The heart wants what it wants.

*** — …да, заказ подтверждён. Вот ключи от номера. Ночной администратор мотеля, сидящий за высокой стойкой, протягивает их через неё и недовольно пялится сквозь толстые линзы очков на Гатора, когда тот их не берёт. — В смысле? –дёргается Гатор. — Номер один? Администратор издаёт тяжёлый вздох. — Резервировали один. Ваши друзья уже оплатили, — его рука настойчиво пододвигается ещё на дюйм ближе, призывая-таки взять ключи. Не, это совсем никуда не годится. Одно дело груз сопровождать или тусоваться вместе где-нибудь, и совсем другое лезть на личную территорию друг друга. Нафиг надо — он и так еле выдержал день с этим чокнутым, подхватившим бешенство, да так его и не вылечившим, а теперь ещё и спать с ним?.. Ютиться в одной комнате с… Гатор кидает взгляд на стоящего рядом Билли, а тот ещё более невозмутимый и наглый, чем обычно. Хотя, казалось бы, это невозможно. Ну уж нет. — А они где? — Гатор принимает самое очевидное решение — он свалит к своим парням и дело с концом. Переночует с Томом. Впрочем, сейчас он готов и с Эннисом разделить комнату, хотя тот храпит, как дизельный тягач. Держать ключи работнику мотеля надоедает, и он кладёт их на стойку. После чего отвлекается на свой компьютер, что-то там проверяет и выдаёт: — Двадцать пятый и тридцатый номера — но они трёхместные и все кровати заняты, — предвосхищает он затею Гатора заселиться по-тихому. Вот же гадство. — Дайте одноместный. Какой-нибудь. Взгляд сквозь толстые линзы сонный, усталый, но гораздо больше в нём раздражения: — Могу предложить… — снова щелчок по клавиатуре компьютера. — Пара двухместных осталась, но утром в них заселение. Или самый большой на втором этаже, его мы держим для новобрачных — там кровать с массажем на несколько режимов, джакузи, зеркала — но стоит он в три раза дороже. Его брать будете? Ещё лучше — теперь фигня в лучших традициях кино для баб… Они что, в сраном ромкоме каком-нибудь? Что за клише дерьмовое? — Чё ты так паришься? — наконец подаёт голос Билли. — Не парюсь я. — Нет, паришься. — Я не… Гатор на миг прикрывает глаза — боже, дай ему сил! — Тогда чего пристебался с этим номером? — вопрошает Билли. И как бы так ему объяснить, что компания его для Гатора весьма стрёмная, обременительная и на нервы давящая? Что от неё то дыхалку спирает, то кишки крутит и постоянно ощущение напряга, какого-то метания дурацкого, предчувствия нехорошего — ну а как иначе, если каждый раз, стоит Билли появиться на горизонте, происходит какое-то дерьмо, в котором Гатор невольно участвует на первых ролях… — Ладно. Пофиг. — Сразу бы так, — подхватывает Билли со стойки ключи и направляется к выходу. Делать нечего — Гатор плетётся за ним сквозь стеклянные двери. — Лицо поприветливей сделай. А то выглядишь так, будто я тя под стволом веду, — оборачиваясь через плечо, бросает Билли. — Скорей под ножом, — поправляет его Гатор и напоминает: — Огнестрел это ж не твоё. В ответ ему летит ехидное, приправленное белозубой улыбкой: — Не ссы — я не кусаюсь. Если не попросят. Опять эти его шуточки ниже пояса. — Я просто привык один, — произносит Гатор без настроения. И поясняет, будто этого недостаточно: — Сам по себе. Улыбка сменяется ухмылкой с примесью коварства: — Одну ночь потерпишь. Ага, одну ночь… Да у Гатора терпелка и так постоянно на волоске — он в жизни не испытывал столько напряга, как с этим придурком. У него вообще хоть друзья есть? Потому что очень смутно представлялось, что есть на свете люди, добровольно согласившиеся на присутствие Билли в своей жизни. Гатор вот бы не стал. Точно не стал… — Где этот чёртов номер? — оглядывается Билли. Они идут по территории мотеля вдоль его вытянутого здания на два этажа, большие проёмы окон которого в основном темны, светятся лишь несколько — поздно уже, как-никак. Тут же рядом припаркованы машины — они и темнота мешают рассмотреть таблички с цифрами номеров. — Думаю, за углом направо, — высчитывает Гатор. В его сторону неожиданно летят ключи, но он ловит их связку. — Ты иди, а я к своим загляну. Перетереть кое-что надо, — сообщает Билли. Пару секунд Гатор провожает взглядом его удаляющуюся спину, а потом возобновляет движение. Обходит парковку и стоящие на ней машины, заворачивает за угол и на этом коротком аппендиксе на несколько номеров, выходящим на какую-то пустошь, он находит нужный. Отпирает дверь, заходит в его тёмное нутро и ищет выключатель, а когда находит, то осматривается. Безликие бежевые стены, жёсткое ковровое покрытие, пропитанное бытовой химией и пылью, вытертое в некоторых местах до лысого, две кровати с покрывалами в каком-то цветочном принте (почему непременно цветы?.. каждый, блин, раз), тумба между ними, комод под большим зеркалом, стол, пара похожих на грибы ламп и ванная — стандартный набор для так себе уровня мотеля, в котором ты из нужды