The heart wants what it wants.

*** — …да. Порядок. Границу проехали. Гатор замолкает, слушает последние пару фраз, брошенные отцом, а потом отключается. — Ну чего там, дальше двинули? — подаёт голос Сэм. С остальными парнями он болтается у бока грузовика, стоящего около заправки, где они притормозили. — Норм, — кивает Гатор, убирая телефон в карман. — Можно ехать. — Может, перекусим? — предлагает Том — короткостриженый юркий парень не намного старше Гатора. — А что, до ночёвки не потерпишь? — бурчит Сэм. — Да потерплю. Но нафиг надо, если вон забегаловка? Один из «Сынов», на вид мужик прожжённый (сигарета с терпким табаком как раз у него во рту), слегка щурится, пока наблюдает, как Эннис выходит из туалета на заправке, подтягивает повыше пояс за пряжку ковбойского ремня и косолапой походкой, чуть загребая ногами (точно только с коня слез) направляется в их сторону, рассекая своим большим телом постепенно надвигающиеся сумерки. — Ты хотел сказать обрыгаловка — не советую тут чего-то брать, — бросает он Тому. — Поддерживаю — хрен знает, что они тут в тарелку кладут, — кивает Сэм, оглядываясь. Они на окраине мелкого городишки, которых вдоль границы немало — один от одного не отличить. Сонный, полупустой, утопающий в невежестве дешёвого рабочего труда, вырождающийся. Наполненный теми, кто либо слишком ленив, либо слишком туп, чтобы отсюда уехать. — А сколько до мотеля добираться? — влезает Том. — Час, — отвечает сосед прожжённого, очень с ним похожий (кажется, его Бен зовут). — Так нормально. — Там ещё рядом закусочная отличная, «Поли́н» называется. И у этой Полин такие… — многозначительно хмыкает Бен, поводя около груди руками, и заканчивает прозаически: — блинчики — с пальцами отхватишь. А уж про рёбрышки барбекю, которые она подаёт, я вообще молчу. — Ладно — вы как хотите, а я к Полин, — изображает энтузиазм Сэм, недвусмысленно поправляя мотню штанов. Парни ржут. — Поддерживаю, — говорит подошедший Эннис. — Эй, ты ж женат! — напоминает Том. — Господи боже, у тебя одна только ебля на уме, — ворчит Эннис, которому перевалило за сорок. — У меня спина больная, грыжа уже года три как, так что если я срочно не свалюсь на горизонтальную поверхность, моей пояснице кранты. — Кто взял с собой старпёра? — Том делает вид, будто кого-то ищет. — Я те покажу старпёра, щегол, — замахивается шуточно Эннис, а Том нарочито испуганно уворачивается от него. В итоге всё равно попадает в захват Энниса — тот держит его шею сгибом локтя, подтаскивая к себе (а хватка у него дай боже, по молодости быкам бошки крутил). — Мужики, ну может поехали уже? — тянет Сэм. Том вырывается от Энниса — точнее, тот его отпускает — и достаёт из заднего кармана ключи (он на месте водилы): — Ага, давайте валить — а то ближе к ночи приедем. Народ в разнобой кивает, начинает неторопливо растекаться от грузовика в две стороны́, к своим машинам, как тут подаёт голос Билли: — Вы езжайте, а я догоню. Прожжёный (точно, его Боб зовут!.. ага, Бен и Боб, прям братья-акробатья) достаёт изо рта свою жутко вонючую сигарету и настороженно спрашивает: — Чего так? Билли тянет в сторону щёку, недовольно кривясь, и отвечает: — Я здесь чего-нибудь перехвачу, рискну всё же. Жрать так охота, что кишки к спине прибило, аж тошнит. Разделяться так себе идея, но мотель, где они ночуют, и правда не так далеко, а отсутствие Билли на безопасность груза мало повлияет — с полдюжиной здоровенных и вооружённых мужиков в охране. Да и земля эта всё ещё в зоне влияния Тиллманов. — Ну как знаешь, — снова засовывает в рот сигарету Боб, возобновляя своё движение к джипу. Том оборачивается, вопросительно приподнимая бровь, и смотрит на Гатора — мол, ты ж с нами? И по идее да, нахрена ему Билли сдался, приедет же, никуда не денется… — Я тоже останусь. Гатор ловит на себе удивлённый взгляд — и это взгляд Билли. — Перекушу чего-нибудь — есть охота, — находит он оправдание. На самом деле не в том причина. Просто он… да, он выполняет задание, которое дал ему отец — приглядывать за этим ушлёпком. А глядеть за ним нужно в оба, Гатор это очень хорошо понял. Билли из тех, кого оставь на минуту, и он тут же наворотит какой-нибудь херни просто потому что. Потому что «неприятности» — это, блядь, его второе имя. Том пожимает плечом, с остальными парнями загружается в машину и всем конвоем они отъезжают от заправки. Билли смотрит на Гатора с подозрением, но не говорит ничего — молча двигает в сторону одноэтажной забегаловки… бара… кабака… короче места, которое служит в этой долбаной глуши оплотом всех видов культурно-массовых мероприятий. На постепенно темнеющей парковке прилично так машин: грузовики дальнобойщиков, легковые, замызганные грязью пикапы — вечер пятницы как-никак, пора отвести душу после тяжёлой трудовой недели. Внутри оказывается просторно, даже слишком — в вытянутом прямоугольно-длинном пространстве без стен, утыканном столбами деревянных опор, уместилось всё. Здесь и барная стойка, и куча столиков вокруг большого танцпола, и место для музыкантов, и бильярд. Даже есть огороженная квадратными тюками сена площадка с родео-быком — как Гатор и говорил, здесь это один из любимых видов развлечений. Билли смотрит на всё это со скепсисом городского, которого зазвали на сельскую свадьбу, игнорирует один из свободных столиков и идёт прямо к барной стойке, ловя около неё официантку. Та недовольно дёргается, когда её локтя касаются чужие пальцы, но тут же меняет гнев на милость, завидев приветливую улыбку и широкие плечи в чёрной кожанке. Гатор не застаёт их разговора: пока он осматривается, медленно ковыляя к Билли, тот уже всё порешал и идёт навстречу, заставляя сменить направление — вот теперь в сторону одного из столиков. Они усаживаются за него, Билли стаскивает с себя куртку, что делает и Гатор, оставаясь по итогу в одной худи. По привычке он подтягивает рукав повыше, открывая запястья. Смотрит на часы — восемь перевалило. Ладно, посидят тут часик, а потом свалят. Гатор берёт с укрытого скатертью в клетку стола меню, начинает просматривать и не успевает дойти до середины, как приносят закуски. — Остальное минут через двадцать, — улыбается барышня (Билли, разумеется). — А… — Я нам уже заказал, не парься, — перебивает Билли. И пододвигает пиво и большую тарелку с перекусом. Себе он забирает ровно то же. Гатор уже сомневается в своей затее, решает поклевать того-другого для вида (только обрыгаться ему из тачки по дороге не хватало), но, отведав местной стряпни, меняет своё мнение. Не так уж погано, вкусно даже, так что он уплетает хрустящий хлеб, вяленые помидоры, нарезку сыра и курино-овощной салат с вдруг открывшимся аппетитом. Билли молотит всё, только пальцы мелькают. Никто не говорит ни слова… — Нормально, — хвалит Гатор еду, чтоб разбавить установившуюся тишину. Ну как тишину — музыканты играют что-то из кантри не переставая, да и народ тусуется на танцплощадке. В основном парами, но Гатор знает — недалеко и до общей ковбойской плясовой. Тут этим танцам с пелёнок учатся. — Пойдёт, — говорит Билли, хватая последний кусок хлеба и откидываясь на спинку стула. Расслабленным взглядом он осматривает погружённый в полутьму зал, площадку с висящими над ней гирляндами жёлтых огней, под которыми движется в медляке народ, окружённую тёмным деревом и разноцветьем неона барную стойку, за которой с одной стороны толпятся клиенты и официантки, а с другой суетится крупный бармен, после чего произносит с долей подъёба: — Ты вот так же свой досуг проводишь? Гатор не остаётся в долгу: — Какие умные слова ты знаешь. Билли дожёвывает свой хлеб, с ленцой бросая: — Я полон сюрпризов — много чего знаю и умею. Проглотив его, он чуть прогибается, будто пытается размять спину и меж лопаток хрустнуть, и вдруг спрашивает: — Девка есть? Хочется отбрить по первости, затем соврать почему-то, выпендриться, добавить себе весу, но в итоге Гатор говорит правду: — Нет. — Чего так? — звучит почти сочувственно. — Не твоё… — Гатор проглатывает «собачье»: — дело. Билли выглядит так, будто ему только что кость бросили. — Какие мы нежные, — и тут же выдаёт с подначкой, как всегда бесстыже: — С хером проблемы? Или подкатом? Господи Иисусе, как же хочется взять за патлы и повозить эту морду самовлюблённую о клетчатую скатерть!.. А ведь вечер только начался. — Будешь залупаться, я тебя со своим хером познакомлю. И тебе это точно не понравится, — обещает Гатор. Билли оглаживает зубы розовым языком, приподнимает брови в издевательском «точно?» (боже милостивый, у этого говнюка реально нет берегов, он испохабить может что угодно) и от этой его гадской шуточки у Гатора опять нутро тянет — будто там заворочалось что-то, поселилось с того самого момента, как они с Билли пересеклись — вот только виду не подаёт. Говорит пренебрежительно, вроде как с превосходством: — У меня своих проблем достаточно, чтоб ещё с постоянной бабой напряг иметь. Билли вмиг серьёзнеет. — А вот тут не поспорю. Он смотрит на танцпол, где жмутся друг к другу парочки под какую-то кантри-балладу и выглядит так, будто ему их жаль. — Отношения — свиданки-цветы-подарки, лабуда вся эта — от них один только гемор. Лучше так, по-быстрому — на ночь… — его рот расползается в блудливой ухмылке: — А ещё лучше в тачке на заднем сиденье или в уголке укромном. В том же туалете в одной из кабинок, да и в подворотне бара тоже сойдёт — мне не в падлу и так потрахаться. Он продолжает смотреть на танцпол, когда бросает: — Хочешь? У Гатора с детства богатое воображение, так что вываленные на него откровения Билли всплывают у него в башке тут же, ярко, красочными картинками, во всём их отвратительном великолепии — пальцы на бёдрах, мокрая голая кожа, тугие мышцы под ней, резкий ритм сталкивающихся, покрытых испариной тел — а последнее сказанное пытается пролезть в башку с какого-то ляда совсем другим смыслом… — Чего? — Гатор сбрасывает его ещё на подступах, возвращаясь в реальность. А Билли, оказывается, смотрит уже на него. — Говорю — хочешь на вечер замутить с кем-нибудь, оттянуться? — кивает он в сторону зала. — Девок полно. Гатор пасует, как-то даже теряется: — Здесь? — Нет, бля, к тебе домой вернёмся. Если честно — Гатор не хочет. И пытается отписаться первым, что