The heart wants what it wants.

*** Лучше б он просидел в лесу сраном, или на заправке или вообще в обезьяннике местном чёртовом, чем это. Но выбора у него нет — у них обоих — так что приходится делать то, что до́лжно. Подниматься, выходить из проулка на улицу, идти к ненавистной Камаро со своим владельцем на переднем сиденье, застыть перед дверцей на миг, чтоб хоть как-то собрать себя до кучи, и только потом открыть её. Усесться на переднее сиденье, с громким хлопком закрыть за собой дверь. Вылепить отделяющую их друг от друга плотную тишину. Гатор смотрит перед собой, сохраняет её очень долго, а потом разрывает холодным, угрожающим: — Сунешься ко мне — завалю. Ответом себя Билли не утруждает — как обычно резко заводит тачку и стартует, посылая машину вперёд, вдогонку к остальным, кого им пришлось оставить. Они едут в молчании, не глядя друг на друга, не говоря ни слова. А чо тут скажешь — пиздец полный. Гатор в жизни не думал, что в такую херню попадёт, что такое вот с ним случится — да он бы рожу набил любому, кто о подобном бы заикнулся. Кто б только намекнул, что… А Билли без намёков обошёлся — просто взял, пришпилил его к стене и сделал такое, от чего у Гетора до сих пор нутро выворачивало; кололо, будто там чёртово осиное гнездо поселилось, а Билли разворошил его, выпустил ядовитых тварей и они вовсю мотались там, впивались, травили до сих пор сведённый горячим спазмом живот… Ублюдок чёртов, сотворил с ним такое. …На дне его глаз дьявол… Твою мать, как же отец был прав. Билли, выходит, пидор, который полез к нему. Грязный пидор. Больной, ненормальный — да, блядь, уж точно ничего нормального в том, что случилось, не было. Парни не трогают других парней так, не целуют, не гладят пальцами скулы, не вылизывают щетину по краям губ, не трахают в рот своим блядским языком… У настоящих парней не стоит на других парней… Срань, зачем он об этом вспомнил? Но тому же наверняка есть разумное объяснение. Это всё из-за махача, адреналина. Да, точняк: у Гатора, бывало, привставал от скорости, если тачку гнал. И на стрельбах тоже — когда весь карабин в мишень разряжал и в точку, в самое яблочко. Ну короче, типа того что-то было — драйв, тремор, выброс горючего в кровь. Омывало возбуждением — тёплым таким, мягким… Только в этот раз по-другому было — горячее, острей… сильнее. Так, что жилы резало, каждую мышцу трясло — мелко так, будто током по ней шарашили и замкнули, не отпускали. Ненормально это было всё — да ясен хуй, что ненормально! — но хуже всего, что Гатор до сих пор не мог с этим справиться. Может, так и должно быть? — шок там у него, все дела — оттого его продолжает колбасить, потряхивать — словно ток всё ещё идёт. Словно нить, по которой его пустили, по-прежнему в нём, впилась в кожу, а Билли держит её в своей руке, раздаёт то самое электричество… Да — Билли — в нём всё дело. Вся причина в нём, до него никто никогда такого с Гатором не сотворял. Он… просто умеет. Цепляет за шкирняк, накидывает поводок, им щёлкает и за собой ведёт — и нихуя ты не можешь с этим поделать. Гатор вот не может. Не мог. Но он обязан с этим справиться. Хотя вот как ты справишься с чёртовым демоном, напялившим на себя человеческое обличье? …Что мы делаем с дьяволом, когда встречаем его?.. Рука крепче сжимается на бедре, пальцы сами сползаются в кулак. «Глока» там нет, но взять хорошо бы, надо бы — и одной пулей решить вопрос. Одной достаточно: влупить в эту кудрявую башку с модным причесоном, как велел отец, и уж потом разобраться с последствиями. Лучше с ними, чем с тем, что приходится чувствовать рядом с этим ушлёпком. Гатору такое нельзя. Он не имеет на это права… Раздаётся трель телефона — чужой. Гатор всё ещё не смотрит в сторону Билли, в окно пялится, будто в стене обкуренных сосен есть нечто поразительно