останавливаешься только на переночевать и вряд ли уже потом вернёшься. Минимум комфорта — место для кочевников, людей особо не притязательных. Свет ещё тут какой-то дурацкий, раздражающий — висящая на шнуре лампа в закутке около ванной выхватывает ярким круг потолка, режет зрение, так что Гатор выключает её, как только добирается до гриба светильника на прикроватной тумбочке: а вот так, в мягкой полутьме, уже гораздо приятней глазу. Он останавливается между кроватями, осматривает одну, потом другую и выбирает ту, что слева, ближе к окну. Заявляя о своём выборе, кидает туда кепку, а затем и бомбер, но устраивается не там, а за столом, бросает на него свои пожитки — кошелёк, ключи, телефон, вейп. Прикладывается к последнему, делает несколько тяжек. Раздумывает. Потом берёт телефон и набирает знакомый номер. — Финч, здарова, — говорит он после долгой череды гудков. — Мужик, у тебя совесть есть так поздно звонить? — возмущается напарник. — У тебя ж ночное сегодня. Раздаётся несчастный вздох: — Сука, высчитал… И что? — Дело есть. — А чё ко мне? — голос Финча не столько возмущённый, сколько страдающий. — Батя твой больше не решала? — Это для меня лично. Понял? Финч тут же серьёзнеет: — Ладно. Чего у тебя? Ответ у Гатора готов: — Глянь по базе поступило ли чего сегодня вечером по соседнему округу, где мы границу пересекли. Вызовы, оформления, порча имущества, обвинения в причинении… ну короче, сам знаешь. Слышен скрип кресла с креном набок, на котором обычно сидит Финч, и потом уже его: — Время займёт. — Знаю. — Отпишусь тогда. — С меня причитается. Ещё один горестный вздох такой долгий, что становится паузой. — Если б ты и вправду отдал то, что с тебя причитается, Тиллман, я б стал грёбаным миллионером, — бурчит Финч, прежде чем положить трубку. Гатор не может сдержаться — улыбается. Затем откладывает телефон и откидывается назад, выгибая уставшую шею. Он делает ещё несколько тяжек, неспешно выдыхает густой пар, пока смотрит в окно номера на асфальтированный кусок узкого проезда, где нет ни одной машины и вообще никакого движения, Народ наверняка спит и хорошо б тоже завалиться в постель, вот только сна ни в одном глазу. Нервяк этот, чтоб его — после драки и из-за Билли, его присутствия. Подначек постоянных, подколов, будто они не могут просто общаться, просто говорить, как обычные люди и вместо этого ведут себя, как… А на вариантах-то Гатор и стопорится. Враги? — точно нет. Билли ему не за что ненавидеть, не за что желать зла, он ничего ему не сделал. Если так уж посмотреть, всё ровно наоборот — Гатор, точнее его отец, подставил Билли, пошёл на подлость всего лишь ради забавы. Более того: приказал прострелить башку — и Гатор ведь сделает это, он всегда был верной рукой отца, не перечил ему ни в нём, соглашался на любую грязную работу. Знай это Билли — что пока он с Гатором, он ходит с дулом у виска — как бы относился к нему?.. Объективно, он имел бы полное право на ровно то же — перерезать Гатору глотку… Вот только он не знает. Но тогда, если отмести это, что ещё остаётся? Соперники? Гатору с Билли делить нечего. Он и не собирался соревноваться, выяснять, кто из них круче, быстрее, выше, сильнее… Пока это не поощрил отец. Гатор не хотел тупо бодаться, лезть на рожон, устроить пресловутую смертельную битву один на один в круге огня, он хотел… Наверное — понять. Чего в Билли есть такого, что делает его… ладно, Гатор не будет скатываться в патетику, так что просто скажет — необычным. Выбивающимся. Не таким, как все. И когда б он понял, он хотел бы этому (охренеть как неприятно признавать) научиться. Сделать собственным навыком, частью себя. Хотя это так странно — желать, чтобы часть другого человека принадлежала тебе, была в тебе. Впрочем, многие зовут это тривиальной завистью. О’кей, тогда единственный оставшийся вариант — друзья. Но тут, блядь, смешно смеяться. Никакие они с Билли не друзья и даже не приятели и даже не… Гатор выдыхает через ноздри густую струю и трёт пальцами переносицу — чёрт, так и мозги сломать недолго. И вообще — поздно уже. Он перемещается на кровать, откидывается на её деревянное изголовье, растекается по ней в усталости безвольным телом и пялится вперёд в каком-то ступоре. Сидит так какое-то время и только потом медленно стаскивает с себя худи — ну не одетым же спать. Остаётся в майке, которую б поменять — день в дороге, как-никак, да ещё эти танцы ковбойские, на которых упрел весь… Да, завтра так и сделает. Он же взял с собой запасную? Надо в сумке пошарить… Телефон загорается уведомлением и Гатор берёт его, проверяет — сообщение от Финча. Отлично — никаких заяв. Значит, деревенщины решили обойтись одной больничкой. Билли чист… На улице слышен шум, дверь дёргают, потом открывают и на пороге объявляется первопричина забот Гатора. — Что, устроился? Забросив ногу на ногу, Гатор