The heart wants what it wants.

***

«Нарисуй себя, как если бы ты превратился в монстра». ©.

Время тянется медленно. Оно всегда едва тянется, когда спешишь, нервничаешь, когда тебе позарез надо. Едва волочит свои свинцовые ноги, сколько ты не подпинываешь его, не дёргаешься. И чем больше дёргаешься, тем всё медленней, неповоротливей оно становится — пока ты не вязнешь в нём насовсем. Пока не кажется, будто оно вообще нахрен остановилось. Гатор в который раз смотрит в окно, пристроившись на стуле за пустым столом с остатками еды. Со второго этажа видна вся улица, как и каждый входящий-выходящий посетитель бара этажом ниже, над которым они осели — им владеет племянница Боба, бойкая и чёткая бабёнка лет сорока, вместе со своим мужем. Часть парней тусуется внизу — не пьёт, само собой, а общается со своими — наверху же остались только Гатор и Том. Тот сидит на телефоне, трубку из рук не выпускает, боится пропустить новости об Эннисе — Сэм сейчас с ним в той же больнице, ждёт окончания операции. Гатор снова переводит взгляд на окно, бессмысленно в него пялится, ожидая непонятно чего. Просто смотрит, как медленно идёт на закат солнце, небо становится блёклым из-за пригнанных ветром грязно-серых туч и на город наваливается вечер — медленно гася свет, будто невидимая божья рука прикручивает космических размеров лампу… Чёртов очередной проёб. Гатор не может не думать, что снова облажался. Хотя вот — ну что могло пойти не так? Всё же на мази было, огово́рено, ничё не предвещало… И опять, сука, подстава. Будто эта дрянь ходит за ним по пятам, преследует, стала его проклятьем и вторым именем. Причём двойная — и груз просрал и… Кадык дёргается, горло судорожно сглатывает. Про второе думать страшно. Страшно представить, что это как-то выплывет, хоть кому-то станет известно. Но гораздо, гора-а-аздо страшнее мысль о том, что узнает отец. Что тогда подумает — а вдруг решит, будто Гатор в этом сам виноват и тогда окончательно разочаруется в нём? Но Гатор ведь не виноват, он ничего не сделал, он не хотел… Не хотел. Вообще ни разу… Гатор крепко зажмуривается и трёт пальцами переносицу — голову давит. Грёбаная усталость. На лестнице раздаются шаги — по ней поднимается Билли. Заходит, не глядя на Гатора, не говоря ни слова. Направляется к кухне, хватает первую попавшуюся чашку, шарит по кофеварке и выплёскивает из неё ещё не остывшее содержимое. Тянется к холодильнику, ныряет в него, забирает молоко и разбавляет им свой кофе. Отхлёбывает, снисходительно кривится — мол, пойдёт — и пьёт, на десерт добавляя крепкую Marlboro из пачки, отвлекаясь на разговор с подошедшим Бобом. Невозмутимым выглядит, спокойным таким… Неужели ему правда похер на то, что они натворили? То есть — он… Гатор отводит взгляд, но тот, предатель, снова и снова за Билли цепляется — это как смотреть на надвигающуюся катастрофу. Всё понимаешь, пытаешься с этим что-то сделать, а нихрена не получается — залип на этот грёбаный свет фар и ожидаешь неминуемого. В итоге Гатор попросту сваливает: встаёт с места, проходит кухню, идёт в сторону ванной. Там справляет нужду, моет руки, тупо смотрит на убегающую в слив воду… Прячется — ага, прячется — переводит дух. Н-да, когда мозги не заняты, начинает припекать. Быстрей бы уже к действию, сделать что-то, отвлечься. Быстрей бы Диг нашёл этих гандонов и можно было бы выпустить то, что внутри варится — злость, ярость, разъедающее нутро кислотой желание разрушать, ринуться в атаку… Противостоять — как тогда, в переулке. Когда через кулаки, удары, вспышки боли они говорили друг с другом, выражали то истинное, что зародилось между ними. Сплелось и связало их, всё ещё не отпускало… — Да, говори. Голос Билли раздаётся за стеной — слишком, оказывается, тонкой. Гатор замирает. — Нашёл?.. Ты уверен?.. Пауза секунд пять и слышно довольное: — Ты ж мой лепрекон башковитый — добыл мне золото… Ладно-ладно, не буду так тебя называть, никаких стереотипов… О-па — значит, они скоро поедут забирать своё. И это кстати, очень вовремя. Прям то, что надо — порешают вопрос, скинут груз и можно будет уже свалить из этого Содома грёбаного — причём в