в голову приходит: — А ты прям уверен, что… Это ошибка, Гатор сразу понимает, но поздно: Билли поводит шеей, словно разминается перед спаррингом, смотрит исподлобья, растянув губы в не доходящей до глаз улыбке, и чуть тише произносит, отметая любые возражения: — Выбирай любую. Твою мать, и вот кто его за язык тянул?.. Гатор смиряется с неизбежным, разглядывает собравшийся около барной стойки народ, выбирает миловидную блондинку в обтягивающих джинсах, ковбойских сапогах и клетчатой рубашке, завязанной узлом на талии, и указывает: — Вон ту. Билли больше ничего не говорит, поднимается с места, отметая стул в сторону, и уверенной походкой пилит к барной стойке — весь в чёрном, обтягивающем его идиотские мускулы, только льняные кудри лежат на спине светлым пятном. Фраер хренов. Он подваливает к блондинке, но вроде как не к ней, а за стойку, устраивается рядом. Нарочито громко зовёт бармена, делает заказ, махнув тяжёлой рукой и «случайно» задевает плечо девицы — несильно совсем, а так, чтобы обратить на себя внимание. Что у него, само собой, получается. Девушка реагирует на такое вторжение поначалу возмущённо, но когда наталкивается взглядом на раскачанную грудь, а потом ползёт им выше и встречается со взглядом Билли, тут же смягчается. Ну а то: широкоплечий, ясноглазый, наглый — любимый тип почти всех баб. Белозубо улыбаясь, он произносит неторопливо-вкрадчивое «привет» (Гатор отсюда может видеть, как он это делает, стопудово нарочито понизив голос для пущего эффекта) и начинает чего-то втирать этой мамзели. Та тает на глазах. Спустя пятнадцать минут они направляются в сторону столика и с ними ещё одна девушка — наверняка приятельница блондинки. — Это мой друг, о котором я говорил, — представляет Билли Гатора и тот чуть не давится пивом, прикрывая это покашливанием — тоже мне друган нашёлся, с такими и враги не нужны. — Прошу любить и жаловать. В основном любить. Да уж, этот пиздобол за словом в карман не полезет. Девушки представляются — блондинку зовут Лорейн, а кареглазую шатенку Альма — садятся за стол… И начинается чёртов брачный танец павлинов, по иному это не назвать. Билли ведёт себя на удивление прилично, прям весь такой порядочный и цивильный при бунтарском хаере и прикиде головореза — от чего девки, конечно, тащатся, как уж по пачке дуста. А когда он заказывает самую дорогую выпивку… — Вы здесь надолго? — интересуется Лорейн. — Не знаем. Как получится, — отвечает Билли. Врёт, как дышит. Разговор ведёт он — Гатор всё больше молчит, пьёт пиво, кивает, улыбается время от времени. Не понимает нахрена он в это ввязался и уже жалеет, что не отчалил вместе с Томом и ребятами. Девицы его не интересуют, есть он не хочет (пить тем более), а смотреть за Билли нет ни веселья, ни радости — наблюдать, как он перед бабами выёживается ваще ни разу не увлекательно. Ясен хрен, что у него для этого есть резон — он на одну из них глаз положил — а вот Гатору оно нафига? Он ни с кем не то что трахаться, обжиматься не собирается… Когда музыка сменяется на какой-то заводной мотив Альма подхватывается: — Божечки, моя любимая! — она интересуется у Гатора: — Пойдём? Не успевает он ни подумать, ни ответить, как за него отвечает Билли: — О, причём с удовольствием. Он у нас шикарный танцор, не так ли? Ах ты, падла брехливая возвращает ему глазами Гатор, пока произносит: — Разумеется. Когда же Лорейн пытается утянуть за собой Билли, тот отнекивается: — Я пас. Подожду, пока заказ принесут. Гатору ничего не остаётся, как забрать обеих девушек и пойти с ними на танцпол. Играет та самая ковбойская плясовая, так что народ становится в шеренги, занимает каждый своё место, а после поначалу разрозненно, а потом всё более слаженно начинает двигаться в ритме мелодии, повторяя раз за разом серию движений, которая идёт по кругу «куплет-припев-проигрыш». Гатор мотив знает, как и основные шаги танца, пару раз ошибается, зато потом двигается чётко, слаженно, вроде как с удовольствием — в пику Билли, разумеется. А то посчитает, что его проделка удалась. А вот хрен там! Танец заканчивается, следующий медляк и Гатор остаётся на площадке вместе с Альмой — ну не отбиваться же ему от неё, раз пригласила. Лорейн тем временем идёт за столик, болтает о чём-то с Билли, они пьют, воркуют милыми голубками и Гатор не дурак, уже понимает расклад чего к чему. Когда они возвращаются за столик, Лорейн забирает подругу и они удаляются в уборную «припудрить носик». Гатор забирает бутылку пива, подтягивает рукава худи почти до локтя, открывая предплечья, и поправляет ворот, потирает сзади ладонью шею — жарковато, упрел весь. — Чё такой кислый? — интересуется Билли, лениво проследив за этим жестом. — Нормальный. Прохладное пиво, обволакивающее пересохшее после танцев горло — то, что нужно. — Не нравится, что ли? — Да пофиг, — горьковатый вкус остаётся на языке со следующим глотком. Билли хмыкает: — Ну раз так… Я склеил, мне и выбирать. Мне блондинку, тебе вторую, как там её… Да хоть обеих забирай!.. хочется ляпнуть, но Гатор сдерживается. — Ты вроде с ней, — Билли делает жест, явно означающий «шуры-муры», — общий