интересное, краем уха слышит начало чужого разговора, но тут в кармане начинает трепыхаться собственная мобила. Хм-м. Странно как-то. — Том, чего… — Бля, это пиздец… пиздец… — орёт в трубке. В живот ухает ледяной ком, с шипеньем гася прежний жар и придавливая проклятых ос. — Что случилось? — Жопа. Полная. — Конкретней. — Груз забрали. А вот сейчас приходится посмотреть на Билли. Выглядит он так, что как день ясно — ему сообщили ровно ту же новость. — Где вы? — Да почти на въезде в город. Тут всё и случилось. Не надо было нам разделяться… — Мы скоро на месте будем? — этот вопрос Гатор адресует Билли. — Минут десять, — тот уже положит трубку и вдарил по газам. — Я скоро буду, — бросает Гатор, прежде чем жмёт отбой. Добираются они даже быстрее, пролетев открытый шлагбаум на железнодорожном переезде и едва вписавшись в петлю кривого поворота. Вот за ним и открывается вся картина случившегося. На обочине узкой дороги у самой стены деревьев стоит тачка «Сынов», перед ней та, на которой ехали Эннис с Сэмом, рядом скорая с мигалками и распахнутыми дверями, в которую кого-то загружают на каталке, а рядом ещё одна — прислонившись к ней стоит Сэм. Ему собирается бинтовать окровавленную грудь один медбрат, пока второй проверяет фонариком зрачки, одновременно пытаясь остановить кровотечение из рассечённого лба. Гатор уже на подходе: — Что произошло? — Сэр, вам сюда нельзя, — торопится ему наперерез работник второй скорой, загрузившей своего подопечного. Только сейчас Гатор вспоминает, что значок всё ещё на его груди. Указывая на него, он заявляет: — Я офицер… — Хоть папа римский, — отрезает тот, что борется с кровью на лице Сэма. — Сначала мы окажем помощь. Допросы потом. Давить нет смысла, ну и Сэму действительно нужна помощь, так что Гатор отступает. Тем более к нему уже спешит Том. — Что случилось? — Парни в засаду попали, — сообщает он первым делом. — Как? Откуда узнал? — Я Сэма успел расспросить до того, как скорая приехала. Они отходят в сторону, за плечом маячит Билли, но Гатор сейчас на другом сфокусирован. — И что? — Тормознули их, дорогу перекрыли — деваться было некуда, позади переезд с товарняком, не в лес же ехать… Ну и палить сразу начали. — Лицо Тома темнеет: — В Энниса раза три попали, там совсем херово, а Сэму в плечо и стеклом лицо почикало. Пока он за тачкой укрылся грузовик забрали — в полминуты увели, сделали всё быстро. — Чёрт, ну конечно — из охраны осталось только двое, — соображает Гатор, оглядывая местность и прикидывая, как оно всё было. — Мы подъехали почти сразу, но было поздно, — говорит подошедший Боб. Вслед за ним подтягиваются остальные «Сыны». — Быстро, значит, всё сделали… — повторяет Гатор, размышляя. — По ходу, не лохи какие-нибудь. — Они знали, что мы едем, — кивает Том, насупившись. — Очевидно. Но откуда? Том ещё больше хмурится, явно на взводе — с Эннисом они давно корешились, тот ему как старший товарищ был с того самого момента, как Том на ранчо подростком пришёл работать — и говорит зло, почти срываясь: — Ну явно не мы постарались. Мы двоих чуть не лишились, с Эннисом вообще не понятно выживет или нет… — Сделке конец и теперь мы в охренительном минусе, — подытоживает Гатор. Боб кривит жёстко рот: — Намекаешь, что мы? — Хрен его знает… — бросает резко Гатор. Делает медленный вдох-выдох и произносит уже спокойней: — Ладно. Кой в этом смысл — обвинять друг друга? Проблемы это не решит. Том пинает ногой какой-то осколок, шмыгает носом, нервно упирается в пояс руками: — Делать что будем? И тут слово берёт до этого молчавший Билли: — Груз найти и вернуть надо, вот что. Он оглядывает народ по очереди, не минуя Гатора: — Предложения будут? Тот выдерживает взгляд — работа есть работа, здесь не место для чувств — и говорит: — У меня тут связей ноль. Единственное, что могу — с