The heart wants what it wants.

*** С этим всем пора завязывать. Гатор гоняет эту мысль по кругу уже который раз, отхлёбывая совершенно паскудный и горький кофе, который он купил в автомате на какой-то грёбаной заправке в ебенях. Точнее, пригороде Миннеаполиса, куда они прикатили ранним утром — в соответствии с планом, кстати. Всё честь по чести. Только настроение херовей некуда. Вообще, зря он парится — оно всё и так закончилось. На место они, считай, прибыли: въедут в город, пересекут реку, а там и Сент-Пол, цель их долбаной экспедиции. Скинут там груз, пожмут руки, поулыбаются и свалят обратно домой — в тишину и покой, в котором (как оказалось) жилось до этого. Делов-то. А на душе всё равно говёно. Гатор снова отпивает кофе, морщится, но делает следующий глоток — а других вариантов-то нет, купить что-то поприличней не выйдет, всё закрыто. Парни вон разбрелись по местности, пока машины заправляют, ищут чего перехватить, но пока ничего лучше пакетированной жратвы из автоматов не нашли. Хорошо, что какой-то кофе надыбал — лучше он, чем ничего. Башка тяжёлая, сонная и надо б себя встряхнуть, хоть немного привести в порядок для последнего рывка. Который — и Гатор понимает это только сейчас — он сделает без Билли. Да, точно. Поедет со своими. Рука тянется к телефону позвонить Тому, предупредить, замирает, а потом возвращается обратно в карман. Незачем. Лишнее оно. Вообще все эти дни в дороге как-то слишком много движений, много мыслей и чувств, от которых болтает на постоянку и на душе раздрай. Да с чего рядовая поездка так его размотала? Почему просто дело — одно из десятков дел, которыми он занимался и ещё будет — настолько нарушает привычный уклад его жизни, что он потерял покой? Что его так торкает?.. Ответ очевиден, но неприятен — из-за Билли. Это он вносит всю эту суету и хаос, он причина того, что Гатора постоянно кроет то злостью, то завистью, то восхищением, то потребностью быть ближе, то жаждой побега. Чёртов заноза в заднице, вечно втравливающий себя и других в неприятности — он таков и ничто его не изменит. Потому надо держаться от него подальше. Как можно быстрей развязаться со всем этим, но главное — держаться подальше. Ведь чем ближе, тем Гатору хорошо и дерьмовей одновременно — как тогда, в комнате, когда он глазами вбирал в себя то, на что смотреть совсем неположено в тот момент, когда ты без штанов и вот-вот собираешься обкончаться… Гатор крепко зажмуривается и трёт пальцами зудящие от недосыпа веки. Господи, да что с ним такое? С этим всем пора завязывать. Слова крутятся на репите, как мантра, когда Гатор выходит из пристроенного сбоку к автомойке маркета не так далеко от заправки. Ёжится — холодновато — пока смотрит вокруг воспалённым взглядом. Ничего интересного: пустынная улица в ряд одноэтажных зданий, стена леса с одной стороны, уплывшая в утренний туман — и в него же ныряющая лента шоссе, по которому они сюда приехали. Города не видно, он скрывается за поворотом в табачно-белой дымке, но Гатор знает, что он рядом, что уже на подходе — их конечная цель близка — и от этого вроде как спокойней, но и тяжко одновременно… Мать же ж вашу, как же он задолбался с этими идиотскими качелями туда-сюда! Кофе приятно греет руку и мерзко горчит на языке, но от него и правда чуть яснеет в голове, так что Гатор допивает его весь, пока тащится вдоль зданий с пока закрытыми дверями магазинов, огибает квартал. Продолжает идти в сторону заправки, та постепенно проступает сквозь молочную пелену квадратом здания и пустотой парковки с колонками и воткнутыми в них змеями шлангов. В тишине раннего утра это всё похоже на декорации из романа Кинга: место словно вымерло, машины Билли пока не видно, как и его самого. Тут же возникает мысль — а как он ему всё скажет (ну, что тикает от него посреди грёбаного ничего)? Я не хочу с тобой ехать?.. Мне хреново в твоём присутствии, потому адьос?.. Извини, я в