окидывает пространство унылым взглядом и выдаёт свой вердикт: — На несколько часов сойдёт. — Ты глянь какой чистоплюй, — Билли шагает сразу к столу у окна. — Ещё один пункт к остальным моим достоинствам, за которые ты проникся ко мне столь глубокой симпатией, — изображает Гатор полную обманчивой приветливости улыбку. — Мелочишься… — отвечает ему Билли такой же. — Давай уж сразу любовью. Гатор фыркает — очень слабо представляется, к чему бы Билли мог на этом свете не то что испытывать любовь, хотя бы быть привязанным. — Но мне ты точно возрадуешься, — демонстрирует тот в руках пакет. — Для нас жратвы взяли. Хочешь? — А чё там? — Рёбрышки барбекю. Сказали охуенные. Надо быть дураком, чтоб отказаться. — Давай. Налупаситься острым на ночь так себе идея, но перекус в ковбойском баре растворился во времени и дерготне, да и когда ещё они смогут попробовать ту самую хвалёную еду Полин? Гатор встаёт с кровати, идёт к столу и ныряет в пакет, который оставил Билли. Извлекает оттуда боксы с едой, пластик в целлофане, салфетки бумажные, расставляет всё это. Вновь заглядывает внутрь с уважительным: — Ты и пиво взял. — Оставь пару банок, а остальное кинь в холодильник, — бросает Билли, пока снимает куртку. Он выкладывает на стол из её карманов свои вещи рядом с вещами Гатора — всё то же самое, только вместо вейпа настоящие сигареты с воткнутой в них зажигалкой. Садится на один из стульев и тянется к пиву. С шипеньем открывает его и пьёт, покрутив шеей сначала в одну, потом в другую сторону. Слегка кривится, выгибаясь, с неохотой потирает ладонью бок — точно же, ему по печени вдарили, так что наверняка синяков не миновать. Хорошо, что рёбра целы. — Ты в порядке? — спрашивает Гатор. В ответ ему кидается невнятное «м-гм». Он уже наполнил холодильник, так что возвращается за стол и устраивается рядом с Билли. Забирает со стола банку, вскрывает её и делает долгий глоток, промывая алкоголем горло, прежде чем интересуется: — Обезбол не нужен? — У меня свой обезбол, — демонстрирует Билли пиво. Ну ещё бы — выносливость его была очевидна ещё в процессе мочилова, когда двое его мутузили, а он даже не поморщился. Гатор наверно б взвыл, точно потерял концентрацию, а этот как рубился, так и продолжил, будто и не чувствовал ничего. Его терпимость к боли была поразительной — наверняка махался не сосчитать сколько раз, натаскал себя в драке. Такое приходит только с опытом и количеством полученных ударов. Тупо набивается. — Насчёт произошедшего… — А что насчёт него? — резковато говорит Билли. Преображается — никакого шутовства, на лице деланное безразличие, но Гатор эту повадку знает — держать морду кирпичом во что бы то ни стало. Сам таким грешит. — Ничего, — гасит он, вновь отпивает. — Просто хотел сказать, что там порядок. Обвинений тебе никто не предъявлял и вряд ли будет. Билли молчит какое-то время, потом отставляет пиво, берётся за свои Marlboro. Выуживает оттуда зажигалку и сигарету, последнюю суёт в рот: — Как я понимаю, за дело взялся помощник шерифа округа Старк. — Не благодари. — И не думал. — Как я и предполагал, — Гатор и впрямь не ждал иного. — Говорить «спасибо» ты явно не приучен. Билли поджигает сигарету, глубоко затягивается. Не вынимая её изо рта выдыхает клуб сизого дыма и слегка щурит один глаз, когда тот попадает в него: — А ты чего ожидал? Что я тебе на шею кинусь? — он смотрит на Гатора лениво, с проступающим сквозь спокойствие подозрением: — С чего ты вообще мне помогаешь? Если б Гатор знал ответ на этот вопрос… — Если честно — сам не знаю. Наверно, потому что оказался сопричастным, — он крутит в руке банку, которая легонько похрустывает под его пальцами, завершает: — И потому что могу. — Скажи ещё, что я тебе нравлюсь, — вот теперь Билли вынимает изо рта сигарету и выдыхает ровную струю дыма вверх, не отводя при этом цепкого взгляда от Гатора. — Губу-то не раскатывай. Банка в руке тёплая, наполовину пустая и хрупкая — жестяная оболочка поддаётся, стоит на неё сильней надавить. И Гатор давит в странном неуютном напряжении, которое вечно возникает, когда Билли рядом: — То, как ты поступил… — …я бы повторил снова, — режет Билли без колебаний. — У меня нет привычки сожалеть о том, что я делал. Или ещё сделаю. Гатор хмыкает: — Знаешь, я догадался. — Прикидывает, стоит ли разгонять дальше тему и всё ж говорит — уже серьёзней, медленней: — В том, что ты сделал сегодня в баре, что сказал… была жестокость — чистая, без какой-либо пощады, когда добиваешь до конца — но было и что-то… — Найти верное слово не так-то просто, но он пытается. И, наверно, находит: — Честное. Кончик сигареты алеет, когда Билли снова затягивается — так глубоко, будто за раз хочет её выпалить — а потом проговаривает: — Обычно люди считают такое проявлением зла. Он выпускает дым своей драконьей замашкой через нос, отклоняется назад, оставляя