местными копами закантачить. Через них попробовать что-то выяснить. Камеры дорожные посмотреть, сводку за сутки. Вряд ли выгорит, но хотя б попытаюсь. Билли молчит, думает. Переводит взгляд на удаляющуюся машину скорой, взвывшую сиреной, и решает: — Не. По-другому сделаем. — Как? Он холодно ухмыляется, всё ещё смотря на мигалки: — По моему. Он молчит ещё пару секунд, а потом переключается — включается — даёт указание: — Парни, давайте в город. Осядьте там пока. И с народом свяжитесь, кто может подтянуться на разборки, если что. — Сделаем, — кивает Боб. — У меня есть на примете место, где можно зависнуть. Адрес скину. — Лады. Там и ждите. Мотыляться по улицам смысла нет, тут надо иначе действовать. — А ты? Выражение лица Билли становится жёстким, натянутым: — У меня… есть кое-что на примете. — Он не уточняет что, но его и не расспрашивают. Тут все понимают, как оно работает. — Точно помощь не нужна? — единственно, чем интересуется Боб. Он и правда хочет помочь Билли. — Точно, — тот едва усмехается. Не говоря больше ни слова, Боб разворачивается и шагает вместе с остальными к тачке. — А ты куда? — оборачивается Билли на Гатора, который следует за ним. Это бизнес, чистый бизнес, потому оно гораздо проще — когда помимо бабок ничего картину взаимоотношений не портит. Никакие сраные душевные метания и загоны. — Ты серьёзно думал, что я тебе свободу действий предоставлю? — хмыкает Гатор, продолжая идти по направлению к Камаро. — Груз наполовину мой, моя ответственность, так что я хочу быть в курсе происходящего. И я буду. Он ждёт, что на его ультиматум Билли взбрыкнёт, но тот лишь кривится, коротко дёрнув крыльями носа. Единственно, что он делает, рухнув в тачку, так это кидает влезшему на соседнее сиденье Гатору: — Не смей мне мешать. Тот в это время тянется назад к сумке, шарит в ней, достаёт оттуда кобуру. Пристегнув её на бедро, вытаскивает оттуда «Глок», снимает с предохранителя, передёргивает затвор, засылая патрон в патронник, и не глядя произносит: — Ровно то же относится и к тебе. *** Миннеаполис не особо отличается от других больших городов — для Гатора они все на одно лицо. Не то, чтобы он много где бывал, но тут же дело не в понятии, а в восприятии. Для него весь этот металл, стекло и бетон, пики небоскрёбов, мерцающие зеркальными стенами — одна и та же картинка, только цвета и формы различаются. Кому-то оно в кайф — цивилизация — но Гатору такое не интересно. У него никогда не было идеи фикс выбраться из глуши в столицу, выбиться в люди — независимости хотелось, это да, но традиции тоже надо кому-то чтить. Кто, если не он? Других-то наследников у отца нет… Современный центр, напичканный офисными зданиями и торговыми центрами, между которыми протянулись прозрачные нити подвесных переходов, тянется долго, километры — и Гатор устаёт пялиться в окно на одну и ту же по сути картину — но вот, наконец-то, они выезжают в другую часть города. И она нравится Гатору гораздо больше. Здесь много зелени, никакой бездушной стали, пялящейся на тебя солнцезащитными бликами о́кон — здесь уютный район, старый добрый кирпич и дерево, всё утопает в раскидистых, ещё с прошлого века садах, кустарниках и засаженных цветами клумбах. Дома колоритные, викторианские, готические даже вроде попадаются — Гатор не особо шарит в архитектуре — но по всему видать застройки старинные, некоторым сотня лет, не меньше. Особняки идут дальше ровной линией проспекта и не успевает Гатор как следует рассмотреть их, как Камаро сворачивает направо, на ближайшую улицу, застроенную тоже старыми домами, только многоквартирными. Около одного из них — в три этажа, квадратного, из красно-бурого кирпича и с высокими проёмами огромных окон — они останавливаются. Билли выбирается из машины, Гатор за ним и в молчании они следуют ко входу. Минуют