The heart wants what it wants.

*** — Мы задержимся в Грейстоне. Билли сообщает это, когда до города рукой подать. Хренасе сюрприз — вообще-то Гатор планировал, что они доедут до конечного пункта назначения уже без остановок. Нормально же всё шло, ровно, они пересекли почти полштата без каких-либо проблем (например, пьяных драк в баре). Устали, конечно, к вечеру — задница прилично так болела от многочасового сидения в тачке — но если выбирать между тем, чтобы где-то зависнуть с шансами снова огрести говна (а с Билли они были высоки, как никогда) или потерпеть ещё немного, оставив свой зад страдать на кожаном сиденье Камаро, то Гатор однозначно выбрал бы второе. — Нафига? — приподнимает он брови. — До Миннеаполиса часа три пути. А Сент-Пол считай там же — перегнал через реку и на месте. Билли крутит головой, разминая уставшую шею, и выдаёт сдержанное: — Дела есть. — И какого рода? Он фыркает: — «Не твоя, блин, забота» рода. Гатор не бычит, уступает. Выбирает молчание. Затягивается вейпом, выпуская в открытое окно струю пара — делает так несколько раз, изображая безучастность. — Не возразишь? — вдруг спрашивает Билли. Гатор лишь пожимает плечами: — Зачем время тратить? Я ж всё равно узнаю. — С чего ты взял, что я тебе позволю? — подкидывается Билли, но как-то без особого энтузиазма. — С того, что я по-любому рядом буду. — Ты не охренел часом? Билли косится на него, сузив в прищуре глаз. — А мне казалось, ты уже понял расклад, — Гатор отвлекается от созерцания пейзажа, кидает ответный взгляд. — И привык к тому, что до конца нашего чудесного, — на этом слове Гатор умильно-приторно улыбается, — путешествия я — твоя верная вторая половина. Билли хмыкает: — «В горе и радости, богатстве и бедности»?.. — Надеюсь, до «…пока смерть не разучит нас» дело не дойдёт, — продолжает держать фальшивую лыбу Гатор. — Хотя с тобой каждый, сука, день по краю. Здесь он резко меняет выражение лица на заёбанное, отворачивается к окну и разглядывает загорающийся первыми огнями город, к которому они подъезжают. Обычный на Среднем Западе — ровные ряды улиц с невысокими домами, редкое движение машин, немногочисленные прохожие. Неспешный, ухоженный. Зелёный, кстати — деревьев много, их постарались сохранить при строительстве и прокладке коммуникаций. Что делает это местечко в разы приятней — в более-менее крупных городах всё закатано под асфальт и ты, попав туда, оказываешься словно в каменно-бетонном мешке. Мерзкое ощущение — особенно для того, кто вырос на ранчо. Городским-то наверняка пофиг — они привыкли жить стерилизованной жизнью. Лошадь видели только по телеку, а корову на тарелке в стейке — и то если не веганы, лопающие пророщенную пшеницу иль ещё какую полезную для здоровья хрень. Хотя… он сам подсел на подобное — вейп свой из рук не выпускает. Вот уж воистину — не суди, да не судим будешь. — В мотель едем? — интересуется он. — Нет. Парни пару часов передохнут, поедят где-нибудь и в Миннеаполис. Ты, кстати, тоже лучше к ним на хвост упади. — А ты? Билли коротко дёргает крыльями носа, что выдаёт в нём раздражение либо нетерпение — в зависимости от ситуации: — Я задержусь. Сказал же — дела есть. — А я сказал, что никуда не свалю, — напоминает ему Гатор. И говорит со смесью назидания и вроде как опеки: — За тобой присматривать надо. На что Билли прыскает, давя смешок: — Всё ровно наоборот. Машина сворачивает на широкую улицу, главную вроде, проезжает мэрию, муниципалитет и ещё какие-то здания в колониальном стиле, едет мимо стеклянных витрин с большими вывесками, уставленных манекенами, сувенирами, обувью и всяким прочим барахлом на продажу, и тогда Билли соглашается: — Ладно… Однако тут же выдаёт поправку: — …но вздумаешь мне карты путать или лезть куда не следует — отпинаю и на обочину выкину. Гатор в ответ молчит, вновь затягиваясь и выпуская в кабину клубы пара, окружая им себя и частично попадая на Билли. Тот отшатывается, шумно фыркая: — И господи, ради всего несвятого, когда ты уже бросишь это дерьмо? Выглядишь, как обсос с этой своей… бля, чем бы это ни было, — сдаётся Билли после паузы — он явно не шарит во всей этой херне. — Хочешь идти со мной — оставляй это здесь. Гатор смотрит на него вопрошающе: — Ты ж понимаешь, что поощряешь поступить ровно наоборот? Билли и весь их кортеж останавливается у перекрёстка, пропуская каких-то мамаш с колясками, пакетами и выводком спиногрызов постарше. Раскрывает лениво ладонь в ответке вихрастому пацанёнку, что машет ему рукой и восторженно пялится на раритетную Шеви Камаро, пиная при этом в бок то ли своего друга, то ли брата, а потом вновь обхватывает руль и коротко бросает: — Завязывай, я серьёзно. После чего резко стартует с рёвом двигателя и визгом шин, оставляя позади грузовик и его сопровождение. Они проезжают немного вдоль улицы, основная часть заведений на которой уже закрыта — остались лишь немногие магазины, вывески которых горят в накрывших город сумерках. Около одного из них Билли притормаживает. Глушит мотор и говорит Гатору, рассматривая витрину: — Посиди пока. После чего выбирается из Камаро, ключи из зажигания так и не вынимая (надо же, какое охренительное доверие). — Ты куда? — и вот зачем спросил, очевидно же. — Купить кое-что, — бросает Билли. Осматривает Гатора, причём вроде как положительно, а потом уходит в сторону магазина. Гатор наблюдает, как он скрывается за дверью, а потом опускает взгляд на себя, будто что-то новое увидит, но нового на нём ничего, только недавно купленная пыльно-серая рубашка на мелких пуговицах (даже воротник), которую он надел в мотеле, светло-песочные брюки и плотно зашнурованные берцы, которыми он елозит по коврику машины вот уже сколько часов. Гатор даже в зеркало заднего вида смотрит — может на морде чего странного, испачкался чем — но там ровно то же, что и обычно: забранные назад волосы, коротко стриженые виски, карие глаза, смотрящие на себя же с любопытством, ровный нос, россыпь родинок по низу щеки и шеи над самым воротничком (и снова хочется стыдливо прикрыть их)… блин, щетина уже вылезла прилично, надо б утром сбрить… Короче, всё вроде как обычно. Решив забить, Гатор расслабляется на переднем сиденье, отвлекается, наблюдает за прохожими, но не проходит и десяти минут, как из магазина выходит Билли. Кардинально в нём ничего не меняется и всё же брови Гатор слегка приподнимает, пока следит за ним взглядом всю дорогу до машины. — Что? — кидает Билли, усаживаясь рядом и забросив назад смятую футболку, которую до этого носил. — Ничего. Водительское сиденье поскрипывает, когда в нём удобней устраиваются. — Если есть что сказать — валяй. Гатор косится на заправленную в джинсы белоснежную рубашку, которая сидит на Билли впритык, плотно обтягивая раздавшиеся плечи и делая его… «мягче» не то слово — скорее фраерским, пижонским вроде как. В таком прикиде на свиданку идут, хотят понравиться, баб цепляют… бля, только не повтор истории с Лорейн. Гатор ещё одной попытки Билли с кем-то поебаться, после которой приходится спешно уносить ноги, просто не выдержит. Тут же закрадывается мысль — а может, и правда свалить? А пока он раздумывает, выдаёт: — Да не, просто непривычно. Не думал, что ты такое носишь. Билли шевелится, расправляет спину — кажется, от этого движения ткань вот-вот затрещит, но она только тянется — и с неохотой признаёт: — Не ношу. Но знаешь, как говорят — бывает и медведь летает, когда его