другую машину сяду, ты ж не против? А то что-то передумал составлять тебе компанию… Чёрт, начинается. Опять вся эта херобора. Да не обязан он ничего объяснять — уйдёт в тачку к Тому и дело с концом. Всё-таки правильно он решил, что с этого момента сам по себе. Он не подпустит больше Билли близко, отрежет вместе со всей фигнёй, которая происходит в его присутствии. Хватит. Натерпелся уже, давал достаточно шансов — и вот нахера? С чего Гатор спускал ему все выходки, терпел, подстраивался? Ожидал… чего? Чего ему от Билли надо, что он мог от него взять такого отчаянно нужного? Что за тёмная дыра внутри него самого, голод, гложущее чувство тоски, которое заставляет его, как щенка брошенного, тянуться к чужаку, просто попутчику — человеку, которому он нахер не нужен?.. Последнее отрезвляет. Режет по нити привязанности. Ожесточает. Хорошо. Хорошо… — Гатор! Из дымки на него бежит Том. — Да здесь я, здесь. Иду… Что случилось? Ворчливый тон сменяется беспокойством, стоит увидеть лицо Тома. — Билли взяли. — В смысле взяли? — замирает Гатор. — Ты о чём? — Копы. Что за… — Мы заправлялись, всё нормально было, пока не подъехала тачка с каким-то кентом. Вроде тоже заправиться, но тут херь какая-то началась, он закусился с мужиками, докапываться начал ну и в итоге малость морду ему подрихтовали. Ничё такого, мы правда пытались не разгонять это дерьмо, но этот мудак как с цепи сорвался. — А Билли что? Влез? Он всё устроил? Гатор уже отбросил пустой стаканчик с кофе и идёт торопливым шагом к квадратному джипу — грузовика и тачки парней с ранчо нигде не видно. — Не. Его ваще там не было. Он появился прямо перед приездом легавых… При всём уважении, — поправляется Том, вспоминая о должности Гатора. — А они откуда? Том аж подкидывается: — Да без понятия. Явились, будто за поворотом сидели. Местные, вроде как. Ну и, сам понимаешь — у нас тут грузовик с оружием под боком, вся херня, нам в такую залупу попасть это ж кранты… и мы растерлись маленько, не сообразили сразу. Ну вот Билли на себя легавых и отвлёк. — Блядь… — Да ништяк всё, груз увели. Он в безопасности, ща в город едет. Сэм с Эннисом на хвосте. Они уже около джипа, из которого выходит Боб. Остальные остаются внутри. — Ну чо, погнали? — интересуется Том. — Ага, давай на заднее. — В смысле «погнали»? — Гатора аж стопорит. — А что с Билли? — Да ничё. Посидит в обезьяннике малехо, а потом выпустят. — Его кинем, что ли? — Ну… придётся, — Том слегка тушуется. — Дальше без него поедем. Груз-то доставить надо. — Он оглядывается на машину, будто поддержки ищет, на других ссылается: — Мы так сообща решили. — А моё мнение спросить не удосужились? Гатор не может ничего с собой поделать — заводится. Том строит мину «я ни при чём» и, когда понимает, что Гатор ему компанию составлять не собирается, лезет в тачку. А вот Боб медлит. Достаёт одну из своих жутко вонючих сигарет, стучит ею по пачке, а потом отходит чуть в сторону, зовёт Гатора взглядом. Передумывает курить и вновь запихивает сигарету обратно. Смотрит в сторону, когда много тише бросает: — Слышь, тут дело такое… Нутро сразу сводит от поганого предчувствия. — Ты ж легавый вроде? — спрашивает Боб, почёсывая кончик носа. Гатор просто кивает. — В теме, значит. — заскорузлый палец оставляет в покое нос и проходится по седой щетине подбородка. — Короче, если есть у тебя подвязки, если сможешь — похлопочи за Билли. Гатор невольно сужает глаза — неожиданный поворот. Оказывается, есть те, кому Билли не безразличен. — Но все решили… — Я в курсе, что все решили и так-то оно правильно, но… — изрубленное морщинами и потрёпанное жизнью лицо постепенно хмурится: — Отцу Билли лучше б не знать, что он снова попал в передрягу. Цепкий взгляд обращается к Гатору: — Нам лучше приехать всем вместе. Понял? Тот ждёт пару секунд, а потом медленно кивает. Боб едва заметно кивает в ответ, убирает сигареты обратно в карман и, пока смотрит на