лифт по ощущениям времён сухого закона с кованной задвижной решёткой и по лестнице с широченными маршами поднимаются на последний этаж. В аппендиксе его узкого коридора лишь одна дверь — в неё-то Билли и колотит, после того как нажатие кнопки звонка не приносит никаких результатов. Да нет там никого, чего биться — но Билли продолжает. И это срабатывает. Покоцанная металлическая дверь, спаянная будто из прошитых заклёпками лоскутов, отодвигается с визгом в сторону — создавая отчего-то впечатление, будто сейчас открылся ранее задраенный люк субмарины — и на её пороге возникает персонаж. Охренеть какой колоритный. На нём тапки в виде божьих коровок, ярко-красные плавки с гульфиком, огромные очки в стразах, делающие их обладателя похожим на диско-диву, короткий женский халат с блёстками и ягодно-малиновое боа на шее, а кудрявые волосы торчат дыбом — потому что голова, словно обручем обмотана ярким шёлковым платком, топорщившимся где-то над ухом хвостами завязок. На пришедших (точнее Билли) он пялится секунд пять, после чего выдаёт: — Здра-а-асьте, какие люди. Голос у него, как у пропойцы — таким либо матерные песни горланить, либо несносным дедом орать на соседскую шпану. — Билли, братишка! Сколько лет, сколько зим! Отлично выглядишь… Нахер иди. С последними словами он резко меняется в лице и пробует закрыть дверь. Однако ему не дают. — Диг, погоди. Ботинок Билли застревает в проёме, стопорит дверь. — Занят я, — с ним борются, пытаются выпихнуть, но божья коровка против хард-рока, конечно же, проигрывает. — У меня очень важное дело. — Я вижу, — хмыкает Билли. Смирившись с проигрышем, тапок убирается внутрь и оттуда сквозь оставшуюся щель на Билли крайне недовольно смотрит один глаз: — Чо тогда? — Выручи. — Я, блядь, знаю, чем это заканчивается. — Мне позарез надо. Разливается гулкая тишина, в которой слышно лишь пыхтение с той стороны двери. — Диг, — говорит Билли тихо, но с внушением. — Правда надо. Пыхтение становится громче, оборачивается шумным дыханием, а затем раздражённо-громким: — Вот же блядина блядская! — дверь широко распахивается. — Ладно, проходи. Не успевает она докатиться до конца, как хозяин дома разворачивается и шурует куда-то внутрь квартиры — на первый взгляд, охренеть какой большой. Билли проходит первым, а Гатор за ним, так что дверь приходится закрыть ему. Замок щёлкает и только потом Гатор следует за остальными, попутно осматриваясь. А тут есть на что посмотреть. Дом оказывается таким же колоритным, как и его хозяин — тут столько всего, что глаза разбегаются. Высоченный резной шкаф красного дерева, явно антикварный, бра на то оголённых щербатым кирпичом, то закрытых декором панелей стенах, приютившиеся около них на тонких ножках, словно левретки, тумбы, что хранят на себе бронзу и чугун разномастных статуэток, проглотивший вычурный золотой фарфор пузатый буфет с пыльными стёклами, старючий торшер с бархатным винным абажуром и кисточками по ободу, огроменный роскошный чёрный рояль, на котором можно валяться, занимающий полкомнаты… Обстановка тут то ли книг Энн Райс, то ли эпохи «Великого Гэтсби», то ли лавки старухи-процентщицы. Или скорее подмостков Мулен-Руж — этакого кабаре в американской глубинке, только в исполнении База Лурмана. Когда они добираются до одной из комнат, всё становится ещё веселее. На помпезной кровати под балдахином — французские короли бы обзавидовались — устроилась молоденькая ярко-рыжая девица, из одежды на которой только микро-трусики и прозрачные крылышки за спиной — такие юные принцессы носят до тех пор, пока не понимают, что быть Злой Королевой гораздо выгоднее, чем Дюймовочкой. На вторгшихся Билли с Гатором она смотрит безучастно, будто они тут декорации и нимало не смущается. Похоже, присутствие гостей её никак не колышет, и она всё так