с кручи пнут. Он поворачивает в свою сторону зеркало заднего вида, оглядывает в нём себя, забрасывает назад распущенные белокурые волосы (первый раз их не собрал, стопудово знает, что это ему идёт), отчего становится похожим на солиста какой-нибудь олдскульной глэм-рок-группы восьмидесятых, приглаживает их руками и не столько удовлетворённо, сколько отстранённо приговаривает: — На важной встрече хорошо б выглядеть не как последний уебан, провонявший бензином, куревом и по́том. Гатор изображает обиду: — А со мной, выходит, можно. — Ты сам ответил на свой вопрос. Билли тянется к ключу зажигания, заводит мотор и потихоньку выруливает с обочины обратно на дорогу. — Значит, будет встреча? — спрашивает Гатор. Билли смотрит вперёд, когда коротко и слишком уж довольно ухмыляется: — Будет. Они доезжают до конца улицы, огибают какую-то развилку с указателями и оказываются посреди то ли леса, то ли парка, так сразу не разберёшь. Проехав между рядами деревьев, они внезапно выныривают на открытое пространство, где первым делом в глаза бросается высокое здание ультрасовременного отеля — столь большое, что поражает. Рядом раскиданы домики поменьше — двухэтажные бунгало в зелени газонов между выложенными камнем дорожками. Отсюда заметная огромная капля бирюзового бассейна с мостками, искусственным водопадом и расходящимися в сторону бассейнами помельче, словно заводями. За ними сплошь изумрудное поле для гольфа, сбоку от которого приютились гольф-кары и чуть дальше — корт для большого тенниса. В одну и другую сторону от этого монстра тянутся брендовые магазины, какие-то гламурные заведения, архитектурные инсталляции и даже, мать его, фонтаны. И всё это подсвечено настолько ярко, что буквально сияет в ночи. — Чёрт, это что — мини Вегас? — обалдевает Гатор. — Можно сказать и так. Приходиться крутить головой, чтобы всё рассмотреть: — Хренасе. Они огибают отель и за асфальтовым полем парковки их встречает ещё одна неожиданность. — Казино? — брови Гатора уже выше некуда. — Чёрт, я был прав насчёт Вегаса. Он провожает взглядом здание, которое по количеству огней напоминает взорвавшийся в ночи фейерверк. — Всё это один богач из Нью-Йорка построил, — поясняет Билли. — Втемяшилось ему в голову сделать этакий собственный рай на Среднем Западе, по ходу ещё и заработав. Вот он и сделал. Местные поначалу заартачились — типа, у нас тут нетронутая природа, озёра, все дела — но он такую компенсацию им отвалил, прогнув при этом как надо законы штата и ублажив губернатора, что потом уже никто не возражал. На здоровенной парковке стоит уйма тачек разного калибра и стоимости. — И что, сюда правда едут? — не верится, что такое выстроено где-то в Миннесоте. — Со всей страны, — кивает Билли. — Даже с Мексики прилетают, Южной Америки. Тут своя инфраструктура, трансферы можно совершать без комиссии, льготное налогообложение, сопровождение любого рода сделок по минимальным тарифам, а ещё через казино можно провести определённого рода денежные операции, если знать, чего и как тут устроено, — он хмыкает: — Короче, и впрямь рай. Парковка и казино остаются позади и спустя буквально пять минут они подъезжают к невысокому зданию, геометрия которого обведена тонкими полосками неона так же густо, как обвешана гирляндами новогодняя ёлка, и на вывеске которого горит весьма выразительное WICE CITY, а чуть пониже столь же многообещающее men_s_club. Да ну вашу ж мать… — Серьёзно? — Я предупреждал, — хмыкает Билли. Глушит движок и становится более собранным, рассматривая двери клуба. — Прям щас можешь свалить к своим, — говорит он спокойно, просто поясняет, — потому что если уж пойдёшь со мной, то на всё подписываешься — потом дать заднюю не получится. У меня тут разговор предстоит серьёзный, так что сделать всё надо правильно — ну ты сам знаешь, как оно бывает. — Он расстёгивает манжеты рубашки и начинает подворачивать рукав. — Из минусов — придётся полезть хрен знает во что и лично для тебя хрен пойми зачем — выгода-то моя будет. Из плюсов — можешь неплохо так оторваться… — Билли оставляет в покое рукава только тогда, когда открывает предплечья почти до локтя. — Но учти — обратной дороги не будет. Он замолкает, ожидая ответ Гатора. А тот не знает, почему больше не сомневается: — Хули нет? Билли качает из стороны в сторону головой, вроде как в осуждении, а сам же ж сдерживает улыбку: — Ты ещё отбитей, чем я думал. — Даже не притворяйся, что это не комплимент. Гатор выбирается из машины первым и идёт вперёд к манящим дверям. Отворяет их, нагоняемый Билли, и они попадают в узкий тёмный коридор, натыкаются на ещё одни створки двери и когда толкают их, оказываются совершенно в другом мире. Он оглушает, взрывается, сияет, несмотря на отсутствие окон и привычного освещения, всё облито розовым, синим, бледным лиловым и слепящими солнечными зайчиками, разбегающимися по стенам от софитов, подвешенных к потолку. Неоновые оттенки травят глаз, слепят, но только поначалу — привыкаешь быстро, а привыкнув, легко различаешь обстановку. Здесь всё по высшему разряду — начиная от разбросанного островками танцпола с хромом шестов, чёрных стен, искусно расписанных каллиграфией, кожи панелей, лака выставленных кругами стульев и заканчивая стойкой бара, которая сплошь глянец, первосортное бухло, стекло бокалов и зеркала. Не успевает Гатор всё рассмотреть, как неподалёку раздаётся, перекрывая шум музыки: — Что б меня… Навстречу им, огибая посетителей, идёт мужчина лет тридцати — стройный, подтянутый, холёный. Кожа смуглая (и это вовсе не загар), глаза тёмные, а забранные назад волной волосы черны, как смоль — то ли грек, то ли испанец, то ли вообще цыганщина. На последнее указывает количество украшений — цепочка на шее, браслет на запястье, пара крупных колец на пальцах. А вот шмотки выдают в нём эстета: шёлк рубашки лежит идеально в каждой складке, узкие укороченные брюки сидят как влитые, а лоферы на босу ногу такого умопомрачительно синего оттенка, какой Гатор ни разу не видел. — Mamma mia, кто объявился в наших краях… Незнакомец приближается, широко раскинув руки, обнимает Билли — прям по-настоящему, с похлопываньем по спине, будто они одна счастливая семья — и, что удивительно, тот вполне спокойно это принимает. — Не стал предупреждать, — говорит он, отстраняясь. — Решил сюрприз сделать. — По части сюрпризов ты мастер. Внимание приятеля Билли мгновенно переключается на стоящего рядом Гатора. После того, как он его изучает — причём с пристрастием, особой тщательностью — он выдаёт саркастично: — Так вот с кем ты теперь дружбу водишь. — И тут же поправляется, не глядя на Билли: — Шучу, ты не дружишь ни с кем, ragazzone. Гатор понимает, что пора представиться, так что протягивает ладонь в открытом рукопожатии: — Гатор Тиллман. Проходит несколько секунд, прежде чем её неторопливо жмут и представляются в ответ: — Чезе Бракко. Руку отнимают, она поднимается в воздух и её указательный палец с большим перстнем и искристыми бриллиантами лениво, но в то же время властно очерчивает в воздухе круг, словно охватывает всё пространство: — Это моё место и надеюсь, ты будешь вести себя здесь прилично. — О, не волнуйся, — заверяет Билли с едва заметной ухмылкой. — Он у нас хороший мальчик. Владелец клуба смеряет Гатора долгим тягучим взглядом, от которого охренеть как не по себе: — Жаль. Меня интересуют лишь плохие. Чёрт, он что — из этих что ли?.. Хотя так