руку с горящей сигаретой на столе и с любопытством — тем самым, которым отличаются живущие лишь инстинктами животные — спрашивает: — Думаешь, я злой человек? Гатор хочет ответить честно, как чувствует, потому говорит: — Да. И тут же добавляет: — Но злой не значит плохой. — Разве? Гатор берёт паузу, словно сомневается, но на самом деле он пытается собраться с мыслями, прежде чем объяснить. — Злость она ж не на ровном месте. Откуда-то она берётся. Ты же не полез к тому придурку сам, не начал первым, а ответил на его предъявы. Предупредил даже. Ты, блядь, вообще ни при чём был, если так посмотреть, не было в том твоей вины — так что вроде как справедливо всё было, по понятиям. А что потом палку прегнул — ну дак, сами виноваты, надо было соображать, куда лезешь. Билли тянется вперёд, с особой неспешностью сбрасывая пепел в стеклянную пепельницу, стоящую на столе: — А как же «непротивление злу силой», «подставь другую щёку» и остальные заповеди твоего папани, которыми он так щедро со всеми делится? Гатор усмехается: — Так-то оно так, но тогда б нас размотали по тому бару в ошмётки. — В точку. — Билли указующе тычет в его сторону рукой, в пальцах которой зажата сигарета, прежде чем снова откинуться на свой стул: — Однако каждый, кто там был, назовёт меня мудаком и уродом. — Да — потому что они нихрена не знают, — фыркает Гатор, не скрывая презрения — он с такими по работе и жизни сталкивается чуть ли не каждый день. — Увидели, как ты их согражданам навалял по первое число, да ещё и с членовредительством — значит, ты враг. А что там, чего, почему, кто ты, блин, и откуда вообще замес пошёл — им насрать. Билли медленно выдыхает, опираясь предплечьем о подлокотник и покручивая меж пальцев жёлтый фильтр: — Люди не любят разбираться. Лезть глубоко, думать, — пепел срывается, падает прямо на ковролин. — Зато они любят смотреть, как пускают кому-то кровь. В забавном жесте любопытства он склоняет голову набок, когда спрашивает: — Тебе понравилось? — Что? — Смотреть. Врать тут абсолютно бессмысленно: — Чёрт, ты был хорош. Билли медленно расплывается в зубоскальстве, от которого тянет стылым холодом: — В этом я всегда хорош… Ну а ты? — Я? Наклон головы становится чуть ниже, а усмешка — шире: — Скажи ещё, что «Глок» используешь только в служебных целях и оптику ни разу в руках не держал. — Держал. — И? — Самый высокий процент попаданий в о́круге. — Во-о-о-от. Светлые глаза сужаются в мягком прищуре: — Что чувствуешь, когда в прицел смотришь? Гатор берёт для себя время, отпивает из банки пару глотков, вспоминает, а когда ставит её обратно, произносит: — Азарт. Силу. Кайф. — Свободу, — озвучивает ещё одну правду Билли. — Особенно, когда жмёшь на курок. Гатор соглашается, кивает. Билли отвлекается, тянется к столу, сбрасывает выжженный пепел с какой-то особой тщательностью. Наблюдает за своими действиями, пока разъясняет: — Нож в этом плане ближе к телу — к тому, куда всаживаешь. Здесь иной уровень близости, почти интим — глаза в глаза, выдох к выдоху — иные трахаются с меньшим энтузиазмом. А тут всё рядышком, горячо, сладко — именно так пахнет свежая кровь. Не железом, не металлом — сладостью. Присутствием смерти, которую ты привёл своей рукой. И чистотой души, которую с собой забрал. Он поднимает глаза на Гатора — голубые, яркие, с такими длинными и чёрными ресницами, какие только у детей: — Охота — вот что нам всем время от времени нужно. Освобождать себя. Иногда уходить в лес, чтобы убивать. Он улыбается очень мягко, когда поясняет: — Я про животных, конечно. Дым от сигареты поднимается между ними сизой витиеватой струйкой, тянется к потолку, а кончик едва заметно алеет — словно крохотный костёр, единственный доступный им здесь огонь, который они могут разжечь. Билли удерживает сигарету очень долго — как и взгляд Гатора на себе — неторопливо подносит к губам, а потом вытягивает из неё остатки жизни, выжигает до фильтра — и уже тогда гасит окурок в пепельнице, туда же его бросает. Берёт пиво, прихлёбывает, а после с невозмутимым видом тянется к одному из боксов с едой. Вскрывает его и по комнате тут же распространяется пряный запах мяса. — Давай есть, что ли. Возразить на это нечего, так что Гатор тянется к своей доле, снимает крышку и оказывается окружён соблазнительным ароматом специй — копчёной паприки, тмина, чёрного перца — и сладковатого томата. Соус покрывает мясо красивым тёмно-бордовым глянцем, почти как запёкшаяся кровь, но выглядит оно безумно аппетитным, так что Гатор не дожидается, хватает его прямо руками. И с первой же пробы понимает — охрененно вкусно. — Блин, парни оказались правы, — довольно бурчит Билли, двигая челюстями. — Точь-в-точь как домашняя еда. — Это лучше домашней еды, — крепкие зубы легко перемалывают хрящ. — В охуеть сколько раз. — Ну ты загнул. Хватнув пиво грязными пальцами и оставив