же расслабленно продолжает валяться на чёрных шёлковых простынях, болтая ногами. Прерывает её идиллию Диг. — Солнышко, съеби, — любовно шлёпает он её по попке. Она послушно поднимается и идёт на выход, мелькнув перед всей компанией голыми буферами. — И сделай мне чаю, как ты умеешь, — добавляет Диг погромче. Он провожает её ладный зад и мотыляющиеся над ним тафтой крылья томным взглядом и влюблённо вздыхает. После чего зыркает на Билли совсем в другом настроении: — Такую свиданку мне испоганил. Билли опускает взгляд на шёлк простыни, где после ухода красотки осталось розовое дилдо и хмыкает: — Новые игрушки для новой девочки? — молчание с той стороны осеняет его догадкой: — Не для неё, что ли?.. Бля, ничего не хочу знать. Диг смотрит на него с укоризной: — Нихуя ты не понимаешь в настоящей романтике. Подхватив с постели дилдо, он прячет его в ящик прикроватной тумбы и оттуда же достаёт скрученный косяк. Суёт его в рот, поджигает и, распространяя вокруг себя шлейф сладковатого дыма, идёт к кроваво-гранатовому с резной спинкой креслу, возвышающемуся тут, как трон, валится на него, а ступни пристраивает на пуф в виде овцы — настоящей овцы, с головой и ушами. Кажется, он дизайнерский (по крайней мере смотрится эта хрень достаточно долбануто, чтобы быть неприлично дорогой). Забросив одна на другую худющие волосатые ноги в мультяшных тапках, Диг начинает смолить косяк, по очереди осматривая Билли, а потом и Гатора. На Гаторе его взгляд задерживается — его он оглядывает с особым тщанием, любопытствующе, удобней развалившись на сиденье. Блестящий халат от этого распахивается и являет всем на обозрение голую грудь с шерстью редких тёмных волос, под которыми до самого солнечного сплетения растянулась здоровенная тату. Впрочем, не одна. Синь чернил покрывает часть жилистого, как стиральная доска, живота над пролетарского цвета плавками, руки Дига и местами ноги. — Это кто? — вдруг задаёт он вопрос. Билли отвечает, не глядя на Гатора: — Деловой партнёр. — Чо деловой, то я вижу, — мажет Диг взглядом по пристёгнутой кобуре. С неохотой вздыхает и задаёт главный вопрос: — Чего надо? Билли берёт паузу, опирается спиной о комод по виду века так семнадцатого, достаёт сигарету и пока запаливает признаётся: — Нас кинули. Забрали груз с оружием. Большая партия. — О как… Диг приподнимает брови почти что уважительно, снимает свои элтонджоновские очки, затягивается косячком, а после философски проговаривает, разглядывая его: — Мнится мне по какой-то хуёвой динамике будет развиваться наша дискуссия. Билли это ни капли не парит: — Ты ж в курсе, зачем я пришёл. — Абсолютно никаких мыслей. — Нам нужны те, кто это сделал, — звучит железобетонно. — А мне это почём знать? — легкомысленно отбрёхивается Диг — и что-то Гатору подсказывает, он в этом деле мастер высшей категории. — Я те чё, блядь, британская энциклопедия? — его тон мгновенно меняется с возмущённого на сварливо-задумчивый: — Ненавижу бриташек. И нигеров — хрен ли им в Африке не сиделось?.. Мексиканцы так себе, весёлые — и баб их я люблю — но до первой дозы герыча. И янки. Янки все, блядь, раздражают — за редким исключением. Здесь он переводит на Гатора чистосердечный взгляд: — Чего вылупился? Не смотри на меня поборником радикальной толерантности. Расизм — неотъемлемая часть ирландского воспитания. Не успевает тот как-либо среагировать, как слово снова берёт Билли: — Не делай вид, будто ты не при делах. Ты ж в курсе всех развязок. Дёрни за ниточки, размотаешь. Он тянется к стоящему на полированной поверхности комода подсвечнику в виде Купидона на одной ножке, держащего чашу в своих пухлых ручках, стряхивает в её бронзовый зев пепел и добавляет: — От меня за беспокойство две штуки. Диг фыркает так, что всякий жеребец бы позавидовал: — Ой, дались они мне. — Не