буквальном, блядь, смысле. Билли тем временем ненадолго замолкает. Слушает. — Ага… ясно… Бля, вот дебилы… Ну я так и думал, что залётные, местные в такую жопу бы не полезли, они нас знают… Нет. Делай, как было оговорено, как я сказал… — Его голос становится напряжённым: — Ты зассал, что ли?.. Диг, давай без этих выкрутасов. Нехуй метаться в последний момент… Всё будет ровно, я те отвечаю… Снова пауза и уже более тихое: — Нет, его привлекать не буду… Потому что. Я сказал. А это вообще щас к чему? После нескольких секунд тишины слышится раздражённое: — Никого, блядь. Разберусь с твоей наводкой по-своему. Адрес скидывай. Больше Билли не говорит ни слова — раздаются лишь его удаляющиеся по коридору шаги. Гатор тут же открывает дверь, по-тихому выбирается из ванной, идёт в столовую и уже там застаёт, как Билли сгребает со стола ключи, допивает махом оставшийся кофе и сообщает Бобу, что отъедет на какое-то время по делам. После чего спускается по лестнице вниз, громко топая по ней своими тяжёлыми ботинками. Ага, как же. По делам. — Том! Парень легонько вздрагивает, когда его окликают — совсем его нервяк доконал. — Ключи от тачки при тебе? Он кивает. — Гони. Связка летит по воздуху прямо в ладонь. — Не знаю, когда вернусь. Если что звони. Гатор неторопливо натягивает бомбер, поправляет капюшон худи, спускается вниз. Никем не замеченный проходит бар — посетителей к вечеру прилично набралось, а все «Сыны» тусуются за парой столов у дальней стены — пинает дверь, выходит на улицу. Темно — это хорошо — и всё равно накидывает на голову капюшон, пересекая подсвеченную огнями бара улицу. В машине он ждёт недолго, издали наблюдая за тачкой Билли. Она приметная, что тот павлин в курятнике, так что вести её будет не сложно (тем более в слежке Гатор не так уж плох). Её мотор глухо рокочет, задние огни мигают и Камаро трогается с места. За ней и Гатор. Он держится позади на приличном расстоянии — но не настолько далеко, чтобы упустить. Притормаживает, уводит тачку в сторону, снова возвращается. Лавирует между машинами, благо к вечеру движение интенсивное и среди него легко затеряться. Однако, чем ближе к окраине, тем меньше машин, а когда Камаро поднимается на широкополосный мост, то приходится притормозить. И совсем сдать, когда она въезжает в какую-то промышленную зону, напичканную административными зданиями (часть из которых закрыта), складами и ангарами, меж которых возвышается какой-то завод и пару строительных производств с высоченными трубами на территории. Местечко, конечно, так себе. Камаро сворачивает перед бетонным ограждением, катится вдоль него до тех пор, пока не оказывается перед знаком «конец дороги» и высоким сетчатым забором, опоясывающим какое-то здание. Там Билли тормозит, выходит из машины, минуту оглядывается, а потом ныряет меж створок, просачиваясь внутрь, а Гатор наблюдает это издали, остановившись перед каким-то пустырём с выключенными фарами — хрен его в темноте разглядишь. И вот теперь остаётся только ждать. Гатор это терпеть не может. Он наблюдает за зданием, прислушивается, но пока ничего не происходит. Билли не возвращается, ничего не слышно, никаких признаков жизни — глухо, как и положено всякому заброшенному месту. По всему кварталу ни одного огня в зданиях, даже фонари тут светят через раз. Для Гатора-то оно хорошо, а вот для ситуации… Он инстинктивно пригинается, съезжает по сиденью вниз, когда спустя минут пятнадцать видит издали машину, приближающуюся к воротам. Она останавливается рядом с Камаро и из неё выбираются два мутных типа… в компании Дига (он отсюда узнаёт его по всклокоченной причёске и шмоткам, которые нечто среднее между образом Сида Вишеса и стилем викторианского денди). Тот зашуганный какой-то, дёрганный — Гатор это отсюда считывает — в нём ещё больше нервных движений, чем обычно. Идёт он неохотно, как под конвоем, отчего у Гатора складывается нелицеприятная картина происходящего. Что-то пошло не так. Гадство… Наверняка он проклянёт ещё себя за это, но по-другому он не может. Гатор выбирается из машины, обходит с другой стороны пустырь, просачивается за забор и по неосвещённой стороне двора пробирается к