на жести жирный след, Билли шумно глотает, а потом отставляет банку в сторону: — Не знаю, что там ешь ты, а моя обычная жратва далека от идеала. Готовлю в основном я — и то, если время бывает. Обычно закидываюсь полуфабрикатами. Гатор сразу вспоминает: — Точно, твой отец говорил, что вы вдвоём живёте. Билли это не комментирует, продолжает есть, откидывая в сторону обглоданную первую кость. Холодней как-то стал, что ли — и чтоб разрядить обстановку Гатор решает сказать то, что в общем то, известно всем и каждому: — А у моего бабы постоянно менялись. Не успел я ко второй мачехе привыкнуть, как на её место пришла третья, которая сейчас — и она, кстати, ничё так готовит, умеет всякое. Эта задержалась: понравилась ему, вписалась — в основном потому, что у неё самой папаша из ополченцев двинутых. Потом сестёр моих родила. — Гатор вспоминает близняшек, одетых в одинаковые платья, ёжится — ей богу, до сих пор не научился их различать. — Мелкие ещё, не особо им завидую — в нашей семье лучше родиться с членом. Напряга меньше. Билли продолжает увлечённо есть, когда спрашивает: — Точно меньше? Гатор невольно замирает — неужели так очевидно, насколько отец его прессует? Но держать морду кирпичом умеет не хуже Билли: — Так я тебе сразу все семейные секреты и выложил. — Пфф… тоже мне секрет. От твоего бати за милю прёт патриархатом с выбитыми на костях членов его семьи библейскими ценностями. — Твой от моего особо далеко не ушёл, — напоминает Гатор. — Согласен. В сторону отбрасывается следующая кость, а жесть ломко хрустит под пальцами, когда банка опустошается до конца. — Зато ты своему отцу соответствуешь, — Гатор прикидывает приступить ли ему к следующему куску или сначала сходить взять пиво. В итоге он решает сделать последнее. — В чём? — летит ему в спину. — Во всём, — он очень надеется, что в его голосе не слышно ноток зависти. — Ну, в главном точно — в его ожиданиях. Холодильник зажигается тусклым светом, когда его открывают, из него тянет немного затхлостью, смешанной с чистящим средством и запустением, но хранить тут ничего кроме пива никто не собирается. Последнее стоит на самой верхней полке — красно-белый Budweiser. — С чего ты это взял? — Блин, ну потому что ты… это ты, — оборачиваясь назад и удерживая дверцу холодильника, бросает Гатор так, словно почитает за глупость объяснять очевидное. — Воплощаешь всё то, о чём мне мой отец каждый, сука, день талдычит. Так что твой обязан тобой гордиться. Билли цыкает, оглаживая языком верхний резец, будто там застряло мясо. Дёргает в том же месте губой и бросает: — Не угадал. — Да ладно. Тоном философа Билли проговаривает, примеряясь к последнему куску рёбрышек: — Все когда-то кого-то разочаровывают. — Ты? — поднимает удивлённо брови Гатор. Он забирает с полки банки, хлопает дверцей и возвращается обратно, садится за стол, одно пиво оставляя себе, а второе пододвигая Билли. Смотрит на того неверяще, пока крутит в руках банку, царапает ногтем большого пальца язычок открывашки, играет с ним, а потом всё же поддевает, оглашая резким шипеньем тишину комнаты. Проговаривает с гримасой сомнения: — Да не может такого нахрен быть. Билли тем временем отхватывает здоровенный кусок, шумно прожёвывает его челюстями, а когда сглатывает, хмыкает: — Мне приятно твоё восхищение, ковбой. Однако и тебя я вынужден разочаровать. — Но ты же… Как бы так объяснить свою степень офигевания? Да Билли же просто золотой стандарт, сборище всех тех качеств, которые поощряются в их среде и выводят тебя на первое место: качок, боец, заводила, лидер, любимец женщин (вряд ли детей) и однозначно показательный пример для подражания — стопудово Билли мог бы быть тем самым «сыном батиного друга», которого упоминают при каждом удобном случае и на которого хорошо б равняться. Выкручивая кость из шмата мяса и сухожилий, Билли зачёрпывает последним соус и, прежде чем отправить всё это в рот, говорит отстранённо: — Он полагает, что мне не хватает дисциплины. По его меркам я слишком быстро отбиваюсь от рук, — соус капает, стекает на пальцы. — А ещё слишком изнеженный. Весь в… — Билли запинается, а потом всё же заканчивает: — Мать. Вот теперь он отправляет свою добычу в рот, кидая кость к остальным, сложенным горкой, и не замечает, как же бьёт последнее Гатора — потому, наверно, что тот этого никак не ожидает. Настолько, что не может удержаться от ответного признания: — Мой мне то же самое говорит. Билли молчит, жуёт, не поднимает на Гатора глаз. По очереди вылизывает тёмно-бордовые потёки от соуса барбекю на указательном и большом пальце, как вдруг задаёт вопрос — всё так же не глядя: — А ты её помнишь? В груди сразу начинает тупо и тяжело бу́хать: — Смутно. Она ушла, когда мне не было десяти. А твоя? Билли берёт салфетку, чтобы вытереть пальцы: — Чуть раньше. Гатор забирает банку пива, прикладывается, всё