вроде и не скажешь — манера речи не бабская, пусть и немного странная, да и выглядит он скорей как щёголь. Шмотки конечно дохуя выпендрёжные, но тож нормально для его рода занятий. Гатор не дурак, он расклад знает — тут не только танцами промышляют, здесь девочки и другим занимаются. А этот Чезе их у себя под крылышком держит — значит, как есть сводник. — Кстати, насчёт последнего… Чезе приподнимает чёрную, как уголь бровь: — Кто на этот раз? — Латиносы, — признаётся Билли. — Надо сказать Тони достать побольше текилы, — тут же прикидывает Чезе, поглядывая в сторону барной стойки. И интересуется между делом: — Мне следует предупредить парней? Он имеет в виду, конечно же, одетых в чёрное здоровяков из охраны. — Не. Я уже работал с ними. Всё будет ровно, — обещает Билли. — Но девочки будут нужны отборные. — У меня других не бывает. Они направляются к одному из столиков, усаживаются за него и у Чезе с Билли начинается разговор. О своих каких-то делах и общих знакомых — Гатор не лезет. В это время он занят тем, что осматривается вокруг, краем уха ловя обрывки чужой беседы, а потом и вовсе от неё отключаясь. Смотреть тут есть на что — и в первую очередь это, конечно же, девицы. У себя он таких не видел, и правда первый сорт: что танцовщицы, вышагивающие вокруг шестов, что якобы официантки, разносящие напитки. «Якобы», потому что ни в одном заведении обслуживающий персонал не ходит с прикрытыми лишь блестящими треугольниками лобком и сосками. Потаскухи, шлюхи, блудницы… Голос отца возникает в голове как всегда внезапно и звучит так чётко, будто он рядом. — Разрешите… Гатор отрывается от созерцания очередного финта обнявших шест голых ног и перед ним возникает бокал с каким-то коктейлем. Такой же девица хочет поставить перед Билли, но он отказывается, а вот Чезе достаётся вытянутый узкий стакан с чем-то прозрачным, где болтается лимон и что-то зелёное. Она ловко убирает поднос, улыбается, а потом кокетливо тянет: — Привет, Билли! Тот кивает, лучезарно улыбаясь в ответ: — Привет, Моника. — Тебя давно не было видно. — Был занят. Она мягко выдыхает, наклоняется к нему, отчего её декольте становится гораздо внушительней под воздействием гравитации, и касается его щеки в приветственном поцелуе: — Надеюсь, ты задержишься. Пальцами с длинными наманикюренными ногтями она проводит под воротом рубашки, словно разглаживает ткань, а потом ловко расстёгивает ещё пару пуговиц, открывая грудь почти до солнечного сплетения. — Так гораздо лучше, — произносит она, подмигивает, а после удаляется вихляющей походкой. Чезе бросает почти скучающе: — И её тоже? Билли праведно возмущается: — О чём ты?.. Я храню себя для первой любви. Оба смеются, перекидываются шуточками, но Билли мгновенно серьёзнеет, увидев, как в клуб входит троица парней-латиносов. Тех самых определяет для себя Гатор, судя по их манере держаться — вальяжно, на расслабоне, будто у них тут всё схвачено — да и по одёжке тоже. Все трое упакованы по теме чоло — свободные брюки, белые майки, наброшенные на них рубашки. Двое с бритыми головами (только банданы для полного колорита не хватает), а один с гладко зачёсанными назад волосами и выстриженными чернющими усами подковой, которым бы сам Халк Хоган позавидовал. Зато татухи на каждом — выглядывают из-за ворота и из-под рукавов, тянутся до самых костяшек. — Это ко мне, — комментирует Билли, поднимаясь с места. Он уже замечен, ему идут навстречу и снова приветствуют объятьями, после чего компания уходит к одному из помостов, да там и остаётся. К ним тут же спешит официантка, принимает заказ и удаляется — а на её место пригребает одна из девиц. Красотка — длинные ноги, тёмные волосы, молочная кожа, покрытая каким-то блеском что ли — мерцает в свете софитов. Она говорит что-то, призывно улыбается — и вот она уже среди них, трётся то об одного, то об другого ласковой кошечкой, что вызывает одобрительные улыбки мужчин. Гатор возвращается к своей выпивке, тянет коктейль, помалкивает — ну не лезть же с расспросами про Билли или откуда они с Чезе друг друга знают и какие дела ведут (хотя оно очевидно ж) — а когда тишина становится совсем уж неловкой разбавляет её первым, что приходит на ум: — Чезе это наверно… — Чезаре, — поясняют вполне охотно. — Моя мать итальянка, родом из Валенсии. И она большая поклонница Борджиа. Они… — Старое итальянское семейство, я в курсе. Папа римский, кардиналы и прочая священная братия. Это вызывает мину искреннего удивления: — Надо же… какие познания. Гатор пожимает плечами: — Сериал смотрел. Там все подряд трахались, травили друг друга и было много обнажёнки. — Да ты эстет, — кивает Чезе в показном уважении. — Ага. По мне заметно. Чезе забирает свой напиток, чуть отклоняется и осматривает Гатора как бы свысока, но и с интересом. — Знаешь, а мне и впрямь нравится твой нарочито простой стиль: ботинки милитари, рубашка button-down — кстати, ты в курсе, что фасон этот донельзя старый, его начали шить ещё когда тут были салуны с головорезами и ковбоями?.. Впрочем, его носил сам Джованни Аньелли , а он в эстетике кой-чего соображал. — Тёмные глаза чуть сужаются, словно в прицел берут: — Значит, твой выбор — грубость, жёсткость. Что ж — ловко, выбивается — потому что контрастирует с внешностью. Только я бы… — Чезе прикидывает пару секунд, а потом выдаёт: — сменил расцветку рубашки на что-то более поэтичное: пылающие сердца, багровые розы, ацтекские черепа… о, и галстук Боло бы добавил — его же все ковбои любят? Пусть и китч, но выглядело бы заманчиво. Стилю бы не изменил, зато приобрёл бы лоск. Гатор оглядывает его в ответ и выносит свой вердикт: — Ну, с тобой я вряд ли бы сравнился. Чезе хмыкает, забрасывает ногу за ногу и поддевает брючину, рассматривая свои вызывающие лоферы и вроде как их демонстрируя: — Loro Piana , кожа каймана и почти шесть штук кровно заработанных денег. — Кровно? Гатор не стебётся, не. Если только чуть-чуть. — Не мы такие, жизнь такая, — подмигивают ему, приподнимая напиток в руке, как тост. Они оба пьют, пока смотрят, как на разбросанных по залу помостах двигаются под музыку танцовщицы — народу в клуб достаточно набралось, так что веселье гудит вовсю. Большая часть посетителей (мужчины, конечно, но есть и пара женщин) уже изрядно подпила, так что особо не сдерживается, кутит, заказывает ещё бухло и швыряет бабками — ну как швыряет, суёт стриптизёршам в бельё, стараясь ненароком погладить голую кожу. Те с готовностью принимают купюры, подставляют ту или иную часть тела, призывно покачиваются — извечная игра, за которой в такие места приходят. — Чезе… Около столика возникает очередная девица. — Да, зайка, — расплывается он в поощрении и тон его слаще мёда. Когда она кидает взгляд на сидящего рядом Гатора, Чезе разрешает: — Говори, как есть. — Клиент хочет выезд. Две девушки. Я и Эрика. Тон Чезе тут же становится деловым: — Кто-то из ребят нужен? — Нет, клиент постоянный, я с ним не раз работала: торговец недвижимостью. К нему приятель приехал, и он хочет перенести вечеринку к себе домой. Тарифы он знает, не первый раз, и платит исправно. Всё надёжно. — Хорошо. Поставь кого-нибудь себе на замену. Если что держи связь с Тони. — Разумеется, Чезе. — Удачи, зайка. Девица улыбается лучезарной рабочей улыбкой, подтягивает тонкую лямку бюстье, которое непонятно как держится на явно подправленной пластическим хирургом груди, и заявляет самодовольно: — Она