зданию. Около его стены он замирает, прислушивается. Пока тихо, но это ничего не значит. Держась стены, он обходит здание, ищет другой вход, хоть какую-то дверь. Находит. Не заперта. Внутрь он ступает уже с «Глоком» в руке. Осторожно, мягко. Пробирается по тёмному коридору мимо ряда дверей, сейчас закрытых, добирается до его поворота и когда за него заглядывает, то видит ещё один, ведущий в тупик и не такой длинный, освещённый засиженной мухами лампочкой. Свет тусклый, скудный, но в нём можно разглядеть проём обложенной потёртым кирпичом арки, ведущей куда-то дальше, откуда раздаётся движение и голоса. Само собой, Гатор пробирается туда, как можно мягче ступая берцами по бетонному полу. Арка ведёт в помещение, которое оказывается глухой комнатой без окон — заброшенной, с покоцанными стенами и замызганным полом — единственным источником света в которой является свисающая с грязно-пыльного потолка железная лампа, расходящаяся по пространству широким жёлтым кругом и болтающаяся так низко, что стоящий под ней человек почти задевает её. Вокруг валяются какие-то вещи, тряпки, колченогая мебель, стоит стол, пара убогих, но ещё годных стульев… На одном из них, со связанными за спиной руками, сидит Билли. Ебанский ты ж… В этот момент Гатора замечают — второй мужик, стоящий у стены, за всем наблюдающий. Он поначалу лупится на него, застывает, а потом резко дёргается, пытается кинуться в его сторону, достать что-то из-за пояса сзади. — Не-а, — Гатор не распыляется на слова, просто фиксирует дуло «Глока» на уровне лба чужака. Тот тормозит со смешно растопыренными руками. — Назад к стене. Миг на раздумье и мужик отступает. — К нему пошёл, — а это обращено уже к тому, кто стоит с другой стороны комнаты. Он поначалу медлит, а потом начинает неспешно передвигаться в сторону, обходя Билли за спиной. Гатор повторяет его передвижения, зеркалит — ровно так же идёт по дуге, только в сторону Билли, к нему приближается, пока держит чужаков на мушке, не упускает из виду. И прилично так уже прошёл, вот-вот дойдёт, когда под ногой хрустит кусок бетона, разрывая тишину, отвлекая лишь на долю секунды — но этого достаточно, чтобы говнюк дёрнулся обратно, отвратительно быстрым движением достав ствол. Уткнув его в затылок Билли. — Брось, — командует теперь уже он. Гатор в ту же секунду наводит «Глок» на стоящего у стенки: — Сам брось. Иначе я твоего дружка пристрелю. — А я твоего. Пальцы крепче сжимают рукоять, профессионально рассчитывают будущий рывок: — Ты тоже сдохнешь. Дуло давит куда-то промеж светлых волос: — Но первей сдохнет он. Гатор медлит. Отпускает взгляд к глазам Билли — в которых штиль, пустота, отсутствие каких-либо эмоций, будто он у себя в гостиной сидит, а не с приставленным к башке дулом — и понимает, что не может. Сука, не может. Гатор медленно поднимает руку, уводя ствол. — Вот и ладушки, — хмыкает тот, кто держит Билли на прицеле, пока его подельник отлепляется от стены. Забирает у Гатора оружие, пинает к ещё одному стулу и усаживает на него, сцепив сзади руки полоской пластика. Заебись, блядь. Помог. Дальше тишина, ожидание, никто не говорит ни слова — а Гатор лихорадочно думает. Что теперь делать, как порешать это всё — у Билли вообще хоть какой-то план был? Или он просто полез сюда, рассчитывая только на свой нож и ебанутую крутость? — хреновый, кстати, расчёт. Блин, у этого придурка даже пушки нету… Да что тут вообще происходит? И он дурак ещё тот — сунулся, не подумав, записался в сраные спасатели. И вот спрашивается — нахуя?.. Поток размышлений прерывает появление нового участника представления. В коридоре слышны шаги и внутрь заходит невысокий бритый налысо мужик — крепко сбитый, весь на мышцах, похожий на питбуля. Внешность у него говорящая, срок пребывания в местах не столь отдалённых чуть ли не на лбу светится, ну и поведение соответственное — манера держаться, язык тела, взгляд — всё говорит о том, что он тут, как рыба в воде. На Гатора он даже не смотрит, зато останавливается перед Билли. — Ты смотри, какие люди, — произносит он довольно. Билли оглядывает его с ленцой: — Ты, значит. — Какой догадливый, — улыбается лысый. По