пьёт и пьёт из неё, пьёт и пьёт — до тех пор, пока не становится уже тошно и горечь не забивает послевкусие настолько, что кроме неё ничего не остаётся. Он не понимает, почему говорит об этом с Билли — наверно, потому что чувствует, будто ему сказать можно. Они ведь в одном положении, он поймёт. Когда-то же — хоть раз — Гатор может это сделать. — Когда отец мной недоволен, он постоянно вспоминает её, — озвучивает Гатор то, что его больше всего терзает, но что он знает, как оправдать: — Заслуженно, впрочем — она же его кинула. Он коротко дёргает уголком рта в рефлексе подавленной злости: — Нас. Билли наблюдает за ним непроницаемым взглядом, пока протирает в последнем жесте пальцы, а потом избавляется от истрёпанной салфетки, бросает её белый саван в полную костей коробку и говорит совершенно ровно: — Ага — тупые суки. Никакого от них проку. А сам чего-то тянется рукой под горло, проводит ладонью по футболке, трёт, нащупывает вроде там под ней что-то, что сквозь ткань не видно. Гатор кивает, соглашается — он приучен к ненависти ко второй своей половине с детства — снова пьёт слегка остывшее пиво. И старается не думать, прогнать непрошенную мысль о том, что те машинки, которые стоят у него на полке и которые он никак не может выкинуть — куплены матерью. Как раз перед тем, как она… — Ладно, я чур первый в душ. Билли выпрямляется, сыто выгибаясь, а потом стаскивает с себя футболку чисто пацанским хватом за ворот сзади, комкает её и пуляет баскетбольным броском куда-то в сторону своей кровати. Наклоняется к ботинкам, берётся за голенище и боковую молнию одного, начинает её тянуть, когда слышит над собой: — Хм-м. — Чего «хм»? — вскидывает он голову. Смотрит на Гатора, пялящегося на его плечо и выдающего нечто из разряда очевидного: — У тебя тату. — Ага. — Тоже справа. Билли чуть распрямляется, опираясь локтями о колени широко расставленных ног, переводит взгляд на скалящийся череп с чёрными глазницами и дымящейся сигаретой на своей руке пониже плеча, будто раньше его не видел, а потом глядит на то же место у Гатора. — Только не такое дурацкое, — ведёт он подбородком в его сторону. — Что за LOL?.. Не, я-то знаю — но что могло тебя заставить такую чушь на себя нацепить? — Ну-у… Гатор делает вид что задумался, пока потирает ладонью кожу с выбитой на ней вязью синих букв словно из колючей проволоки. — Я тогда в выпускном классе был, — вспоминает он. — У нас матч должен был состояться решающий, последняя игра, на неё все ставку делали, собирались потом в колледж по спортивной стипендии и не облажаться было главной задачей, которую нам втулял тренер. — И чё — просрали? Губы сами расползаются в довольной улыбке: — Не — выиграли. Расхреначили их в ничто. А после надрались, как идиоты и сделали себе по пьяни тату — кому какое рандомно выпадет, они в салоне под номерами в каталоге были. И поверь, моё ещё ничего — вот Эдди Дентон, наш нападающий, ходит теперь с витиеватым Candy на правом полужопии, а он государственный обвинитель, между прочим… Охрененный вечер был, парни до усрачки были рады. Потом все разъехались — кто в Чикаго, кто в Бостон, кто в Индианапполис. — Улыбка постепенно сникает, меркнет. — А я пошёл в управление шерифов работать. Да, классное было время. Беззаботное. — А ты свою давно набил? — Перед восемнадцатилетием, — вновь наклоняется Билли. — Я тогда лето спасателем в бассейне работал. — Чую много похабных историй. — Прально чуешь. — А потом? Билли вжикает молнией, стаскивает сначала один ботинок, затем второй, бросая их тут же: — Потом… потом моей работой стало вести дела с отцом. После этого он принимается за носки, стягивает их с ног чёрными змеями, вздёргивает перед собой и морщит нос, принюхавшись: — Пиздец воняет, точно дохлятина. Заберу с собой, а то не ровен час задохнёшься. Он встаёт, распрямляется и низкая линия пояса его джинс оказывается почти на уровне лица Гатора — как и все те линии, что проступают на поджаром животе, прорисовывая его, как чёртову стиральную доску — о таком ему только мечтать. Слава богу, Билли не задерживается (лицезреть перед собой то, чего тебе вовек не видать не так чтобы интересно и увлекательно) и идёт в сторону ванной, одновременно расстёгивая на себе штаны, прямо на ходу. Останавливается он только у своей кровати, чтобы стащить их, запутавшись по ходу дела и забавно подпрыгнув на одной ноге, бросить к футболке, а потом приняться за волосы — снять стягивающую их резинку и распустить свой вечно собранный хвост, отчего кудри каскадом падают на спину, закрывая её по лопатки. Не забыв прихватить носки, Билли отправляется в ванную, предварительно щёлкнув выключателем. Полумрак комнаты тут же разрезается ярким пятном беловатого света, ровной дорожкой падающего на выцветший дешёвый ковролин. Гатор следит за всем этим до последнего, а потом словно в себя