мне не нужна. Пока она удаляется Чезе достаёт телефон, что-то там проверяет, щёлкает, а потом откладывает в сторону, взамен вытаскивая серебристый портсигар с чеканной поверхностью, по виду старинный. Достаёт оттуда коричневую сигариллу, аристократичным жестом тонких пальцев вкладывает её в рот и закуривает, запаляя резаный табак и выпуская вокруг себя густое ароматное облако с горьковатым привкусом кофе. И уж тогда в ленивом спокойствии он откидывается назад, обозревая Гатора с отъявленно сучным видом, напоминая собой в край обнаглевшего кота, который ходит у своей хозяйки в любимчиках, слопал соседскую канарейку и знает, что за это ему ничего не будет. — Как думаешь, чем я занимаюсь? — вдруг спрашивает он. Гатор подбирается, чуя подвох: — Очевидно же. — Нет — что я продаю? Хмм — поболтать, значит, хочет. Ладно. Всё равно делать нехер. — Любовь? — Почти, — кивает Чезе. — Любовь во всех её разновидностях самый ходовой товар. Однако мой — нечто другое. Он держит паузу, нагнетает, а потом говорит, словно кролика из шляпы вытаскивает: — Фантазия. Чего? О чём он вообще?.. — Да ты философ, — Гатор говорит так, что не понять — то ли одобрение, то ли подъёб. — И он тоже. Но с этой жизнью иначе никак. Странный он — шальной какой-то, ушлый, не знаешь, чего ожидать, как есть ловкач, но в то же время есть в нём нечто приятное, свободное, лёгкое. Расслабляющее. Ну и он прав: с их жизнью вне обычной морали и законов общества ещё не таким станешь. — Ты вот кто? — покачивая из стороны в сторону затянутой в крокодилью кожу ступнёй, вдруг бросает Чезе. — Тебе официальную должность назвать? — Пфф… да когда это нас определяло? — закатывает он глаза. — Я имею в виду другое. Он красиво ведёт рукой, оставляя за собой в воздухе флёр смоляного дыма, подносит её к лицу и затягивается — протяжно, долго. Задерживает дым в лёгких, им пропитывается, а потом эффектно выпускает его колечками, которые тут же уплывают куда-то ввысь и тают, расцвеченные холодным спектром радуги. Позёр. — Я вот много кем хотел стать, — провожает он их задумчивым взглядом, -– адвокатом, портным, кулинаром — точней, за меня хотели, и я честно перебирал варианты, но это всё был выбор двух возможностей, двух зол… и тогда я придумал третье. Я решил заниматься тем, в чём я действительно хорош: продавать иллюзию — и если ты думаешь, что это ничего не стоит, то ты глубоко ошибаешься. — Он дёргает уголком рта в намёке на улыбку: — Фантазии — самое сокровенное, что есть у людей. Кто-то хочет быть боссом — кто-то, наоборот, поставленным на колени — кто-то героем, кто-то злодеем… рыцарем, дамским угодником, жертвой, охотником, благодетелем… — Улыбка, которую Чезе всё ж накидывает на своё лицо, почти мечтательная. — Влезь в голову, узнай их, воплоти — и ты получишь над человеком власть, он с этой иглы уже не слезет. Хотя весь мир постоянно твердит, что нет ничего бесполезней фантазий. «Спустись с неба не землю, мысли здраво»… моя мама мне тоже так говорила. Он поднимает руку с сигариллой, ждёт и из-за плеча Гатора словно из-под земли возникает одна из девочек, ставит на стол пепельницу и тут же удаляется. Охренеть они у него вышколенные. — Она у меня очень набожная женщина, — вздыхает Чезе почти с сожалением. — Всегда повторяла, что я красавчик, но при этом считала, что красивое лицо, способность другим нравиться скорее бремя, чем талант — простой жизни для меня хотела, семьи, детей. Всё не успокаивалась, не оставляла надежду найти мне приличную девушку и наставить меня на путь истинный. Ясен хрен, что с таким цветником остепениться — дурость чистая, и всё ж Гатор спрашивает: — Так ты ни с кем… — Я много с кем, — бросает Чезе бесстрастно. Склоняет чуть набок голову и интересуется вроде как в праздном любопытстве. — А ты? Ждёт дома какое-нибудь трепетное сердечко? — Нет. — Жаль, — скидывает он пепел. — Было бы так приятно внести в твою жизнь немного хаоса, раскачать любовную лодку. Соблазнить хорошего мальчика — ты ведь в курсе, что приятней всего соблазнять хороших? — узнать твою фантазию. Он трепется легкомысленно, а вот смотрит, будто и впрямь пытается влезть в голову: — Какова она, carino ? Скажи мне, я осуждать не стану. Он прощупывает, ищет брешь, стелет мягко, но как же жёстко будет спать и — слава богу! — Гатор это понимает. Впрочем, ему всё равно нечего сказать. — Хм-м, да ты и сам не знаешь, — расплывается Чезе, угадывает. Вдыхает глубоко воздух, будто всё пространство в себя вбирает вместе с тем, что наполняет его — деньги, похоть, голод, грехи — а когда отдаёт обратно, обещает: — Но вот что я скажу — дай мне немного времени, и я узнаю. Я дам её тебе, обещаю. Такова особенность этого места — оно крадёт твои тайны, а взамен даёт желаемое. Для этого оно и было создано. Потому сюда хотят вернуться. Он вытягивает ещё немного сладкого дыма из сигариллы, пока с гордостью осматривает свои владения: — Здесь те, кто стал рабами своих фантазий, у кого жажда переместилась из ширинки в голову. — Его чувственные губы выпускают оставшийся дым на волю. — Именно эти ублюдки мне нужны. Чезе переводит глаза на Гатора и тот только сейчас замечает, что они настолько тёмные, будто без зрачков — сплошное пятно, как упавшая на бумагу чернильная клякса, только идеально ровная. — А ты не такой, — Чезе смотрит ими, буравит, въедается. — Потому мог бы по моей стезе пойти — бабы на тебя клюнут. Их одни твои оленьи глаза Бэмби заведут — такому хочется доверять. Чистый красивый мальчик… — он чуть щурится, вроде как защищаясь от дыма. — Ты мог бы сделать отличную карьеру, если тебя подучить — приодеть, остудить сердце, лишний романтичный мусор из головы вымести — а ты романтик, даже не отрицай, я эти радуги с пони и единорогами на подлёте чую. Ты тогда бы стал отличным папочкой — девочки тянулись бы к тебе, как к отцу родному. Тебе нужно было бы только улыбнуться, как ты это умеешь, и приласкать их… — он вздыхает с детским огорчением. — Но, я так же чую, что ты не примешь моё предложение. — Отчего же? Шёлк рубашки мягко мерцает, когда Чезе пожимает плечом: — Говорю ж — тут интерес к этому делу нужен. А в тебе его нет. Он переводит взгляд на компанию, возглавляемую Билли, перед которой вытанцовывает брюнетка, смотрит на него: — В нём тоже. В этот самый момент ноги улёгшейся на танцпол стриптизёрши широко раздвигаются где-то на уровне глаз Билли. — Ну уж сказанул, — фыркает Гатор. — Ты на обёртку-то не смотри, бэмбино. Ты под неё гляди, — хмыкает Чезе. — К таким бабы не хуже банного листа липнут, текут по ним, как кошки в марте, но они ему не нужны, он соскочит в любой момент. Стриптизёрша тем временем ловко крутится, разворачивается под очередной виток музыки к Билли задом, поначалу имитирует догги-стайл, а затем разъезжается коленями в стороны, прогибается, призывно оглядываясь через плечо. Намёк понят, так что Билли подаётся к ней, возвышается — так близко, что почти упирается ей в промежность — и вкладывает в крохотный треугольник ткани меж ягодиц купюры. Девица тут же прокручивается, оказывается к нему лицом, встаёт на колени, маяча перед Билли сиськами, и томно гнётся, призывая себя коснуться, что вызывает в нём широкую ухмылку. Именно с ней он добавляет красотке ещё немного зелёных в верх купальника, ласково мазнув пальцами по мерцающей коже. Наблюдая за этим, Чезе говорит почти с восхищением: — Он может улыбаться им, очаровывать, заставить себе