язык нашёл. — Нашёл. Не один ты умеешь с бабами ладить. — Завидуешь? — О, тебе бы очень этого хотелось. На самом деле Гатор да, завидует. И в себе не уверен — вот ваще ни разу. Подстава отца до сих пор по совести скребёт и является ещё одним осколком, что режет шаткую самооценку, которую Гатор раз за разом, день за днём, каждое утро в себе выстраивает. Его вечно кидает от ярой самоуверенности к полному провалу, который заставляет его выключать мозги и творить всякую дичь, лезть на рожон, хорохориться — и понимать же, что ничего хорошего из этого не выйдет. Наверно, по той же причине он сегодня за Билли попёрся — хотя очевидно же, что компания Гатора ему нахер не сдалась. Билли как вещь в себе — устойчивый, непробиваемый, ни в ком не нуждающийся… Сильный. И свою силу осознающий. Наверно, это и есть то, что в нём цепляет, та штука, которую хочется от него взять, перенять. К чему хочется прикоснуться… Гатор резко опрокидывает бутылку и делает из неё большой глоток, забивая его прохладой и горечью невесть откуда взявшийся в горле ком. Возвращаются девицы, рассаживаются, начинают снова болтать — шумно, быстро, раскованно, алкоголь всегда развязывает язык. Совсем скоро приносят ещё выпивку, и она идёт в топку общего веселья. Пьют, правда, только девушки (Билли лишь наблюдает, как и Гатор, который цедит своё второе пиво, хотя мог бы и оттянуться, всё к тому располагает). Выглядит это со стороны не очень — будто они решили опоить девчонок, чтобы с ними покувыркаться. Впрочем, во-первых — кому какое дело, а во-вторых… Оно ж правда. — …только не говори, что ты ни разу не сидел на родео-быке, — обращается Лорейн к Билли. — Нет. Она склоняется в его сторону, задев выше локтя рукой и мазнув по нему светлыми волосами: — Попробуй. — Ещё чего, — Билли непоколебим. — Это кру-у-уто. Тебе понравится, — в вырез её рубашки видно декольте. — Очень в этом сомневаюсь. Лорейн закусывает нижнюю губу — ей наверняка кажется, что она выглядит при этом мило (чёрт, она правда милая и сладкая, как тот леденец) — и чуть ниже, грудным голосом произносит: — Давай так — я первая. Покажу, как надо. Глаза Билли опускаются до зоны «мои глаза выше», но разумеется, никто ему этого не говорит. Всё ещё оставаясь там, он бросает: — А вот тут я только «за». — Покажи класс, детка! — смеётся Альма, провожая подругу взглядом, пока та вихляющей походкой направляется к механическому быку. Гатор со своего места наблюдает, как она залазит на обтянутую шкурой имитацию живого быка (даже голова с рогами имеется), берётся за ручку впереди, как за луку седла и ждёт, пока аттракцион включат. А когда включают… Что ж, отрицать, что выглядит это всё более чем привлекательно — глупо. Все эти вихляния и плавные движения вверх-вниз — Билли прав, это совсем как секс. Особенно в исполнении девчонки со всеми её выгибонами, наклонами пониже и откляченным задом. Билли смотрит на это, развалившись на своём стуле, широко расставив обтянутые джинсами ноги, наверняка примеряется. Представляет, каково оно будет, когда оседлают уже его… — Ну как? — Лорейн немного запыхавшаяся, когда возвращается. Падая на стул, она берёт стопку выпивки и опрокидывает её. — Мне всё понравилось, — говорит Билли томно-низко. Господи, вот же пижон! — Теперь ты. — Не, я для такого не создан. — Только не скажи это местным парням — для них оседлать быка это дело чести, — смеётся Лорейн. — А ты пробовал? — спрашивает Альма Гатора. Тот кивает. — Не хочешь?.. — подначивает она его. Разумеется, нет. — Может, покажешь пример другу? — Да ладно тебе, не дёргай его, — встревает Лорейн, вроде как защищая. — Может, он стесняется и непривычно ему — а тут сноровка нужна, опыт. Она улыбается Гатору снисходительно: — Не переживай, мы к тебе приставать не будем. Никто не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь или не умеешь. Гатор молчит, улыбается ей в ответ, пьёт пиво… а когда ставит пустую бутылку на стол, то поднимается, попутно бросая: — Ладно, уговорили. И идёт к чёртовому быку. …Ну вот почему? Почему он такой дятел вспыльчивый, что не может держать в узде свои эмоции и не ответить на вызов?.. Народу вокруг немного, в основном все на танцполе или у бара, так что очереди из желающих нет и Гатор беспрепятственно проходит, занимает своё место. Взгромождается на волосатую спину — совсем как настоящая — проверяет ручку на ней, крепление, но больше его внимание привлекает висящий над головой канат, зацепленный за перекладину крыши и смотанный у конца узлом, чтобы за него было легче держаться. За него хватаются, чтобы не свалиться, сигналят, чтоб остановить быка, но находится ему и иное применение. Гатор дёргает его, проверяет, крепче стискивает коленями шерстистые бока и потом даёт отмашку. Бык начинает двигаться — сначала едва-едва, потом всё набирая скорость — но Гатор к этому готов. Он приблизительно понял, как оно работает, пока наблюдал за Лорейн, запомнил амплитуду движений, скорость и то, как они меняются — ничего сложного, никаких особых сюрпризов. А уж когда он вычислит полный цикл… Гатор отпускает руки, вообще не