, пристёгнутые к металлическому изголовью кровати ещё хрен знает когда, да так и оставленные там по приколу болтаться — у Гатора в арсенале такого добра навалом. — Любишь пожёстче? — Билли скалится, демонстрируя ровные зубы и розовый язык между ними. А потом чуть ниже добавляет: — Я вот люблю. По правде — в этой комнате и этой постели не было ни одной девчонки. Если Гатор и зависал с ними, то где-то, на чужой территории, а в последнее время он делал это совсем редко. С порядочными девчонками у него не ладилось — боялись они его, да и он им дать ладу не мог, не умел по-хорошему — а с непорядочными было весело поначалу, но недолго, а потом… противно как-то, хоть по нему и не скажешь: он умел делать вид, что всё норм, порядок, умел держать морду кирпичом и изображать безудержное веселье. Как веселился Харгроув оставалось только догадываться — после его «тебе лучше не знать, как я развлекаюсь» и речей про объезжающих его дружка тёлочек. С этого кобеля брехливого станется тройничок устроить или марафон догги-стайл на выносливость, небось в бардачке полно гандонов… Скотство, опять чего-то в нутре дёргает. Задолбало. — Что я люблю — не твоё дело, — отрезает Гатор. Он оставляет в покое сумку и лезет в шкаф. Распахивает дверь, прикрываясь ею от Билли, отгораживаясь ею от него и всей этой странной херни, которая начала тут закручиваться, и к его удаче из кубла скатанных в ком шмоток замечает торчащий край белой майки. Её Гатор и вытаскивает с максимальной осторожностью — а ну с позором вывалится всё прямо пред светлые очи придурка этого. Майку он натягивает одним движением. — Ты своё получил — чё ещё надо? — упрямо заталкивая её край под пояс, бурчит он. — Будешь пялиться пока я не оденусь? Билли не говорит ни слова, лишь коротко ухмыляется. Ждёт буквально пару секунд, прежде чем отпустить руками косяк наверху (причём делает это ленивым томным движением — так животные потягиваются после сна), а потом разворачивается и сваливает в сторону лестницы, скрывается на ней, громко затопав своими чёртовыми ботинками. Наконец-то ушёл! Свои берцы Гатор надевает без лишних глаз, туго затягивает шнуровку и уже после накидывает на себя чёрную худи, а сверху такой же бомбер. Сумку он вешает на плечо, телефон засовывает в задний карман и последим из комнаты забирает бейсболку — он так привык к ней, что носит почти постоянно. На первом этаже тихо, вся движуха на улице — туда Гатор и выходит. Грузовая фура стоит в отдалении, готова к отправке, а перед крыльцом собрался народ — трое «Сынов» с Билли во главе и трое людей отца, которых он отрядил в помощь. Хотя, это скорей они будут присматривать за Гатором, чем он за ними — ну да и пофиг. — Ну что, вроде со всем определились, — отец являет собой воплощение основательности. — График движения все знают. Связь держим регулярно. — С Нилом мы уже говорили, — кивает один из «Сынов». — Ну и отлично. — Мы впереди? — спрашивает он, имея в виду их машину сопровождения. Отец даже не раздумывает: — Давайте так — пока на нашей территории, первыми едут наши ребята. А уж как на вашу заедете, там вам рулить. — Добро. «Сыны» прощаются, по очереди пожимая отцу руку, и направляются к своей тачке — квадратному внедорожнику, куда гурьбой залезают. Билли с ними не идёт. — Ну, вы всё слышали, — говорит отец своим людям, среди которых Сэм, Том и Эннис — Гатор их всех с детства знает. — Да, босс, — кивают они разом. — Лёгкой дороги, парни. Езжайте с богом. Они удаляются и теперь внимание отца обращается на Гатора с Билли: — Ну а вы что? Каждый своим ходом? — Мне без разницы. Могу свою тачку взять, — пожимает плечами Гатор. — Думаю, удобней будет одной поехать, — предлагает отец. — Подмените друг друга, если что. — Ладно. Билли в это время молчит. — Ну всё, в добрый путь, — наставляет напоследок отец и со своего места наблюдает, как его сын вместе с чужаком направляются в сторону стоящей поодаль… — Ого. — Чего? — тут же ощетинивается Билли. — Ты ездишь на этом? — Да. — В смысле… — Советую очень хорошо подумать, прежде чем ляпнуть что-либо касательно моей тачки. Гатор рассматривает раритетную Шеви Камаро — глубокого синего цвета, спортивную, приземистую, агрессивного акульего силуэта. — Я просто считал, что ты на джипе каком-нибудь гоняешь. — Просчитался. Билли обходит машину, садится на переднее сиденье и, пока натягивает на руки перчатки без пальцев, крайне неодобрительно смотрит, как Гатор открывает дверь и устраивается рядом, предварительно кинув на заднее сиденье свою сумку. Взгляд Билли становится ещё более недовольным, когда в руке Гатора оказывается вейп, из которого он делает затяжку. — Ты пользуешься этим дерьмом? — Ага, — звучит ровное. — Берегу здоровье, все дела. На лице Билли смесь отвращения с душевным страданием: — Господи блядь, убери это позорище. Гатор удобней пристраивает на кожаном сиденье зад, попутно кидая: — А ты свои Marlboro тоже выкинешь? На лице Билли то самое выражение, с которым несчастная мамаша смотрит на своё творящее херню чадо, прекрасно понимая, что деть его она никуда не может, а лупить в воспитательных целях — бессмысленно. Он заводит мотор, тот утробно урчит и, прежде чем тронуться с места, бросает: — Кстати — даже не думай, что я пущу тебя за руль своей тачки. С низким рёвом Камаро стартует, вжав Гатора в кресло. Он снова прикладывается к вейпу, выдыхает через ноздри две густые струи пара и натягивает кепку пониже на нос, откидываясь затылком на сиденье — определённо поездка будет долгой и малоприятной. ***