доверять, трахать, душу из них вынимать — и нихера при этом не чувствовать. Ни-че-го-шень-ки, пока они раскрываются нараспашку, отдают ему всю себя в надежде, что этого будет достаточно, что это сработает. Раздаётся тихий смешок: — Не сработает. — Почему? Гатор спрашивает слишком торопливо, сам не знает по какой причине. — Потому что то, что они дают ему — не то, что ему нужно, — произносит Чезе, как нечто очевидное. — А что ему нужно? Чёрные глаза вмиг остреют, пока рука с сигариллой и мерцающим на мизинце ободом широкого кольца замирает в воздухе. — О, carino, ты слишком шустрый — хочешь узнать чужую фантазию, — звучит с весельем, но тут же оборачивается властным: — Здесь это право только у меня. Рука тянется к столу, сбивает указательным пальцем пепел. — Женщин надо знать, понимать, любить в какой-то степени, но самому не влюбляться, не включаться в них — вот что я узнал за годы работы с ними… А ещё, что женщины — те существа, которые любят спасать. Мужчин в особенности. И этим они оправдывают много чего. Неверность, оскорбления, предательство, кулак в лицо… Мудака б выпотрошить, а они всё терпят. Ждут. Надеются. — На что? Гатор спрашивает, хотя ведь не хочет слышать. Слишком близко к телу. — Да ни на что. Просто надежда — в людской натуре. Как ни странно, в голосе Чезе и впрямь сожаление: — Большинство женщин думает, что мужик станет для них ответом. Даже те, кто утверждает обратное — они просто врут себе и другим, но идею-то из башки не выкинешь, она тобой исподволь правит. И в итоге вся их бравада заканчивается в штанах очередного придурка, который поёт им сказку о любви-страсти-светлом будущем, в котором они когда-нибудь будут жить долго и счастливо. — Теперь в томном голосе сплошная скука: — Но хуже всего — вся эта канитель, как правило, происходит только в бабской голове, мужик про это ни сном, ни духом. Он просто член хочет в тёплое местечко пристроить, а его любезная сама всё додумала. Чезе наблюдает, как к брюнетке присоединяется кудрявая блондинка с кукольно-милым личиком. — Женщине тяжко быть одной. Одиночество для мужчины выбор, а для неё — чёрная метка, наказание, которое в какой-то момент наш мир для неё придумал, а она поверила. И она стремится эту пустоту заполнить. В основном — каким-нибудь мужиком, раздвигая ноги… Знаешь, что забавно — она думает, что так получит любовь. Они все так думают. — Чезе выдыхает с накопленной усталостью: — Господи, ты бы знал, сколько девок принимают хер за любовь. Ебёт — значит любит. Хочет — значит, я ему нужна… Но быть потребной и любимой — совершенно разные вещи. Блондинка одета во всё белое, полупрозрачное с какими-то пёрышками, что делает её этаким нежным ангелом, почти невинной, и когда она плавно крутится на шесте, те трепещут за ней в полёте. — Нас всех ведёт любовь — ну или то, что мы ею называем, — Чезе смотрит на неё с теплотой. — Всех? — Конечно. Даже самых бездушных. Во взгляде чёрных глаз гордость, бархатная мягкость, принятие. — Многие из них мнят себя бессердечными стервами, но на самом деле они лишь потерянные девочки. Брошенные, отвергнутые, недоласканные. Не знающие, чего они на самом деле стоят и не осознающие своей власти. — Взгляд Чезе ни на йоту не меняется: — И слава богу — иначе я бы потерял весь свой бизнес. Гатора в этот момент странно пробирает. — Тебе на них плевать? — Им самим плевать на себя. Они за копейки продают то, что могло бы быть целым сокровищем. Я хотя бы даю им иллюзию уважения, защищаю их и позволяю неплохо заработать. — Так ты и их фантазии воплощаешь? Чезе мягко усмехается: — Раскусил. Только девочкам не говори: они верят, что джинн здесь — это они. Не успевает Гатор ничего ответить, как замечает направленное на него внимание со стороны отдыхающей компании: один из парней-латиносов смотрит на него в упор, пока разговаривает о чём-то с Билли. Он продолжает говорить, пока подзывает двумя пальцами официантку, что-то бросает ей и после она направляется к Гатору и Чезе. Последний гасит почти истлевшую сигариллу, отпивает из своего стакана и с невозмутимым видом изрекает: — Кажется, тебе придётся меня покинуть. Так и есть. — Вас просят за вон тот столик, — сообщает официантка. Делать нечего. Когда Гатор приближается, его окидывают внимательным взглядом, изучают, отчего он ясен хрен чувствует себя не в своей тарелке, но виду не подаёт. Смотрит свысока, с видимым спокойствием и молчит, ждёт, когда с ним заговорят. Делает это первым тот, кто отправил к нему официантку — бритый под ноль, высокий, с тонкими птичьими чертами, въедливыми глазами и выползшей из-за ворота татуировкой католического креста на шее. — Мы так поняли, что ты тоже при делах. Решили представиться, — он протягивает раскрытую ладонь: — Я Локо. — Тега, — её сменяет рука второго коротко стриженного. — Мануэль, — а вот это тот, который с зачёсанными назад волосами. — Что будешь пить? — спрашивает Локо. Похоже, он тут главный. — То же, что и все. — Добро. Он обращается к крутящейся неподалёку официантке: — Золотко, притащи-ка нам ещё текилы. — Разумеется. Не успевает она отчалить, как её останавливает Билли: — Только наверх принеси, мы там осядем. Девица кивает, а Билли делает знак остальным следовать за ним. Плотной группой они идут к лестнице, впиливаются между посетителями, под синтетические рифы какой-то новомодной песни прокладывая себе среди обывателей дорогу, освещённые яркими всполохами токсичного неона, что травит пространство и делает его игрушечным, мультяшным, ненастоящим — будто они в одной из искусственных реальностей, матрице, имитации живого мира. По лестнице они поднимаются на второй вип-этаж — место гораздо более уединённое. Здесь тише, просторней. Всё поделено на зоны, в которых с комфортом и без лишних глаз можно устроиться. Именно это они и делают — занимают один из укромных уголков, рассевшись напротив по кожаным диванам около низкого столика. — Здесь можно говорить свободней, — уверяет Билли. Локо кивает и ищет себе спиной опору на пробитой металлом заклёпок масляной коже, а когда находит, то сообщает Гатору: — Билл сказал, что груз, который вы везёте, вроде как твоя тема. — Вроде. Уклоняться от прямого ответа — лучшая тактика ведения таких разговоров. — Ну вот мы и решили, что следует познакомиться — полезно знать, с кем имеешь дело. — Локо поясняет: — Мы хотим забрать часть. Точней половину. Вот, значит, как — оружие дальше пойдёт. Ну хрен с ним, Гатор-то к тому времени умоет руки. — Я всего лишь посредник — там беру, тут отдаю, — бросает он с безразличием. — Что дальше не моё дело. — Именно — знаешь, где можно взять. А это штука ценная, — хищно блестят тёмные глаза Локо. Добавляет он уже сдержанней: — Билл сказал, что поставка разовая, договорённостей на постоянку у вас нет, но я тут подумал, что мы могли бы обсудить это. Знаешь, как оно бывает — неизвестно как жизнь повернётся. Гатор молчит, думает, как обыграть ситуацию и Локо широко улыбается, пытаясь разрядить обстановку: — Не напрягайся, amigo, я просто кину тему, а ты подумай на досуге. — Тема — с вами работать? — И да и нет. Мы тоже частично посредники — у нас свои заказчики. — В Калифорнии? — Южнее. Зашибись, наверняка с мексиканским картелем каким-нибудь связаны. — Но тебя это не должно парить — привязок к тебе никаких не будет, да и бо́льшая часть груза уйдёт из страны. А вот откат — он будет внушительным, это точно. Если мы подойдём друг