бреши, ты всегда любил бабки. — Не настолько. — О’Доннел… В этот момент указательный палец воздевается в воздух и тычет в сторону Билли: — Так, Харгроув, давай вот без этого панибратства. То, что ты знаешь меня со старшей школы и пару раз вытащил их херни мою волосатую жопу ещё не значит, что я тебе по гроб жизни обязан. — Не обязан. Но… — Ага — а на совесть давишь, падла. — Лицо Дига забавно морщится, демонстрируя мелкий скол в одном из верхних зубов: — Вот ты думаешь чо, мне в радость мотаться по городу угорелым петушарой ради твоих проёбов? Зад свой подставлять, башкой рисковать… А у меня и то и другое в единственном экземпляре… — Билли, может он правда ничего не может? — вдруг вмешивается в разговор Гатор — сам не знает почему. Но это приносит свои плоды. — Ты чо щас перданул? — кустистые брови взлетают так высоко, что аж повязка над глазами шевелится. — Ты мне не нравишься… Он мне не нравится, — повторяет Диг, поворачиваясь к Билли. И вновь смотрит на Гатора с ленивой снисходительностью того, кому всё сходит с рук: — Слышь, сладкая пампушечка. Не лезь к чужим дядям, пока не спросили. Если честно и по-хорошему — вломить бы этому придурку по роже, да… Рука не поднимается. Безобидный он какой-то, не злонамеренный. Поехавший в чём-то. Не видящий берегов, не осознающий того, чем может обернуться его словесный понос и думающий, что он всегда в безопасности — точняк ребёнок. А детей бить вроде как нехорошо. Ну не будешь же ты лупить трёхлетку за то, что он стукнул тебя своим ведёрком для пасочек или обкидал песком пополам с собачьим говном? Подтверждая эту теорию, Диг снова меняется — ей богу, спектр его эмоций скачет с резвостью блохи: — Не куксись, я тя подъебнул по-дружески. — Он подмигивает Гатору, а потом коварно ведёт одной бровью: — Но ты и правда сладенький. Когда он обращается к Билли, то уже собран: — Ладно. Я понял, что всё охренеть как серьёзно. Но я ж знаю тебя… — Ты будешь ни при чём. Диг ухмыляется краем губы, зажавшей самокрутку: — Я-то буду. — Что тогда парит? — Что и всегда, — говорит Диг спокойно вроде как, снизу-вверх поглядывая на Билли сквозь клубы дыма. Тот молчит, затягивается, вновь сбрасывает пепел в чашу Купидона, а потом произносит: — Я по-другому не могу. — Голос Билли тоже спокойный, но Гатору почему-то кажется, что он отдаёт обречённостью. — Не получается по-другому, Диг. — Ты мог бы. — Нет. А вот сейчас Диг серьёзен — смертельно серьёзен, несмотря на малиновое боа вокруг тощей шеи и халат старлетки: — Я бы всё достал — что угодно, если б ты попросил. — Вот я и прошу — найди мне тех людей. — Я о другом. — А я о том. — Я не… — Диг запинается, морщится как от зубной боли, а потом выдаёт: — С-сука, ладно. Непрошибаемый ведь. Сделаю. Он тушит косяк, откидывается головой на высокую спинку кресла, складывает на животе руки и закрывает глаза. Разговор на этом, выходит, закончен, но Билли не торопится свалить — он докуривает, неспешно тушит бычок в подсвечнике, а потом отталкивается от комода, только теперь собираясь уйти. Но прежде чем это сделать, добавляет чуть тише: — Даю слово — ты будешь в безопасности. Диг на это и бровью не ведёт. — Ты можешь мне верить, — добавляет Билли, прежде чем покинуть комнату. Они идут по тому же маршруту обратно до двери, но уже перед выходом замечают на кухне пассию Дига — и правда готовит чай. Пар поднимается над плитой, окутывает её, сквозь огромное окно светит ослепительно золотое солнце, путается в оранжевых локонах и в его лучах крылья за спиной точёной фигурки девчонки красиво переливаются — и правда Дюймовочка. Или какие там есть принцессы у ирландцев? Забавно…. Железная дверь за ними лязгает тяжёлым засовом. — Теперь остаётся только ждать, — бесцветным голосом говорит Билли. И первым ступает на лестницу, оставляя Гатора позади. ***