приходит и отвлекается на рёбрышки, о которых совсем забыл. Начинает увлечённо есть, очень сосредоточенно, но дверь ванной прямо напротив (а Билли так и не удосужился закрыть за собой дверь), так что теперь всё происходящее в ней волей-неволей приходится наблюдать. Как Билли лезет в шкафчик и шарит там, включает параллельно воду, проверяет её — а когда остаётся удовлетворённым температурой, стаскивает с себя бельё, шагает в прозрачную душевую… Гатор резко опускает взгляд, смотрит в пол, точнее стол, на свои испачканные мясным соком и бордовым соусом руки. Те подрагивают — от того, что стремается он, вновь не в своей тарелке. Но ведь думать, что другой парень красивый — это ж, ну… нормально, да?.. В смысле — в хорошей форме, всё такое. Девчонки вон постоянно друг другу говорят «красотка» или «шикарно выглядишь» и тому подобное — а чем парни хуже? Признать, что кто-то хорошо сложён или лицом вышел — в этом ведь нет ничего зазорного. Как и смотреть… Гатор медленно поднимает взгляд — опасливо, со странной осторожностью, будто если его за этим спалят он уже вовек не отмоется — и смотрит, как моется Билли. Как склоняет на бок голову сначала в одну, потом в другую сторону, позволяя воде стекать по шее и волосам, а потом поправляет их назад, загребает по бритому виску пятернёй и ею же ведёт по агрессивной линии трапеции, плеча, проступающему трицепсу, жилистому предплечью… Гатор разглядывает все эти мышцы с… завистью. Да, завистью определяет он для себя. Ему работа с телом — все эти гантели, штанги — всегда давалась с трудом. Он с юношества не отличался особой атлетичностью — так, не хуже остальных ребят своего возраста был, мордаха только вроде как смазливая (ему это девчонки в школе говорили, особо за глаза хваля, чото эта его часть им особенно в душу западала). Вот беготня по полю и кидание мяча — да. Стрельба тоже. Там всё от меткости зависело, а не от размера мускулов и их пропорций — и вот с нею у Гатора был порядок. А что касается тела… И опять он пялится на перекатывающиеся по спине мускулы, ширину плеч, узость талии, голых бёдер… Н-да, чтоб такое из себя сделать, ему нужно из зала вообще не вылазить и жрать одни грудки сраные. — Бля… — раздаётся из душа, отчего Гатор вздрагивает. — Чё? После этого «чё» приходится прочистить горло, так как выясняется, что голос сел. От пива этого остывшего, наверно, которого хлебнул слишком много. — Полотенце забыл, — кричит Билли. И тут же добавляет: — Принеси, а? Делать нечего — Гатор вытирает руки, встаёт с места и идёт к комоду. Забирает с него одно из сложенных стопкой полотенец и тащится с ним в сторону ванной. Замирает на пороге, не понимая, что делать — то ли внутрь идти, то ли ждать… Решение за него принимает Билли — выходит из душевой, широко распахивая стеклянную дверь и выпуская через неё ещё больше горячего влажного воздуха и пара. Вода стекает по его лицу, капает с волос на пол и Билли снова забирает их назад привычным жестом, задерживается на затылке, собирает в кулак, чуть отжимая — а Гатор в это время замечает на его шее то, чего не видел ранее: круглый серебряный медальон на тонкой цепочке. Так Билли это искал под футболкой, когда они разговаривали? Взгляд застывает на нём, вязнет, а потом отчего-то начинает опускаться ниже, по мокрым мышцам груди, солнечному сплетению, рёбрам… но когда до Гатора доходит, что же там «ниже», он резко вскидывает его наверх, встречаясь с глазами Билли. А те яркие, шальные, волчьи — Гатор вмиг вспоминает вздёрнутых на крюках скотобойни зубастых. И тут же как-то душно становится, дышать тяжелее. Из-за паро́ты этой дурацкой — липнущей к телу, лезущей в горло, влажными языками испаряющейся вверх, облизывающей горячую мокрую кожу Билли. — Что-то интересное увидел? — интересуется тот невинно. Ага, как же — из невинности у Билли только его глаза пятилетки, которыми он баб кадрит. — Не обольщайся. — Завидуешь? — ухмыляется он, дёрнув грудной мышцей — а взглядом-то указывает на самый юг. Чёртова жара — от неё щёки, кажется, вспыхивают. — Хер там, — упрямо вскидывает подбородок Гатор. — У меня больше. Сука, ну почему он это ляпнул?.. Он ведь даже не смотрел, не мог себя заставить — будто сделает это, и случится то, чего не отменить, не исправить — хотя раньше о таком ваще не парился. В смысле, с другими парнями. Не с Билли. — Серьёзно? — округляет тот глаза и становится совсем уж по-скотски глумливым. — Может, проверим? Билли неспешно опускает руку вниз — самый, вашу ж мать, низ! — и обхватывает мокрой ладонью член. Расплывается в своей блядской ухмылочке для тёлок и вздёргивает одну бровь: — Покажешь, сравним. Гатору становится совсем жарко — пар этот грёбаный, духота, влажность только что вымытого тела — он отсюда чувствует запах мыла на коже Билли. Как же заебал он со своими вечными похабными шуточками, так что ответить хочется