другу — сечёшь, о чём я? Если честно — Гатору плевать. Хотя отец уцепился бы, он всегда использовал возможности, новые связи никогда не помешают. Однако важнее во всём этом другое — не подвести Билли, сыграть на равных, сделать всё, как надо, раз уж подписался. — Не дурак, — кидает Гатор. — Вот и славно. Мы можем дружить с взаимной выгодой. — Дружбу надо заслужить. — А вот это ты в точку, amigo, — тычется в него указательный палец. Тут объявляется официантка с полным бухла подносом. Расставляет всё это на столе, Билли говорит ей что-то тихо на ухо, она кивает и снова уходит. Локо провозглашает тост за знакомство, все пьют… А потом происходящее сливается в череду наполненных текилой стопок, тостов и разговоров вроде как и по делу и про личное тоже. Локо обрисовывает перспективы сотрудничества, заодно вспоминая Калифорнию и знакомство с Билли — а именно там они и закорешились. Знают они друг друга давно, с детства — потому, как Гатор и понял, Билли у них на доверии, заслужил его за эти годы. Это, кстати, штука важная — крепкие связи, а ещё лучше семейные, в их бизнесе такое на вес золота. Впрочем, и они не гарантия того, что в какой-то момент тебя не кинут. Они порядком уже навеселе, когда Локо решает повысить градус: — Тега, оформишь нам немного для бодрости? Или ты пуст? Тот ядно усмехается и достаёт пакетик с белым: — Я всегда упакован. Тега высыпает кокс и пока формирует дорожки, Локо гостеприимно предлагает: — Присоединяйтесь. Чёрт, это в планы не входило. Не то, чтобы Гатор весь такой праведный, но закинуться дурью здесь и сейчас идея так себе. Тут он никому не доверяет, не среди своих, но… Зараза, Билли же его предупреждал. Отговаривал. Так что сам, вроде как, виноват и нечего теперь сопли разводить, надо вести себя соответственно. Гатор наклоняется, втягивает в себя дорожку, шумно вдыхает, запрокинув голову, а когда опускает её, ловит на себе взгляд Билли и о чём тот думает — хрен разберёшь. — Забойная штука, да? — скалится Локо. Да уж, по мозгам сразу даёт. — Билл, твоя очередь. Давать заднюю нельзя — отмазы тут не принимаются — так что следующая доза достаётся Билли… — А чё мы сидим, как дебилы? Где наше настоящее веселье, мать его? — спохватывается Локо, утирая нос в порошке и закидывая в себя очередную рюмку. — Тебе мало? — усмехается Мануэль. — Братишка, мне всегда мало, — скалится Локо по-шакальи, белозубо. Тут всё под это заточено — под потребность клиента — так что девицы объявляются спустя пять минут. Те самые, которые танцевали перед ними плюс ещё блондинка — только эта в ярко-синем кружевном боди и с завязанными в конский хвост волосами. Троица тут же растекается по диванам, разбавляя мужскую кампанию — болтает, мило улыбается, подносит выпивку. Гатор в ней не нуждается, ему и так заебись. Наркота и впрямь забористая — в мозгах охренеть как легко, весь напряг как ветром сдуло, а тело расслабляется, будто в нём снимаются один за одним зажимы и его отпускает, выталкивает со дна неповоротливо-тяжёлой реальности в иную, далёкую и невесомую… Женский смех звучит всё размазанней, музыка затухает, словно пробивается через вату, а движения становятся медленней, плавнее, будто в башке включили слоумо и Гатор видит мир через этот фильтр. Из-за него он всего лишь наблюдатель, отдалён и может только смотреть, как льётся текила, мелькает стекло шотов, капли брызгают на лакированный стол… как голые бёдра пристраиваются на колено Билли, руки с алыми ногтями обнимают его шею и такие же алые губы шепчут ему на ухо что-то сладкое, распутное, горячее, а он благосклонно это принимает, поглаживая пальцами покрытую блёстками, словно пыльцой фей, белоснежную кожу… — Чёрт, как же я люблю это, — звучит рядом. Говорит это развалившийся по соседству Локо. — Чего? Тот пялится на голый зад наклонившейся за бутылкой текилы девицы, уточняя: — Говорю, люблю красивых баб — смотреть на них, трогать, трахать. Чувствую себя на вершине, когда в них. Самый сильный кайф. — Чёрная бровь приподнимается в праздном интересе: — А тебе какие нравятся? О-па — а вот и время пьяных откровений настало. Гатор легонько кривится: — Всякие. Бабы они и есть бабы. — Э-э-э… не скажи, — воздевается в воздух палец и назидательно машет. — Всегда есть крючочек, на который цепляешься, особенные. Я вот люблю тёмненьких, ширококостных, бедрастых. Люблю сзади — только так бы их и имел. Пунктик у меня на этом деле, понимаешь? — тёмные глаза уже поплыли, но смотрят прицельно: — У тебя тоже должен быть. Гатор никогда об этом не задумывался, нет у него по части женского пола каких-то особых предпочтений, но на ум почему-то опять, блядь, приходит проклятущая Холли Локлер. Ну и хер с ней. — Наверно, светленькие. — Да ты расист грёбаный, — ржёт Локо, наклоняется к столу, вбирает в себя ещё одну дорожку, а когда возвращается, продышавшись, выдаёт с бухой решимостью: — Я тебе подарок хочу сделать. Он кивает на двух блондинок — мол, выбирай — и то, что одна из них сидит у Билли на коленях нихуя конечно же не значит. Однако Гатору сейчас не до того, так что он отказывается: — Не, спасибо… — Я уже решил, так что поздняк метаться, — его отказ явно не принимают. — Не стоит. Локо смотрит на него с подозрением, прищурив глаза и вздёрнув губу над клыком. — А может, не стои́т? — и тут же меняется, бросает вроде как дружелюбно: — Я подъёбываю, не кисни. Гатор находит первое попавшееся оправдание: — Настроя просто нет. — Чё за гонево? — Локо прям-таки воплощение праведного возмущения. — Скажи ещё, что ждёшь «ту самую», — он широко ухмыляется. — Это не в нашей природе — в нашей поиметь как можно больше тёлочек и оставить как можно больше потомства. Мой отец так говорил. Поступал. Баб дюже любил и спускал на них всё, что было. Вечно был в свободном плавании, но иногда прибивался в нашему берегу и мать его принимала, а он вытягивал из неё всё, что мог — до следующего раза. — Ухмылка всё ещё держится на лице Локо, когда он добавляет: — Я отмудохал его, когда мне было пятнадцать. Тогда же заработал первые серьёзные бабки и первую ходку . Локо удобней устаивается, расправляя плечи, елозит ими по спинке дивана и чуть сползает, найдя опору для бритого затылка: — А ты, я так понял, со своим дела ведёшь? Гатора на этом вопросе как всегда коробит, но он кивает: — Есть такое. — Не повезло, — кривит Локо серпом губы. — Соскочи лучше, свою тему замути. От старого освобождаться надо. Его острые черты приобретают налёт задорной жестокости: — Я вот никогда такого кайфа не получал, как в момент, когда своему ебало разбил, а я много какой дури к тому времени перепробовал. На диван присаживается брюнетка, льнёт к Локо, притискивается к нему, мажет по плечу полуголыми сиськами, на что он хитро́ щерится — точняк койот — и облапывает рукой её талию. Опустив глаза на ложбинку груди, он произносит вроде как с весельем, но шальным каким-то: — Больше всего не хотел стать таким, как он, но по ходу всё-таки цепанул от него того же дерьма — слабость к бабам. — Пальцы аккуратно вкладывают купюру между грудей, а потом подталкивают, направляют и им подчиняются. — Ну знаешь, как это бывает: зарекаешься идти куда-то, быть кем-то — а потом хоба! — и ты там… — Стриптизёрша разворачивается и садится Локо на колени, к нему спиной. — Только я умнее — семью заводить не стал и плодиться тоже. Никому ничего не обещаю, не вру другим, да и себе. Признаю, каков крен в моей башке и