держится. Подстраивается под ритм в моменте, вливается в него. Бык движется размеренно, волнообразно, по часовой — правда, меняет угол наклона. И когда тот становится совсем крутым, рога чуть не упираются в землю, Гатор делает, что задумал. Ухватившись рукой за канат над головой, он поднимается, перекидывает ногу и седлает быка задом-наперёд. Чуть присаживается, находя устойчивость, потом снова выпрямляется, почти в полный рост — и всё это без рук, только на одном ощущении равновесия…. А когда механизм под ним делает крутой вираж, вновь хватается за канат, практически удерживает себя в воздухе без опоры и позволяет быку под собой прокрутиться на 180 градусов, прежде чем усесться на него, как влитой, и занять то же положение, какое было вначале. Так он делает — с разными вариациями — не один раз. И ему нравится, ему правда нравится. Держаться в седле — то, что у него получается действительно хорошо. Пусть здесь оно неживое, пусть всего лишь имитация — Гатор-то учился на настоящем. Знает, каково это — прикасаться к животному, укрощать его, чувствовать его тепло, силу, злость, упрямство… покорность, когда оно решится тебе довериться… И это невыразимо. Лучшее ощущение, что он когда-либо испытывал в своей однообразной жизни. Он сосредоточен на движении, смотрит только перед собой, но слышит, как оживает рядом народ. Кто-то подначивает, одобрительно гудит, громко кричит в сложенные рупором ладони, слышно девчачье «й-и-х-а!» и мужской смех, кто-то хлопает… А когда время Гатора выходит, и он заканчивает своё представление — по-прежнему не держась руками, улавливая ритм всем телом — его ожидают настоящие аплодисменты. Ему приятно, он благодарно кивает, растягивая губы в улыбке. А потом легко спрыгивает с быка и возвращается обратно за столик. Там ему достаётся шквал внимания от девушек: они наперебой хвалят его, расспрашивают, где он так научился, восторженно галдят (господи, как легко их впечатлить) и только Билли молчит, наблюдает, откинувшись назад на своём стуле, но сто́ит Гатору посмотреть на него — отводит взгляд в сторону, будто мысли другим чем-то заняты. Гатор иного и не ожидал, он вообще в эту авантюру по дурости полез, а не для того, чтобы впечатлить кого-то (тем более Билли, да срать он наверняка хотел на все ковбойские выебоны), однако, когда их спутницы отвлекаются на болтовню, тот склоняется к нему и говорит тихо — так, чтоб они не услышали: — Ну молоток. Уделал девку. Гатор не понимает издёвка это или действительно похвала (с Билли вероятней первое), но отвечает честно: — Было бы чем гордиться. Ярко-голубые глаза близко, вот теперь смотрят пристально, когда Гатор слышит немыслимое: — Есть чем. Ему кажется, что он ослышался, однако Билли уточняет: — Если кто-то в чём-то хорош, я это признаю. Я ж не дебил какой-нибудь. Гатор замирает, пялится в блестящие, слишком яркие и близкие в полутьме глаза, а самому… стыдно. Стыдно за то, как его накрывает от этих слов — мальчишеской, глупой гордостью. Будто одобрение Билли ему нужно — будто он ждал, хотел его. Хотел вот этого признания, равенства, сплочения — словно они заодно, в одной когорте, стае… Принятия. Вот в чём Гатор нуждался. И это пипец как странно. Нелогично — ведь бо́льшую часть времени он сам себя уговаривал отвалить, не приближаться, уйти как можно дальше. Убеждал себя, что Билли придурок полный, мудила, чёртова заноза в заднице… — Я отойду, — говорит Гатор слишком резко и поднимается с места. — Где тут уборная? Последнее он адресует девушкам. — Вдоль танцпола и налево. Он идёт туда торопливо, как-то слишком быстро, а оказавшись внутри наоборот — останавливается, пока слышит позади щелчок закрываемой двери, и только потом делает шаг вперёд. Здесь темновато: повсюду деревянные панели, крашеные густым зелёным стены, только пара мутных светильников по сторонам от ряда кабинок и над большим зеркалом с умывальником напротив. Гатор приближается к нему, включает воду — холодную — а потом тщательно моет руки, прям скребёт мылом пальцы, словно он испачкался, от чего-то отмыться хочет. А когда выключает — пристально смотрит в зеркало, на своё отражение, опираясь о столешницу обеими руками, будто найдёт там что-то новое… С чего бы? Он прежний, такой, каким был всегда, ничего не изменилось. Ничего не изменилось… Он проводит мокрыми руками по лицу, стирая зудящее под кожей раздражение, мутность мыслей и усталость дня. Ведёт ладонями выше, приглаживает ими назад волосы и оставляет на затылке, замирает, прикрыв глаза — а потом, резко тряхнув головой, выпрямляется. С вызовом смотрит перед собой — адресуя его себе же — упрямо поднимает подбородок и выходит наружу. Билли с компанией на прежнем месте уже нет — они переместились к одному из бильярдных столов. Ну ещё бы! Лорейн тут в своей стихии: кий она использует не столько по назначению, сколько для того, чтоб себя во всей красе показать — то погладит его пальцами, то меж ног пристроит, то склонится с ним так, что сиськи из декольте чуть не вываливаются. Гатор терпит это безобразие сколько может, а потом не выдерживает и под предлогом покупки бухла удаляется к