стену леса, окуренную туманом, чуть тише проговаривает: — Я если б мог, я бы… — он запинается слишком резко и заканчивает с тем усталым спокойствием, с которым принимают неизбежное: — но тут уж ничего не поделаешь. Гатор ничерта не понимает о чём речь, но дело серьёзное, это он знает точно. — Я задержу отъезд насколько смогу. В городе пока побудем, — бросает напоследок Боб. — Я позвоню. Они расходятся: Боб идёт в машину к остальным, а Гатор… Синяя Камаро стоит припаркованная позади, призывно изогнулась хищным силуэтом и чем ближе он к ней, тем волнительней в груди. Когда же он берётся за ручку двери, то на секунду застывает. Уже потом жмёт мягко, осторожно — но оно ж неживое, оно не может чувствовать — а относиться почему-то хочется, как к живому. В какой-то степени так и есть: Камаро для Билли то же самое, что Фрам для Гатора — единственно близкое, чем можно обладать по-настоящему. Дорогое. Своё. Оттого и чувство, которое испытываешь, устраиваясь внутри салона — будто входишь в святая святых, нарушаешь наложенное табу. Охуенное, кстати, чувство. Гатор поначалу просто сидит, осваиваясь, а потом кладёт руки на руль, проходится пальцами по оплётке, обнимает. Привыкает, накрывает правой ладонью рычаг переключения скоростей, откидывается назад, растекаясь на кожаном сиденье. Оно немного просело, приняло форму тела Билли и быть на его месте, в его любимой машине, его шкуре — какой-то особый кайф. От которого сердце бьётся быстрее, внутри разгоняет тепло, к лицу приливает кровь и пальцы покалывает от электричества — не только их, но и всю кожу: грудь, спину, ноги… бёдра, которыми Гатор мягко подаётся вперёд, втираясь в сиденье… Чёрт, о чём он сейчас думает? Гатор стряхивает с себя странный морок, лезет за телефоном, второпях набирает номер. Ждёт. — Ну что ещё? — звучит недовольно-сонное. — Финч, сделай мне одолжение. — Та ёп вашу мать, опять? — Мужик, это пипец как важно, — спешно говорит Гатор. Коротко выдыхает и произносит: — Мне нужна помощь. На той стороне провода молчание. — Я все дежурства на себя возьму, попрошу отгулы тебе выписать, отдам тебе весь откат за следующий месяц… Гатор не знает, чего ещё он может предложить, но он отдаст, ей богу. — Да ты в отчаянии, бро, — раздаётся малость удивлённое. — Почти. Слышится тяжёлый вздох. — Ну чего там… — голос Финча уже не такой сонный. — Я те щас локацию свою скину, — начинает быстро говорить Гатор. — Так вот — мне нужен местный полицейский участок. Туда человека одного забрали, нужно его вытащить. — Оформить успели? — Не думаю. Нет, наверно. — Ну, просто так его тебе не отдадут. — Да знаю. Нужно законное обоснование. Есть идеи? — Гатор отдаёт ему бразды правления, потому что сам сейчас на эмоциях, слишком включён. Финч молчит, прикидывает. — Значок и ксива с собой? — Всегда. — Уже полдела, — слышен звук скрипнувшего дивана, на котором Финч обычно в дежурства кемарит, катнувшегося по полу кресла и щелчки заработавшей клавиатуры. — Надо, чтоб он в базе был. И не как подсудимый или подозреваемый — там начнут тебя задрачивать с бумажной волокитой, без ордера тебя выпрут тут же. — Не, не вариант. Я щас даже распечатать нихера не могу — закрыто всё. — Оно, кстати, и хорошо — народ устал к концу ночной смены, бдительность падает. — Я, блин, надеюсь. Финч ещё стучит по клавиатуре, скрипит своим креслом, медленно выдыхает, шурша в динамик. — А если… — он замолкает, а потом говорит медленней: — Слушай, можно выдать его за свидетеля. — Свидетеля? — Ага, типа он в программе. Там нет фото, только данные. Если они не взяли его с доками, то прокатит. — Погоди. Гатор лезет в бардачок и там находит какие-то листки, сигареты, документы по техосмотру, старую страховку и бумажник с правами Билли. — Есть! То есть нет — доки его тут. — Ну тогда порядок. Слышится частое щёлканье пальцев, набирающих данные. — Всё, я нашёл подходящее — дело из особо тяжких. Там срок от