куда меня тянет. Ладони обхватывают зад девицы, заставляют прогнуться. — Трахать баб не преступление, — замечает Гатор. — Если по согласию. — А то как же — по согласию. Я своего всегда добиваюсь — какую уговорю, какую куплю, — ладони скользят к талии, а затем обратно на бёдра. — С такими вообще проще, я их даже больше люблю — без лишней головомойки. С ними и отрыв круче. С недотрогами… хер знает, что делать, не научен я. А тут всё на ладони: заплатил — получил. И можешь быть кем хочешь, свои условия ей ставить — её ставить, как угодно. Локо крепче обхватывает зад брюнетки и тянет на себя, насаживая на пах: — Скажешь, тебя такое не заводит — отпустить себя, отрубить контроль и взять то, от чего нутро свербит? — Я… Гатор так и думал — что это всё он делал, у него было — до сего момента. А сейчас почему-то так не кажется. Сейчас ощущение пустоты, которую он так и не заполнил, несвободы, в которой всё ещё находится. Желания, которое он не нашёл в себе, не загадал и которое оттого так и не проявилось… И снова в поле зрения кровавые ногти в светлых кудрях — да отцепись ты уже, лярва чёртова!.. Гатор тяжело сглатывает. В животе горячеет, а тело знобит — дурь пошла на новый заход. — Бля, чувак, да ты никак такое ваще не пробовал?.. Пиздец у тебя стопор в башке. Локо тихо посмеивается, а после переводит взгляд на брюнетку, которую держит в руках, и которая покачивается на нём поступательными змеиными движениями в такт музыки. — Мы все инстинктами живём — как видим желаемое, едим глазами. А хотим-то совсем другим — просто не можем себе позволить, — рука замахивается, а потом впечатывается снизу в голый зад — звонко так, со смаком. — Мы состоим из потребностей, варимся в своих хотелках пустых, потому что проку обычно от этого нет, не позволяют нам грёбаные законы забирать то, что нам приглянулось. Но потребность-то остаётся. Вот люди и придумали её прикрывать, убеждать себя, что так неправильно, не хорошо, не по-человечески вроде как. Пальцы сжимаются крепче, сминают мягкость бедра, давят капканом. — Но знаешь, что? — мы все животные. Мы звери в уязвимой коже — но всё-таки звери. Плотоядные. Тем, кто отошёл от своей природы и утверждает обратное, я не доверяю. Такие травоядные хуже зубастых — своей слепотой. Тем, что они в себе давят. Голос Локо звучит тише и всё ж пробивается сквозь музыку и окруживший Гатора туман: — А ты будь умней — не дави. Начни прямо сейчас. Локо смотрит прямо, пристально, когда спрашивает: — Так какую? Всё смешивается в одну кучу — понимание, что по-иному сейчас нельзя, надо показать, что у тебя есть яйца… странное тянущее нутро чувство, которое появилось в тот момент, когда Локо говорил о потребности взять желаемое… тяга уйти прочь, подальше от паскудной идиллии, которую с дивана напротив Гатору тычут в нос… позыв взять вроде как чужое, забрать у Билли его игрушку — не потому, что она самому нравится, а потому что… — Эту. Он выбирает «ангела» — милашку в белом и пёрышках, что так эффектно крутилась на шесте. Локо включается в забаву тут же: — Принцесса, как насчёт привата для нашего красавчика? Девица в это время щебечет с Мануэлем, но отвлекается: — Конечно. Она поднимается с места, обходит стол, останавливается около него с той стороны, где сидит Гатор, а также развлекающийся на всю катушку Локо. — И удели ему особое внимание, — даёт он последнее наставление. После чего извлекает свёрнутые купюры, демонстративно медленно отсчитывает их, протягивает девице. Та оценивает размер вознаграждения, прикидывает не больше пары секунд и забирает его, выражая тем самым готовность к сделке. После чего направляется вглубь коридора, поманив Гатора пальцем и призывая его следовать за собой. Он так и делает. — Билл! — вдруг подаёт голос Локо. — Ну что, поучишь нашего нового друга, как надо отрываться? Ты ж в этом хорош, за то тебя и люблю. Всегда готов беспределить. Билли лениво отрывается от сидящей на нём стриптизёрши и задаёт главный вопрос: — А ты платишь? — Мы не так часто видимся, чтобы я не порадовал моего старого друга, — разводит руками Локо. — Ещё б я отказался. Девица с конским хвостом и в синих кружевах поднимается с чужих колен, получает свою долю от Локо и следует туда же, куда и Гатор со своим подарком. Они идут по чёрному коридору, расписанному золотом, мимо таких же чёрных дверей — закрытых, надёжно прячущих всё, что за ними происходит. Идут вперёд, вглубь, в черноту — хотя о чём это он? пол горит подсветкой, тянущимися вдоль стен бело-холодными линиями — но Гатору кажется, что здесь слишком темно… а может, у него что-то со зрением. Однако комнату, в которую они заходят, он видит чётко, по крайней мере её самый центр с выставленными квадратами массивных кресел — таких больших, что при желании в них можно улечься. Между ними металлом мерцает шест, рабочее место девиц, но прежде чем пойти к нему, они рассаживают своих гостей — друг напротив друга, чтобы шоу было хорошо видно. Гатору оно не надо, он и не собирался смотреть, но всё же смотрит. Как в мерцающих бликах розового с лиловым крутится одна, другая, они сменяют друг друга, подчиняясь тягучему ритму зазвучавшей, как только они вошли, мелодии. Она томная, горячая, полна сладости ритма и лжи женского голоса, обещающего любовь. Конечно же её. Нас всех ведёт любовь — ну или то, что мы ею называем… Следующим пунктом программы становится лесби-шоу — обычное дело для таких заведений — и Гатору бы во все глаза глядеть, до только он соскакивает. И куда — напротив, на развалившегося в кресле Билли, который выглядит ленивым, сытым. Принимающим устроенное для него представление, как само собой разумеющееся. Чёртов засранец — вечно он так. Вечно по щелчку всё получает, берёт легко и так же легко отдаёт, ни к чему не привязывается. Вот бы Гатору так. Выбрасывать, забывать, рвать из сердца. Отказываться, будто он ничего не чувствует, будто ему на всё плевать. Ведь он (мысль отдаёт горечью — или это желчь от текилы горло дерёт?), он уже привык к Билли. К шуточкам его похабным, повадкам дурацким, тачке выпендрёжной и норову, который вечно в неприятности втягивает… белозубой улыбке, запаху — смеси кожи и табака, присутствию силы, что всегда окружает Билли… Слабак он херов. Вечно хочет чужого одобрения. Вечно тянется к тому, чего ему нельзя… — Ну как, нравится? Гатор смаргивает, вопрос Билли застаёт его врасплох. — Нравится, — отрезает он. — Мне тоже. А сам выглядит паскудным каким-то, вымороженным, ещё более жёстким, чем обычно. — Ну раз так… — мягко воркует женский голосок. Девицы расходятся: та, что в синем направляется к Билли, а ангелок идёт к Гатору. И вот тут начинается персональное выступление. Каждая, кто здесь работает, заточена под то, чтобы считывать клиента, его желания, которых он сам, возможно, не знает — потому танцы отличаются, на то это и приват. Для Билли он откровенный, грязный, полон бесстыдства, а для Гатора — смешно сказать — застенчивый даже, с ноткой каприза и девичьей невинности (да уж, девочки у Чезе и впрямь высший класс). Однако всё меняется, стоит случиться первому прикосновению. Гатор охреневает от того, что творит его милый ангел, как наседает на него, втирается в пах, ластится, приникает к нему всем телом. Счищает свои пёрышки, снимает их, сбрасывает, являет подлинную суть — чистый соблазн. Маячит перед носом голой грудью с молочной кожей и маленькими острыми сосками — и впрямь как у