барной стойке. Там пристраивается на высокий стул, упираясь в нижнюю перемычку одной ногой, а вторую так и оставив для устойчивости на полу, заказывает себе и впрямь выпивку и, пока ждёт, со стороны наблюдает за игрой в бильярд, которая не игра вовсе. Скорей чёртова прелюдия — даже Альма свалила на танцпол на очередные пляски, почувствовав себя третьей лишней. Гатор опрокидывает стопарь выставленного для него какого-то пойла, морщит нос в раздражении и топает по полу подошвой берца. Смотрит на часы — одиннадцать скоро. Зашли, блядь, покушать. А Билли ваще не парится — лапает эту Лорейн за талию, нагибает, якобы удар показывая и бесстыже пристраиваясь сзади… Кобель херов… Он чо, реально собрался с ней ебаться? И где он будет эту девку драть — на заднем сиденье Камаро что ли?.. Ну уж хрен Гатор после этого в тачку полезет — триппера ему какого иль ещё какой дряни венерической не хватало. Хотя Билли до этого наверняка каких-нибудь шмар там драл — но то ж хрен знает когда, ещё до Гатора — в смысле, они не знались тогда, давно оно было… Бля, что за бред ему в голову лезет? Гатор кидает в себя вторую стопку. Он злится (причём на себя же), прикидывает, что ему делать и уже почти готов позвонить Тому, чтобы он приехал и забрал его из этой грёбаной жопы, в которой Гатор по своей же вине оказался, как засекает краем глаза движение около входной двери — кто-то новый пришёл. Кто, он не замечает до тех пор, пока пятёрка парней весьма паскудного вида не направляется в сторону бильярдного стола, за которым играет Билли вместе с Лорейн. Та в этот момент заразительно смеётся на какую-то его шутку, но сникает, стоит ей завидеть приближающуюся компанию. У Гатора нюх на говноворот, так что он слазит со стула и следует за компанией. — Это чё за херня? — слышит он ещё издали. Парень впереди, высокий и мрачно-недовольный, адресует это Лорейн. — Дэнни, милый… Су-у-ука-а-а-а… ну начинается — Билли, значится, чужую тёлку склеил. В принципе, ожидаемо. — Мы просто болтаем, ничего такого, — пытается она умаслить своего бойфренда. — Ничего такого, значит… — повторяет он с явной издёвкой, а потом командует. — Иди в машину. — Дэнни… — В машину, я сказал! — рявкает он и Лорейн послушно утекает в сторону, а потом и на выход. Билли, тем временем, наблюдает за всей этой драмой с неким любопытством и абсолютной невовлечённостью, будто он тут вообще ни при чём. — А с тобой ща разговор будет, — обещает ему Дэнни. Точней угрожает — что того ни разу не впечатляет. Вписаться за Билли так себе идея, но по-другому Гатор не сможет. И не потому, что частично он в этой заварухе виноват — ведь он-то эту девицу выбрал — а потому что принципы у него, чтоб их черти драли, такие. — Какие проблемы, парни? — пытается он втиснуться между местными и Билли миротворцем (чёрт, зря кобуру не пристегнул, как обычно, чтоб не привлекать лишнего внимания). — Мы просто отдыхаем. Никто не даёт ему пройти — наоборот, оттесняют подальше — а Дэнни смеряет долгим взглядом и выдаёт свою рекомендацию: — А ты, олень, гуляй отсюда. Пока рога не посшибали. А вот тут Билли оживает. — Слышь, ты ни мне, ни корешу моему не указывай чё делать, — несмотря на посыл тон у него удивительно мягкий, прям само дружелюбие. Дэнни этот становится ещё мрачнее. Он шагает к Билли близко, грудак к грудаку, смотрит на него сверху вниз (этот долговязый чуть ли не на полголовы его выше) и цедит: — Тебе никто не говорил держаться подальше от того, что не твоё? На рот Билли наползает издевательская ухмылка: — Да по ходу и не твоё. От такой наглости Дэнни как есть охуевает — весь спектр эмоций написан на его лице с крупными чертами, которое поначалу вытягивается, а потом зло кривится, выгибая вниз рот дугой и выдвигая вперёд массивную челюсть: — Ты тут чё, самый умный? — Да. Билли отвечает сразу, не размышляя. Это на миг заставляет Дэнни заподозрить неладное, задуматься, но думать это явно не его, так что почти сразу к нему вновь лепится осознание самоуверенной грубой силы, подпитанное численным превосходством, и он выдаёт садистски-довольно, с обещанием предстоящей расправы: — Не — самый тупой, раз припёрся в наш город, творишь дерьмо и надеешься, что это сойдёт тебе с рук. На что Билли лишь невинно округляет глаза: — Ко мне какие вопросы? — и тут можно было бы влепить «чувак, я не знал, что она занята» или «да я ни сном ни духом, она ничего не сказала», но это ж не для Билли, так что он выдаёт гениальное: — Я чо, виноват, что твоя тёлка шалава? Тут охуевает даже Гатор. — Ты мою бабу шалавой назвал? — Дэнни переспрашивает, будто не верит, что можно быть настолько долбанутым. Билли пожимает плечами, с готовностью поясняя: — Ну, если твоя баба в твоё отсутствие готова мутить с другими мужиками, то по ходу она и есть. Происходит невероятное — местный дуболом замирает и, кажется, готов дать заднюю — оттого, что видит перед собой. А видит он то, что совершенно не вписывается в его картину мира. Ведь всякий другой сказал бы себе — довольно, хватит. Всякий включил бы здравый смысл. Но в Билли его нет. В нём нечто другое — спрятанное под злокозненной