двенадцати лет, свидетели на вес золота, за них только так по шапке дают, если облажаешься. Прикинься лохом — авось прокатит. Инфу я тебе уже на почту скинул. Гатор слышит сигнал оповещения на телефоне. — Финч, дружище. Я… — Знаю-знаю, ты меня любишь всей свей чёрной душой. Но я ожидаю чего-то посущественней. Хотя б бутыль вискаря. — Всё будет, — клятвенно заверяет его Гатор. — О, и адрес участка. Телефон снова вибрирует. — Можешь уже туда гнать. — Понял. Гатор отключается, засовывает документы в бардачок, а телефон в карман — после того, как проверяет все присланные Финчем файлы и адрес участка. Уже после он тянется к ключам в замке зажигания, проворачивает их и жмёт на газ, запуская механическое сердце Камаро. Стартует с низким рыком, чувствует вибрацию ногами, всем телом и ничего не может с собой поделать — снова ощущает прилив энергии, разгоняющий по коже дрожь. Но то может и оттого, что предстоит ему сделать — не так-то легко наебать копов и забрать у них из-под носа правонарушителя. Участок оказывается неподалёку — в конце улицы — торчит на ней одноэтажным кирпичным зданием с узким проулком (точней тупиком) с одной стороны и обнесённой уродливой сеткой забора парковкой с другой — что ж, тут явно не гении сыскного дела работают. Что отлично. Гатор тянется назад к сумке, достаёт из неё ксиву со значком (наручники ещё б, но не взял — кто знал, что в такое вляпаются?), последний вешает себе на шею, чтоб было видно, натягивает кепку и смотрит в зеркало. Пойдёт. Ждать больше нельзя, так что он выбирается из машины, пересекает улицу и толкает стеклянную дверь участка. Заходит внутрь и попадает в узенький коридор с чем-то типа раздаточного окна (там, наверно, должна сидеть секретарша или типа того) сейчас пустующего, а из него в пространство самого участка. Считывает обстановку — в принципе, всё так, как он и думал. Молодой, совсем ещё зелёный парень лет двадцати сидит за одним из расставленных по комнате столов, а в отдалении полудремлет в своём кресле пожилой коп, явно коротающий дни до пенсии. Пацан смотрит на Гатора немного удивлённо, говорит вежливо: — Утро доброе. Тут главное сразу задать тон беседе, продемонстрировать спокойствие, сойти за своего — будто Гатор с ними бок о бок работает. — Никакое оно не доброе, — вздыхает он, а потом представляется, приподнимая значок: — Гатор Тиллман, номер 2483, управление шерифов, округ Старк. Такие вещи всегда считываются — уверенность, принадлежность к одной касте, убеждённость в своём праве быть здесь — так что новичок расслабляется, подхватывает панибратскую манеру разговора: — Ого, а как к нам занесло? — Защита свидетелей, — кривится Гатор недовольно и на себя смотрит так же: — Потому в гражданке, мужики — сорян. Он подходит ближе, останавливается около стола: — Вы вот только что взяли кой-кого. Так вот — это мой свидетель. — На лицо приходится надеть недовольную мину: — Чего вытворил? Парень оглядывается на второго копа, а потом снова смотрит на Гатора: — Да ничего особенного — приняли вызов, там драка, а он оказался причастным. — Бога ради, скажите, что не успели его оформить, — делать несчастные глаза — его фишка. — Не, — признаётся новичок. Попадается. Гатор выдыхает с видимым облегчением: — Слава богу! — А у вас что случилось? — спрашивает парень, проявляя интерес. Ответ был готов заранее: — Да ясен хрен, что случилось — этот козёл свалил, пока отвлеклись на секунду. Глядим — а его нету. У нас судебное заседание послезавтра, а свидетель дёру дал. Жопа полная. Гатор скорбно смотрит на одного копа, на второго, глубоко вздыхает и трёт пальцами лоб под кепкой, словно стирая выступивший пот: — Мужики, выручайте — он мне позарез нужен. У меня начальник тот ещё гандон. Если узнает, что я облажался, поставит до конца жизни в патрульные, а то и раком. Новичок поначалу теряется, не вполне понимает, что делать, но потом вспоминает инструкцию: — Ладно. Какой