ходу, это местный главарь. — Челюсть болит? — интересуется Билли. — Надеюсь да. — Удар у тебя неплох, это правда, — пальцы массивной руки с широким запястьем потирают линию подбородка. — Но для меня это как утренний кофе. Стоп — а это ещё что значит? — Тебе б в театре выступать, — хмыкает Билли. — Отыграл на заправке так, что не подкопаешься. Схему ты придумал? Так, секундочку — получается, это тот мужик, из-за которого Билли в каталажку забрали… Гатор складывает два и два. Ясно — вот, значит, как они всё провернули. — Да чо тут придумывать — просто ж всё, — пожимает лысый плечами. — Устроить драку, вызвать копов, вас разделить, а потом груз снять — тут кумекать особо не надо. Это ж те не банк брать — завалить двух деревенщин, а потом тупо увести фуру с оружием сможет и новичок. — А ты не новичок. — Не. Билли мягко щурится, уставившись в лицо напротив: — Отсидка в Тусоне тебя ничему не научила. Только вышел — и снова за старое. Лысый уважительно приподнимает брови: — Ого, какая осведомлённость. — Ага, узнал тут о вашей компании кое-что. Голубые глаза внимательно осматривают присутствующих: — Только срок отмотали, проездом тут — и в такое вляпались. Главарь наигранно вздыхает — и правда любит театральность: — Да вот, знаешь, решил старши́х своих ненадолго увидеть — соскучился, вся хуйня. Семья, как-никак. А тут слух прошёл про ваш грузовичок с первосортными игрушками. А у меня и покупатели на них есть и бабки готовы сразу отдать — как тут удержаться? Тем более вы такие лохи. — Ага — мы, — выделяет Билли с удивительной покладистостью, которая и дальше вроде как не меняется — но только на слух, а не по содержанию: — Чо ж ты так маму с папой-то не бережёшь? — И добавляет очень миролюбиво: — Надо будет как-нибудь к ним в гости зайти. На миг лицо главаря ожесточается, подёргивается, но мимолётно — вот он уже с прежней уверенностью склоняет на бок свою лысую голову на короткой шее: — Забавный ты. — Чо так? — Думаешь, что из этой комнаты на своих выйдешь. — А ты думаешь, что у тебя всё на мази, — отвечает Билли с присущей ему невозмутимостью. — Уверен. — Да ну. — Прикинь. Все, кто о нас знают, здесь. — Не все. — Кстати, насчёт этого. Главарь достаёт телефон, печатает на нём что-то, вновь убирает. Молчит, чего-то ждёт, а с ним и остальные. Не проходит и пяти минут, как в коридоре слышны шаги, тихий разговор, вроде как спор, а потом внутрь заводят Дига. А вот это однозначно хуёвая динамика развития ситуации. Зато лысый улыбается, как начищенная монета: — Не узнаёшь кореша своего? Он кладёт Дигу ладонь на плечо, вроде как дружески. — Он нашёл нас, а мы нашли его, — ладонь сжимается крепче, надавливает, отчего Диг морщится. Пытается отстраниться, но ему не дают. — Как думаешь, почему ты тут оказался один, без подмоги? — пацан твой с пукалкой не в счёт… Типа наводка просто, надо проверить тут груз или нет. Что безопасно оно, только водила из охраны. Билли ничего не говорит — молча смотрит, как лысый хрен изображает полную ехидного довольства лыбу: — Прально — потому что дружбан твой передал тебе то, что мы велели ему передать. Вот теперь светло-голубые глаза перемещаются на непривычно притихшего ирландца. — Диг. Тот в ответ не смотрит, пялится себе под ноги, на месте переминается и в итоге выдавливает из себя: — Билли, братишка… Тот выдаёт ноль реакций, на что Диг тяжко вздыхает и спешно оправдывается: — Ну прости, взяли они меня за жабры. Чо я мог сделать? Билли кривит в жёсткую линию рот и говорит слишком тихо: — Не сдавать меня, например? — И пулю в башку схлопотать? — вскидывается Диг возмущённо. — Я те говорил — она у меня в единственном экземпляре, второй нет. Билли произносит с прежним тихим спокойствием: — Значит, или я или ты. Диг винится где-то секунд пять, а потом взрывается: — Да, такой вот расклад! Такой вот выбор — сдохнуть тебе или мне — выбор между хуёвым и очень хуёвым. И как мне выкручиваться? — он вдруг замолкает, сбавляет обороты, а потом говорит, выглядя сникшим, каким-то даже сгорбившимся: — Я правда не хотел — не хотел, чтобы так всё вышло, но сам посуди, какие у меня были варианты? Или тебя или меня. И