маской пакостника, ненасытное, просящее ещё и он следует этому зову, готов бросить в его глотку, что потребуется. Хотя внешне хрен скажешь — стоит вон на расслабоне вроде как, лыбу тянет, а взгляд нехороший, изменившийся. Такой, от которого даже у Гатора меж рёбер скручивает. И всё же Дэнни игнорирует свой инстинкт самосохранения. — Хера ты к ней полез? — гнёт он свою линию. — Я? — Ты. Билли смотрит на стоящего напротив него парня насмешливо, издевательски оскалившись: — Дак она особо и не сопротивлялась. Он приподнимает брови, вкрадчиво интересуясь: — На это сказать нечего? — Есть чего, — подаётся Дэнни вперёд, прямо-таки нависает над Билли. А тот склоняет голову набок, как любопытствующий пёс, рассматривает его неспешно, внимательно, словно они тут приятельские разговоры за жизнь ведут. — Не-а, — тянет Билли. И постепенно гасит улыбку: — Ты ж сам всё знаешь. Не первый раз небось?.. — он цыкает почти сочувственно. — А ты всё за неё держишься. Ходишь за ней, проверяешь, в телефон лезешь наверняка. Рыло за неё кому-то чистишь. Мне вот собрался морду подрихтовать, что само по себе очень плохая идея. Тон Билли низкий, неторопливый, полный того спокойствия, с которым он нож в пальцах крутит, а потом в цель вгоняет. — Если верность твоей бабы держится только на твоём присмотре, то хуёвые у меня для тебя новости, — сообщает он. Смотрит прямо в глаза напротив и есть в нём нечто такое, от чего у самого Гатора сосёт под ложечкой и приходится сглотнуть муторное тошнотное чувство, пока Билли говорит приятельски, как-то даже душевно: — Имей яйца, кинь её — вот прям щас, у тебя отличный шанс. Иначе жизнь твоя превратится в говно. Так и будешь бегать, трястись, огребать от неё унижений — а если нет, то ждать их. А когда появятся мелкие будешь гадать — мои, не мои? — и всё смотреть на них, искать с собой сходство, с ней, друзьями своими, знакомыми… С неё ж станется тебе чужого в подоле принести. И ты возненавидишь мелкого ублюдка — за её предательство, за свою слабость — и превратишь его жизнь в ад. Потому что кого ещё, если не его? Ей-то хоть ссы в глаза… — Билли делает паузу, но взгляд не отводит — холодный, немигающий, стылый. Мысль всё же завершает: — А может, к тому моменту она и свалит, оставив тебе щенка на дрессировку. И ты уж постараешься: таких — выблядков — надо держать в узде, построже с ними. Вот сейчас он вновь тянет рот в ухмылке — приторно-мягкой, ласковой: — Но знаешь, что? — нихуя у тебя не выйдет. Он так и останется выблядком, которых только б отстреливать. Наверное, Билли задел что-то в этом парне… хотя о чём речь — конечно задел, да в самое яблочко попал. Наверняка так всё и есть — гуляет эта Лорейн по чёрному — оттого лицо парня меняется, становится острым, раненым. — Ты с башкой, блядь, ваще не дружишь. Вали отсюда, пока можешь, — бросает он сбивчиво, хрипло. — Я сам решаю, что мне делать. — Ты глухой? Я сказал — вали, — тычет Дэнни пальцами в чужую грудь. Больша-а-а-я ошибка. Билли выглядит, как само спокойствие (но это дохрена обманчиво), когда медленно смаргивает, так же вздыхает и произносит обыденно, с неохотой: — Ещё раз меня тронешь, и я сломаю тебе руку. Для всякого мужика прилюдное унижение — худший позор, а Дэнни в его же говно макнули прямо перед его корешами. Чего, конечно, задетая мужская гордость вынести не может. Большая ладонь толкает Билли в грудь: — Нахуй ид… Конец фразы тонет в захлёбывающемся выдохе, когда Билли врубается лбом чуваку в переносицу, а коленом в бедро, хватает его за запястье с плечом и красивым плавным захватом укладывает мордой на бильярдной стол. Дружки его пытаются было рыпнуться, но морда вдавливается в зелень сукна чуть сильнее, отчего оно пачкается льющейся из носа кровью. — Ах ты гнида… — раздаётся гундосое, забитое. Запястье подкручивается ещё на немного. — Больно, сука! — парень почти скулит. Билли улыбается ему, хоть тот его и не видит и, склонившись ниже, доверительно говорит на ухо: — Не, ещё не больно. Резким движением Билли выворачивает Дэнни руку до мерзкого хруста, действительно ломает, отчего он взвывает и, когда его отпускают, медленно ползёт на пол, баюкая висящую как плеть конечность. Возвышаясь над ним, Билли произносит ровно, будто только что в бильярд играл, а не махач устраивал: — Я ж обещал. А я всегда выполняю обещания. На него уже несётся вся гоп-компания и Гатор было рыпается в ту сторону, чтобы подсобить Билли, но тому помощь не требуется от слова совсем. Основание ладони он впечатывает в лицо первого и тут же с размаху, на манер пощёчины лупит по нему ребром — только внешней стороной, завершая это пинком в живот. От него парень улетает, влепляется в стену и по ней соскальзывает, не в силах встать. Занесённый кулак второго Билли перехватывает, попросту ловит, как в бейсбольную перчатку мяч, и уже своим кулаком резким хлёстким движением бьёт пониже запястья — опять же, его ломая. В этот момент его сносят остальные двое, бьют в живот, печень, метят в челюсть, но Билли отпихивает одного коленом, потом резким толчком ноги практически отбрасывает в сторону и уже после втаптывает