номер дела? Гатор уверенно диктует цифры и код доступа. Парень проверяет по базе, кивает: — Да, всё верно. — А то как же. Прокурор нашему шефу всю башку проклевал за это дело. Палец щёлкает, листая документы, а потом раздаётся: — Юрисдикция соседнего штата. А здесь как ваш свидетель-то оказался? — Дебил потому что, — фыркает Гатор, шумно выдыхая. — Узнал, что пока он в мотеле сидел в ожидании дачи показаний баба его в Миннеаполис уехала с новым хахалем и всё, сорвался с катушек. Помчал за ней, Ромео хренов, а мне разгребай это дерьмо. Сутки за ним тащился, а когда нашёл, он к вам попал. — Значит, забрать его хотите? — парень явно колеблется. — Да уж очевидно. Если отдадите. — Отдадим, чего уж. Вот только… — новичок тушуется ещё больше. — По порядку оформить надо бы, а потом отдать. Ох уж эта приверженность новоиспечённых копов букве закона. — Да, блин, знаю, — добавляется во взгляд ещё немного страдания. И безысходности: — Но тогда он отсветит в базе и придётся переносить судебное, дело затянется… мне кранты, короче. — Ну неположено ж… — Майк! Голос подаёт пожилой коп. Он сидит какое-то время на своём месте, а потом с едва слышным кряхтеньем встаёт и машет Гатору рукой — мол, давай за мной. Идёт в коридор, из которого объявился Гатор, молчаливо следует по нему куда-то вглубь участка, сворачивает за угол и уже оттуда они вместе попадают в изолятор временного содержания. Тот разделён на три зоны и в одной из них, за прутьями толстой решётки, на нарах с серым от стирки матрасом сидит преспокойно Билли. Новоприбывших он встречает нулевым энтузиазмом и выражением лица «похуй». — Твой? — спрашивает старый коп, мотнув головой в его сторону. Билли оценивающе пробегается взглядом по надетому на груди значку и расплывается в паскудной улыбке: — Офицер Тиллман!.. Как я рад вас снова видеть. Коп дёргает уголком губы: — Как видать твой. После чего достаёт ключи от камеры, громко звенит ими в отдающем эхом пространстве, открывает замок и распахивает пошире дверь — демонстрируя, что Билли свободен. — Польщён, что вы приехали за мной. Соскучились? — тот продолжает сидеть и будто бы не думает покидать камеру. — Выходи давай, — командует Гатор. Билли нарочито громко цыкает, с ленцой поднимается с места и неспешно выходит наружу. С той же вальяжностью он идёт до приёмной, там нагло улыбается новичку, надевает им выданную чёрную кожанку, шарит в карманах и когда не находит нужного протягивает раскрытую ладонь: — Мои вещи. Парень хмурится, лезет в ящик и отдаёт сигареты с зажигалкой. — Было приятно с вами познакомиться, — забирая их, выдаёт Билли. Идёт к выходу, как ни в чём не бывало, а Гатор тем временем адресует местным копам: — Спасибо, парни. Выручили. Пожилой кивает головой, прячет на место ключи от камеры и попутно бросает: — Я тоже работал одно время в охране. Ох и попортили нам эти свидетели крови — вечно с ними какие-то проблемы и нервы мотают. Усаживаясь обратно в кресло, он добавляет напоследок: — Удачи, сынок. Гатор поднимает ладонь, прощаясь, а сам уже спешит к распахнутым дверям, вслед за Билли выходит на улицу, идёт вдоль здания, ускоряет шаг, сзади подталкивает и почти бегом сворачивает вместе с ним в узкий проулок с глаз подальше, практически затаскивает за собой — будто они шпана какая-то, за ними гонятся и вот-вот влепят в зад заряд соли из дробовика иль поймают после свершённой шалости. Только там Гатор останавливается, выдыхает с явным облегчением, а Билли привычно тянется к пачке и закуривает. — Фух, выгорело, — облегчение Гатора не описать словами. Билли суёт пачку обратно в карман, зажав между зубами сигарету: — Не знаю, чего ты им там наплёл, но сработало. — Обязано было: я такую легенду тебе выдумал — не подкопаешься, — Гатор и правда горд тем, как он всё провернул. Голубой глаз проказливо щурится от дыма: — То есть ты ещё и пиздеть с умным лицом умеешь. — А то как же: стрелок, красавчик, пиздобол — всё при мне, — разводит Гатор руками. Рисуется — но имеет на то право. — Удивлён, как за тобой не следует толпа поклонниц. Билли подъёбывает, но беззлобно — а сам отклоняется назад, упирается спиной в кожанке в стену. — Всё ещё впереди — вот приеду к вам и хана местным девкам, — Гатора несёт, он на подъёме, выпендривается, ничего не может с собой поделать и кидает подъёб в ответ — оно само слетает с языка: — Надеюсь, они у вас такие же смазливые, как и ты. Билли смотрит на него — как-то слишком пристально — обводит языком кромку губ, а потом вкладывает в них сигарету: — Надейся. Он откидывается всем весом на стену, выглядит ленивым, расслабленным, а сам наблюдает за Гатором цепким взглядом из-под ресниц, когда замечает: — Быстро ты. — Ты про… — Быстро всё устроил. Я даже не успел задницу на нарах отсидеть. Гатор слегка смущается и скрывает это торопливым пожатием плеч: — А чо развозить. Я как узнал, так за тобой сразу. — Сразу, говоришь, — пальцы медленно отлепляют от губ сигарету, пока те выпускают терпкий дым. — Ага. Руки сами лезут в карманы, давят глубже, напрягая плечи, а взгляд опускается вниз, на носок ботинка, который пинает зачем-то асфальт. — Почему? Гатор резко вскидывает на Билли взгляд — что за вопросы дурацкие? — В смысле почему? — Это ж только затянет всё, — тот болтает ровно, как-то даже слишком медленно, а вот глаза колкие, насквозь буравят. — Да и разделяться так себе идея — груз нельзя оставлять без присмотра. — Так-то оно так, но… а как иначе? Гатор сглатывает вдруг ставшую вязкой слюну, моргает слишком быстро, по-детски и проговаривает: — Я не мог иначе. Он продолжает смотреть — не может отчего-то оторваться — в синь глаз напротив. А они теперь синие. Не прозрачно-волчьи, не голубые, как весеннее небо, а синие, как глубокие воды, под которыми бездна, неизвестно насколько уходящая. И оттого странно волнительно оно, в груди давит, дышать как-то тяжко — тело напрягается, подбирается, ждёт чего-то. И от этого стрёмно, даже пугающе в чём-то — в том, что такое Гатор никогда не чувствовал… точнее чувствовал, но к парню это применить нельзя, невозможно, он попутал что-то — и тогда, значит, надо это отрезать, сделать вид, что не было. Гатор говорит первое, что приходит на ум: — Да и Боб мне сказал… Билли меняется по щелчку. Преображается так быстро, что под ложечкой тянет: из томной вкрадчивости враз становится холодом стали: — Что он тебе сказал? Гатор понимает, что про отца лучше б смолчать, потому выдаёт как можно нейтральней: — Да ничего. Сказал помочь тебе, если могу. Билли молчит, пока делает тягу. Его лицо ещё больше ожесточается, но говорит он ровно: — Ясно. Мог бы так не стараться. Это заставляет Гатора опешить: — Не стараться? Что, блин, сейчас произошло? Почему от чего-то хорошего, приятного, близости они снова перешли в разряд «лучшие враги»? — И чего — кинуть тебя здесь? Так, получается, надо было сделать? — невольно рвётся изнутри. Голос Билли невыразительный, спокойный: — Надо было. Гатор застывает. Не может ничего с собой поделать — чувствует растерянность, удивление, непонимание «за что?» … Чёрт возьми — боль. Безразличие Билли — словно плевок в лицо. — Ну так я… — господи, как же ж горло сжимает, аж говорить тошно. — Не знаю, может для тебя это нормально — кинуть другого в передряге — а для меня нет. — Гатор морщится в едкой мине: — Но спасибо, теперь буду знать, что на тебя в случае чего можно не рассчитывать… Всегда только за себя, да? Билли этот укор — что слону дробина: — Зато не действую, как ты — по чужой указке. — Он растягивает рот в снисходительной ухмылке: — Ты всегда такой послушный? Этим бьёт Гатора — унижает, словно он мальчик на побегушках. — Да ёб… Я ж не про… — Гатор спотыкается на словах, втягивает воздух, переводя дыхание. — Хотя, на что я рассчитывал? Ты помощь ваще не умеешь принимать, не то что сказать элементарное «спасибо». Благодарность — это ж не твоё. — А ты для благодарности делал? — издевательски приподнимаются брови Билли. — Или из чего там ещё ты для себя придумал?.. Солидарности? — яда становится больше: — Сочувствия? Гатора от возмущения шпарит, но произносит он, не повышая голоса: — Я просто помог. — А я тя о помощи не просил. Прежний план летит в тартарары, когда Гатор выкрикивает, подаваясь вперёд: — Не просил? И что бы ты делал? Билли выдыхает ему дым в лицо: — Сам бы разобрался. — Это, блядь, как? — Как надо. А тебя оно чё так ебёт? И правда что. С чего он так включается, почему не равнодушен, какого ляда бросил всё и припёрся спасать этого мудака конченого?.. Решил, называется, развязаться, быть в стороне. И что в итоге? — побежал, как миленький. Слюнтяй. Слабак и слюнтяй. Вечно лезет, вечно пытается помочь, получая в ответ лишь куцую снисходительность. Да никому он не нужен — ни отцу, ни Билли, ни матер… … щенок брошенный… Злость на себя прорывается в злость внешнюю: — Сука, как же ты достал!.. Ты заебал за тобой таскаться — то бухать, то мочилово, то к блядям, то в тюрягу, — слов не хватает, они несутся волной, топят: — До… достал уже нахуй. В Билли даже сейчас шутовство джокера: — А чем тебе бляди-то не угодили? Ты ж свой кайф хватанул. Скажешь нет? — Нет — огрызается Гатор. И только потом понимает, что ляпнул. — С хера ли? — С… — у Гатора стойкое чувство, что он попался. — Бля, нахуй иди. — Не-не. Заканчивай давай, — оживляется Билли. — Что ты там сказать хотел? Точняк, он на крючке — оттого между лопаток ползёт пот, несмотря на прохладу утра: — Катись к хуям, вот что. — Закатай губу, красавчик, — оскал Билли отдаёт матёрой хваткой. — Ты мне ответишь на вопрос. — И не подумаю. — Отвечай. — А ты заставь. Рука откидывает сигарету, хватает Гатора за куртку, сгребает ткань в кулак. — Думаешь, слабо? — цедит Билли тихо. Гатору кажется, что воздух между ними горячий. Точнее Билли — ещё немного и пар пойдёт. — Клешню убрал. — А ты заставь. Гатор знает, что проиграет в схватке — уже проиграл — и в какой-то разрушающей ярости, его самого режущей, он кричит: — Да что с тобой такое? Ты чо, ваще с башкой не дружишь? — пальцем он утыкается себе же в висок: — Ты ж ёбнутый на всю голову. У тя реально с кукухой проблемы или с гневом, или с чем там — мне похуй ваще-то — но ты меня заебал так, что нету мочи. Гандон блядский, все нервы мне вымотал, но гляди-ка ж — я примчался по первому зову, вытащил тебя из тюряги, на себя всё говно взял, вывел под белы рученьки — а тебе всё не так. — Взгляд падает вниз, цепляется за лежащий поверх чёрной ткани медальон с каким-то святым, а потом снова взлетает к синим глазам: — Да как с тобой вообще можно иметь дело? — ты ж ведёшь себя настолько уродски, что всякий нормальный человек пошлёт тебя куда подальше. Вот и я посылаю. Ты ж… отрава, яд… Гатор бросает последнее в сердцах: — Порча чёртова… Он отбивает от себя руку Билли, его самого толкает в грудь и разворачивается к выходу из проулка. — Сука дрянная… сука, сука… — проклинает он его на ходу. — Чтоб ты провалился, падла. Видеть тебя больше не хочу. — Стой. — Отвали, — скалится Гатор, не глядя. — Стой, я сказал! За локоть хватают, разворачивают. — Отъебись — всё, блядь, баста! — рявкает Гатор. — Наши пути разошлись. — На вопрос ответь. От того, насколько холоден Билли Гатору страшно. — Да дался тебе он! — скрывает он свой страх за криком, вырывая локоть из чужой хватки. — И вообще — я те ничо не должен. Ты мне никто и звать никак — я тя завтра забуду и имени не вспомню. — Ответь. Сердце колотится, как бешеное, воздуха не хватает, во рту пересохло: — Да я, блядь, уже не помню чо те надо. Врёт он. Всё он помнит. — Так тебе было с теми шмарами кайфово? Билли слишком близко, давит собой, окружает шлейфом дыма, потёртой кожи, силы, заставляет отступить — не потому, что Гатор дал слабину, а потому что слишком много всего этого — странно