соответственно — и Гатор отвечает, бросает ему пересохшим ртом: — В пизду иди. Билли на это лишь шире скалится, лениво вдавливая основание ладони в пах, беззастенчиво потирая ею своё хозяйство: — Не, спасибо. Я в прошлый раз из неё с трудом выбрался. Да что б тебя и твой раздвоенный язык! … Гатор больше не ждёт — кидает в его сторону полотенце, которое Билли одной рукой ловит, разворачивается и уходит — сбегает из ванной, толкнув за собой дверь, захлопывая её. Идёт к столу, хватает оттуда курево и бомбер, после чего покидает номер — ему сейчас надо подышать свежим воздухом. После ванной этой ебучей голова малость кружится, дыхалку опять спирает, потряхивает как-то дурацки — полный набор раздрая, сопровождающего персону Билли Харгроува и закрепившегося у Гатора уже где-то на уровне рефлекса. Отлично — теперь у него ещё и с башкой беда — вместе вейпа Гатор схватил чужие Marlboro с воткнутой в них зажигалкой. С хуя ли? Но не возвращаться же обратно. Гатор сжимает полупустую пачку, всё ещё обёрнутую по низу в целлофан, чувствует кожей ребро углов и глянцевую гладкость плёнки, всё-таки решается и вытряхивает сигарету. Крутит в пальцах, рассматривает, а потом очень медленно подносит к губам. Зажимает, пробует её вкус — после вейпа ох как непривычно — прежде чем откинуть большим пальцем металлическую крышку Zippo, поднести к сигарете и за пару прокруток ту поджечь. Дым густой, терпкий, обволакивает нёбо и от него хочется кашлять, но Гатор подавляет позыв. После третьей тяги уже лучше, а десятой так вообще норм (кажется, к этому дерьму слишком быстро привыкаешь). Гатор набрасывает бомбер — ночью холодно — и делает шаг назад, чтоб опереться о шершавую стену спиной и подошвой берца, откинуться на неё затылком. В усталой задумчивости он курит — глядя перед собой, в неторопливом ритме поднимая и опуская руку с зажатой в ней сигаретой — и старается отрешиться ото всего, ни о чём не думать. Впереди бесконечное ничего. Сплошь пустошь — чёрная — а посреди неё лента шоссе, по которой редкими огнями-болидами мчатся в ночи машины. Гатор вспоминает, как они вот так же гнали по ночной дороге с Билли. После долбаной драки. После того, как тот сорвался с цепи, а Гатор его остановил… О чём он тогда думал? — ведь мог бы огрести от него не хуже тех придурков, по первое число. И всё же не огрёб. Билли его не тронул — зато он тронул Билли. И касаться этого — того, что в нём заключено, чистой силы — голыми руками было чем-то особенным, неизведанным. Это как первый раз объезжать Фрама, первый раз выстрелить, попасть, получить взаимное «да» от первой любви…. Нет — скорей нечто большее. Сплетение несочетаемого, глубинно животного и истинно человеческого, которое раньше Гатор никогда не встречал… Чёрт, он же обещал себе ни о чём не думать. Гатор тушит окурок о стену — тот брызгает во все стороны агонией мелких искр и тут же гаснет. А потом вновь откидывается затылком на стену, засовывает руки в карманы и так и застывает на границе света и тени. Посреди ночи, пустоты. Настоящего безвременья… Он не знает, сколько так стоит — просто чувствует, что начинает замерзать. Только тогда он возвращается в полутёмный номер, осторожно открывает дверь и правильно делает — Билли уже дрыхнет, лёжа к нему спиной, завернувшись в цветастое покрывало и подмяв под себя подушку. Гатор раздевается, аккуратно ставит подле кровати тяжёлые берцы и тихо, стараясь не шуметь, проскальзывает под одеяло. Тянется к выключателю, щёлкает им и теперь комната полностью погружается в темноту. Откинувшись затылком на подушку, положив его на перекрестье закинутых за голову рук, он смотрит в потолок, на его квадраты белых плит, пытается расслабиться, затем их считать, как овец, но не помогает — заснуть не получается. Ещё и луна, пялящаяся сквозь занавеси в окно — такая яркая, что свет всё равно проникает. Пытаясь укрыться от её холодного сияния, Гатор поворачивается в другую сторону. Упирается взглядом в Билли. Тот дышит ровно, совсем не слышно, только спина едва поднимается и опадает в такт дыханию — как и тусклый кусок металла, лежащий средь кудрей на голой коже. Тот самый медальон. Его ровный круг ловит на себе лунный отсвет, отражает его серебром то ярче, то тусклее — в зависимости от того, делает Билли вдох или выдох — и этот своеобразный маятник укачивает Гатора. Проваливает в сон, вводит в транс. Забирает в одно из мест, которые нельзя помнить… Когда он уже глубоко, где-то на периферии сна и правды, сквозь мутную серую толщу проступает тёмный коридор, уходящий в бесконечную даль чёрной воды — и там, в темноте, где живут все чудовища, раздаются глухие звуки борьбы, ударов, стук падающего тела, голос отца, тяжёлый женский хрип… но это всё слишком страшно — потому оно вытирается. Становится ненастоящим, призрачным. А потом и вовсе выцветает до белого ничто. ***