рифлёную подошву в щиколотку того, кто пробил ему в печень. А когда парень согинается — снизу-вверх прочёсывает по его челюсти выставленным вперёд локтем с такой силой, что башка его отлетает назад, как у тряпичной куклы. Он теряет равновесие, валится и уже больше не поднимается, держась за разбитое лицо руками. Всё происходит в какие-то доли секунды — так быстро, что Гатор и опомниться не успевает. К последнему из компании Билли разворачивается плавно, чётко, с доведённой до автоматизма пластикой, будто он долбаный Терминатор какой-то — и в нём ровно столько же от человеческого, когда он начинает идти на него — несмотря на то, что тот выставляет вперёд руки, демонстрирует, что сдаётся… …но Билли плевать. Он продолжает надвигаться на него, держа на губах ласковую страшную улыбку и вот тут Гатор оттаивает, кидается к нему — хотя сам не понимает, зачем. Ему срать на этого чужака — да пусть бы из него всё дерьмо выбили, какая разница — но отчего-то Гатор пытается не дать этому случиться, встать у Билли на пути, остановить его… Успокоить. Тот поначалу будто не замечает его присутствия, продолжает идти вперёд, причём тараня Гатора, заставляя пятиться, протаскивая его назад собой, оттесняя в сторону — но он не отступает. И они всё -таки останавливаются, стоя плечом к плечу. — Довольно, — произносит Гатор тихо. Пытается достучаться до Билли. Не выходит. — Хватит, — просит он, осторожно кладя ладонь ему чуть повыше груди, удерживая его. И снова повторяет ещё тише: — Ну хватит… А потом ползёт вверх, по сгибу плеча и шеи, устраивает ладонь на ней, сзади, чувствуя кончиками пальцев выступающие позвонки и тепло кожи. Почти шепчет, пребывая так близко, что мог бы коснуться виском виска: — Билли, не надо. Бритый ирокез щекочет пальцы, их тыльную сторону накрывает мягкость волос, ноздри забивает запах влажной кожи, терпкого пота, тестостерона… озона. От Билли шарашит так, что под ладонью колет — будто под ней ток, электричество и Гатор влез в него, подключился, попал. Оттого и его потряхивает, жжёт, прям-таки коротнуло — он не может разорвать это, отпустить, оторваться. Так и стоит, удерживая Билли от глупостей, подле себя — чисто по-братски конечно же, как один пацан другого… В чувство он приходит, когда раскиданные по полу местные начинают шевелиться, подниматься, а остальные заинтересованно подтягиваться ближе. — Пойдём, — коротко рубит он. Хватает со стула куртки, направляется к выходу и с ним Билли, но перед этим он задерживается перед пытающимся встать Дэнни — чтоб с замаха вбить под рёбра тяжёлым ботинком. Так, что того подкидывает и снова валит лицом в пол. — За причинённые неудобства, — поясняет Билли. Они выходят на скудно освещённую парковку, быстро идут к машине, Гатор на автомате проверяет наличие камер и прикидывает, что надо б потом позвонить в управление шерифов, узнать, что и как, если начнётся замес попробовать разрулить ситуацию своими силами. Они уже у Камаро, он берётся за дверцу, открывает её, но замечает, что Билли стопорится. — Ну всё, погнали, — подгоняет Гатор. А потом смотрит туда, куда устремлён взгляд Билли. Около массивного Форда-пикапа стоит Лорейн — нервно курит, сложив на груди руки. Надо же, какая послушная — теперь, когда благоверный прописал ей люлей. — Погодь, — говорит Билли. Идёт назад, открывает багажник, достаёт оттуда биту и вместе с ней направляется в сторону Лорейн. У Гатора нутро сводит — чёрт, неужели он девчонку отмудохает? — и он уже думает было вмешаться, но девка Билли мало интересует. Перехватив удобней ручку, он примеряется, широко замахивается и под женский визг с силой лупит по лобовому стеклу Форда, покрывая его паутиной трещин, разбивая его вдребезги. А потом методично расхреначивает фары одну за одной — передние, задние… Только потом он забрасывает биту на плечо и, словно ни в чём не бывало, шагает обратно. — Вот теперь всё, — кидает он её обратно в багажник. Билли идёт к водительскому месту, садится на него, забирает с панели свои любимые Marlboro. Верная Zippo всегда рядом, так что он поджигает сигарету, которую вытряхнул из пачки, глубоко затягивается и только потом засовывает в замок ключи, заводит Камаро. Его движения без суеты, плавно-выверенные — кажется, что он спокоен… но это не так. Гатор видит изнанку, спрятанную под человеческой шкурой: правду, доступную не всем — осатанелого, бешеного пса, но — что еще более страшно — это своё бешенство обожающего, им одержимого… Свободного — да, наверное, так Билли себя чувствует, срываясь с цепи и выпуская вовне свою ярость, ненависть, доселе запертое зверство. Едкий сигаретный дым наполняет салон, но он начинает рассеиваться, стоит Камаро стартануть, оставляя позади парковку, разбитую машину и плачущую около неё Лорейн. Окончательно он улетучивается, когда они выезжают на шоссе — его уносит сквозь открытое окно врывающийся в кабину ветер. Билли вновь затягивается, врубает какой-то жуткий музон, дерущий слух металлом, а Гатор вроде как безучастно отворачивается к окну. Полная, низко висящая над дорогой луна ухмыляется ему чистым, мертвенно-бледным светом. ***