бередящего — лезет в нос, глотку, кровь и уже там колотится гулким пульсом. — Было? — напирает Билли пуще прежнего. Гатор помнит, что ляпнул «нет», но сейчас почему-то не может это сказать. — Да. — Пиздишь. Чёрная кожа почти касается натёртого до блеска значка. — Почему до того сказал «нет»? Билли говорит, выверяя каждое слово, а глазами смотрит оголтелыми. — Почему — ты сказал — «нет»? Гатора потряхивает, сердце лупасит так, что выламывает изнутри грудную клетку, настоящие слова застревают в глотке, а рвутся ложные: — Я не знаю! Я, блядь, не знаю! Глаза у Билли совсем сумасшедшие, пугающе безумные, когда он проговаривает: — Я знаю. А потом цепляет пальцами Гатора за шею, дёргает на себя. Впечатывается губами в губы. Ровно миг они стоят так, замерев на пике, на сломе разделявшей их границы, невидимой грани между «да» и «нет», «можно» и «нельзя», «хочу и «я тоже», на пороге теперь распахнутых врат… А потом Билли вламывается языком в рот Гатора, заставляет разомкнуть губы и с силой проникает внутрь. Во рту тут же вспыхивает, льёт вниз кипятком — в грудь, солнечное сплетение, живот, ещё ниже, шпарит до трясучки. Гатора от ужаса, собственной реакции сковывает, парализует, вышвыривает куда-то из своего тела — иначе он никак не может объяснить то, что он замер, не сопротивляется, вообще не может с места сдвинуться. Упёрся затылком в стену (чёрт, когда они до стены-то добрались?) и просто ждёт, когда Билли выйдет из него, подцепит скулы пальцами, вздёрнет выше — давя челюсть, заставляя раскрыть рот шире — и снова войдёт, вылизывая его язык своим раздвоенным. Травит им, точно травит. Дьявольское отродье. Его яд проникает в каждую мышцу, клетку, кость. Расплавляет их, насылает морок. А сердце… делает словно не своим, чужим — до того готовое выпрыгнуть, сейчас оно бьётся размеренно, ровно, в странном смертельном покое, будто из этой реальности Гатора вычеркнули, выкинули в другую, где он в водах — тех самых синих, глубоких, тёмных — дрейфует вместе с Билли, теряет прежнюю форму, себя, растекается, становясь чем-то иным, доселе неведомым… Всё прекращается в одну секунду. Билли сам отстраняется, первым — осоловело глядя на Гатора, медленно смаргивая и тяжело дыша. Ожидая, что же теперь будет… И тут Гатор въёбывает ему. Прямо в челюсть. Вернувшись обратно в своё тело, он бьёт Билли так, что того откидывает, а после таранит собой. Пытается сбить с ног — завалить, раскатать, втоптать — низвергнуть всё то, что он есть, что только что между ними было… но это ж Билли — он троим может руки-ноги поотрывать, продолжая ебануто улыбаться. Он скручивает Гатора: подсекает, лишает равновесия, выламывает руки и тычет мордой в асфальт. Вдавливает посильней, прям щекой в грязь, в загаженный окурками и плевками проулок, а потом переворачивает к себе лицом. Наседает сверху, а руки распинает, вдавив в запястья своими. Гатор поначалу застывает, наблюдая снизу за Билли — ярко-синими глазами, приоткрытым в тяжёлом дыхании ртом, свесившимися вдоль лица светлыми прядями — а потом резко рыпается: — Пусти! Бесполезно. Словно гранитной плитой сверху прижало. — Слезь с меня, падла! Гатор дёргается, пытаясь освободиться. Понимает, что полностью в чужой власти и плюёт в выжигающем изнутри бессилии: — Урод хренов. Билли едко ухмыляется, опускает взгляд вниз, задирает его обратно к обращённому на него отчаянию и проговаривает, словно гвоздь в башку вколачивает: — У тебя стоит. Ты, блядь, в курсе, что это значит. В тот же миг он разжимает руки, в последнем жесте отталкивает от себя чужие запястья, впечатывая их в наждак асфальта, рывком поднимается и уходит прочь, оставляя Гатора на земле — распластанным, повергнутым, всё в том же бессилии пялящимся в кусок зажатого каменным проулком неба. Понимающим, в какой же тотальной жопе он оказался. Билли, что б его, прав. Хуй в штанах вздыбился так, что трусы рвало. Вот же блядство говнарское. ***