школьницы… Красивая. Это стоит хотеть. Это стоит заплаченных за игру денег. Они обе хороши — и вторая, которая оседлала Билли, стащила с себя кружево, вытерла всю свою мерцающую пыльцу фей с голых сисек об лицо Билли и осталась лишь с мелким треугольником на промежности, которую в очередном движении ему демонстрирует — широко раздвинув ноги, распахивая себя настежь. Билли смотрит на неё, наверняка хочет — он должен хотеть… Желчь ещё пуще дерёт горло. На Гатора снова накатывает, по телу ползёт озноб, нутро колет, ему хочется прекратить это всё, уйти — он не может понять, отчего ему так хреново — но тут становится ещё хреновей. Потому что руки с кровавыми ногтями добираются до ширинки, беззастенчиво расстёгивают болт, тянут вниз молнию — и никто, мать её, не собирается их останавливать. Что, блядь, за… Самое забавное — с ним в этот момент проворачивают то же самое. — Какого… — пытается он отстраниться. — Расслабься, милый, — успокаивают его. — Это входит в стоимость. — Я не… Билли резко вскидывает на него взгляд, молчит, но всё и так понятно. Подвести меня хочешь?.. Встать и выйти, отказаться может только слабак — именно так это будет расценено. Потому что в их реальности, их мире «быть мужиком» означает всё. На этом зиждется твоя репутация, то, чем ты являешься. Твоё место, степень надёжности, твоё слово — всё зависит от этого. Если ты не мужик — ты никто. А если ты никто, значит — ты жертва. Тут нет вариантов посередине. Либо охотишься ты, либо охотятся на тебя, убей или будь убитым — дуальность чёрного и белого во всей красе. Это просто бизнес, всё скоро закончится… повторяет про себя Гатор. Оправдывает то, что происходит. Он возбуждён, но это просто физиология — в башке у него сейчас полный хаос. Секс перед кем-то (а минет он засчитывает за секс, потому что если кто-то в процессе кончает, то это он, блядь, и есть) охренеть какая сомнительная штука, а перед Билли так вообще полный атас. Гатору стрёмно, неловко, хочется сквозь землю провалиться — ну а то, что в данный момент и самому Билли собираются отсосать, как-то вылетает из его головы. Чтоб отвлечься, Гатор закрывает глаза, проваливается в свои ощущения, в себя, пытается получать хоть какое-то удовольствие и это почти выходит, когда он чувствует первые прикосновения, влажность юркого языка, тепло рта, мягко обволакивающего его ствол… И всё ж непокой находит лазейку, царапает нутро, толкает, заставляет открыть глаза. Посмотреть на Билли. А того ничто не смущает — он сидит, широко расставив ноги, меж которых стоит на коленях девка, раскинул по обеим сторонам от сиденья руки и лениво на него облокачивается — даже не трогает собранные в пучок волосы, не задаёт ритм. Он принимает чужое коленопреклонение спокойно, как должное — чёртов король на своём троне. Знающий свою силу, понимающий своё право. Берущий всё, на что падает его взгляд. Синие в полутьме и бликах неона глаза смотрят на Гатора. Волна озноба расползается, скользит по коже, вспыхивает на ней покалыванием, а затем и стайками искр, жалит. Оборачивается жарким теплом, оседающим в самом низу живота. Гатору хорошо и мерзко одновременно — хорошо понятно отчего, а вот мерзко… Неправильное в этом что-то, противоестественное. В том, что смотрит он не на задницу стоящей на полу девки — верёвки вместо трусов ничего ж не прикрывают, а зад у неё и впрямь ладный, талия тонкая — а на Билли. На руки его раскинутые, тяжёлые плечи, грудь, поблёскивающую испариной, проглядывающий сквозь расстёгнутую рубашку торс, жёсткие линии живота… Билли поднимает руку, забирая назад волосы, и делает это медленно, вальяжно. Узкая рубашка тянется на плече, облепляет бицепс, а пальцы скользят по бритому виску, зарываются в кудри, пробирают их, спускаются всё ниже, к шее. Прослеживают натянувшуюся сбоку жилу, ползут к ключице… — Да, детка, давай… — Гатор сам не замечает, как произносит, вперившись в эти чёртовы пальцы. Шлюхе, он говорит это насевшей на его член ртом шлюхе. Ей. Конечно ей. Своими пальцами — подрагивающими, ставшими вдруг резко слабыми — он вплетается в её светлый затылок. Кудрявый. Совсем как у Билли… Интересно, у него волосы такие же младенчески мягкие?.. От этой мысли подбрасывает, пах сводит, горячеет — точнее нет, это потому что девка глубже взяла и его накрыло… Да, накрыло. Настолько, что контроль тает, тело берёт верх над разумом и живёт только одним инстинктом, который заставляет смотреть, застрять взглядом на лице Билли, его губах — слишком ярких, алых, глянцевых… Да нет же, это просто блеск с кожи той девки. Мерзавка: взяла и пометила его — вроде как своего. А ведь он и правда мог быть здесь своим. Воплощать чужие фантазии. Быть таким, как те красотки, которые обирают здесь чужие карманы взамен на возможность смотреть на себя. Быть иллюзией, сказкой, чьей-то мечтой. Одной из девочек, которые тут танцуют. Одной из тех, кого Гатор выбрал, чтобы сосать его член… Наверно, наркота пошла на новый заход, потому что Гатора в этот самый момент совсем прошибает. Всё становится слишком ярким, до рези острым, тело встряхивает, а взгляд продолжает цепляется за первое попавшееся — лицо Билли, синь бьющих навылет глаз, приоткрытый в тяжёлом дыхании рот… Гатор кончает, вперившись в плавный изгиб этих губ, их алую мягкость, покрытую жемчужным мерцанием волшебной пыльцы, ссыпавшейся с местной феи — ну что, пора загадывать желание? Или оно уже сбылось? Оргазм вытаскивает все силы, всякую волю. Отрубает все чувства, кроме постыдно-сладкого удовольствия. Гатор прикрывает глаза, вроде как на секунду, но когда вновь их открывает всё уже вернулось на круги своя — будто ничего и не было, даже одежда на месте, всё застёгнуто. Девицы вновь облачаются в свою костюмы, идут к выходу и приходится следовать за ними — хотя Гатор предпочёл бы остаться тут в одиночестве, чтоб никто его ближайшую сотню лет не трогал. — А где у вас?.. Ангелок понимает с ходу. — Налево. Гатор отделяется от остальных, идёт в указанную сторону, встречает нужную дверь. Толкает, входит внутрь туалетной комнаты, где пусто — ни одной живой души, только тот же проклятущий вырвиглазный неон, от которого уже чешутся веки. Гатор никуда не идёт — он просто приваливается к двери в каком-то бессилии, тревоге, точнее страхе. Откидывается назад, закрывает глаза и тяжело выдыхает — будто за ним все адские псы гнались, а он укрылся, спасся — облегчённо сглатывает… А после стремглав несётся в одну из кабинок. Его выворачивает волнами, шумно, до желчи. Кислота ест горло, ошмётки переваренного застревают на языке и Гатор сплёвывает их в заблёванный унитаз, пока желудок всё ещё пытается освободиться от содержимого последними спазмами, и только потом затихает. Гатор выжидает какое-то время и уже тогда жмёт ослабевшей рукой на спуск, смывая рвоту. Медленно выходит из кабинки и направляется к одному из умывальников. Включает ледяную воду, опускает под неё ладони и вялыми движениями зачёрпывает, льёт её себе на лицо, смывая слюну и желчь. Снова сплёвывает, упираясь ладонями в умывальник, наблюдая, как утекает в слив вода. Он не понимает, что с ним — но что-то произошло, важное, это точно. И то, что свершилось — нечто неправильное. Точнее, столь нечестивое, что нет ему теперь прощенья. И всё же… В голове всё крутятся и крутятся слова Чезе о том, что это место крадёт твои тайны, а взамен даёт желаемое. Почему Гатору кажется, что он своё получил? ***