всё, блядь, ни вправо, ни влево. Билли слушает, держит паузу после оправдательной речи Дига, потом кивает: — Ясно. Я понимаю. Серьёзно. — Его тон становится очень мягким: — Но советую тебе валить из города — в счёт нашей старой дружбы. Потому что когда в следующий раз мы встретимся, будет ровно то же. Или ты или я. Диг застывает, медленно сглатывает, дёрнув кадыком, а вот главаря это веселит. — Встретитесь? — прыскает он, обращаясь к своим подельникам. — Я ж говорю — забавный. Судорожно дёрнув плечами, Диг кидает на лысого испуганный взгляд, часто моргает, а потом возвращает его к Билли: — Прости. Застывает, как-то странно мнётся, а потом всё же выдаёт, немного заикаясь: — Слышь, и это… Ну, Камаро тебе больше не понадобится, а она мне всегда нравилась. Чо такой тачке пропадать, а? — он делает бровки домиком, словно сладость у сердобольной бабули выпрашивает. — Я ключики-то возьму. Он отделяется от выстроившейся перед Билли банды, очень аккуратно к нему приближается, наклоняется за спину и шарит за связанными руками, лезет в задний карман. — Мне правда жаль, — говорит он напоследок. Воровато отодвигается, пятится и бочком-бочком по-крабьи ползёт к выходу. Кое-кто из налётчиков смотрит на него, потом на вожака своего, словно задавая вопрос, и тот даёт отмашку: — Пусть валит. Диг скрывается в коридоре и теперь внимание главаря целиком и полностью обращается к Билли: — А теперь мы пообщаемся… поближе. Он делает шаг, другой, постепенно к нему приближаясь. Замерев на расстоянии вытянутой руки, произносит: — Я слышал, ты типа крутой. Весь такой из себя, дюже дерзкий. Но знаешь, что я понял в тюрьме?.. Любой гонор испаряется, если знать, куда давить. Квадратный подбородок агрессивно выдвигается вперёд: — Люблю сбивать спесь с самых бо́рзых. — Удачи, — только и хмыкает Билли. — Она мне не понадобится. Толкнув растопыренной ладонью его лицо, отвернув его как бы в сторону, кулаком другой руки лысый бьёт в открывшуюся ему скулу резкими короткими движениями, в конце зарядив в висок. Попадает по уху, наверняка глушит, и только потом отступает, с удовлетворением выдыхая — будто что-то приятное сделал. Спустил пар. — Прям сразу полегчало, — произносит он, глубоко втягивая затхлый гнилостный воздух, пропуская его через себя. — И правду говорят — нет ничего лучше, чем вернуться домой. Билли крутит из стороны в сторону шеей, словно разминается, поворачивается. Поднимает на главаря тяжёлый взгляд: — Зря. — Зря что? — Вернулся. Мужик поначалу пялится с недоумением, а потом фыркает: — Чё за херню ты несёшь? Нас тут пятеро — злых и голодных — а ты здесь с нами застрял. Билли смотрит на него почти с жалостью, обводит языком зубы и цыкает: — Ко всему ты пиздец тупой. Кто с кем застрял — это ещё вопрос. Главарь хмурится, разглядывает Билли с любопытством — будто не понимает, раньше никогда с таким не имел дела — а после качает головой: — Бля, да ты болезный на голову. Мужики, он нихуя не соображает, как всё будет, — обращается он к своим, а потом и к Билли: — Ты на чё ваще надеешься? На кавалерию? Что придёт кто-то? На гонор свой ебаный — ну так от него скоро нихуя не останется. — В низком голосе слышно предвкушение: — Будешь голосить сучкой. Запоёшь, как мальчик в церковном хоре. И вся твоя борзость куда только денется — да я подотрусь ею. Лысый горделиво поднимает подбородок: — Ну чо, сказать нечего? А как же «ты ещё об этом пожалеешь». Или «вы не знаете, с кем связались» … Обожаю, когда мне начинают втирать эту туфту. Билли дёргает краем губы, смеряя вожака презрительным взглядом: — Ты языком молоть только умеешь? Тот меняется в лице, кривит злую гримасу и, не предупреждая, срывается — бьёт Билли в живот, стараясь вложить в это побольше силы. Снова замахивается, метит выше. В следующий раз ударяет в другое место. Выискивает слабость. Не даёт продыху, молотит торс Билли, как боксёрскую грушу — до тех пор, пока сам не выдыхается. Что до Билли… Этот говнюк и звука не издаёт — лишь сжимает накрепко челюсти, отчего лицо его приобретает то самое выражение, которое Гатор уже хорошо знает и которое любого здравомыслящего человека заставило б немедля бежать, отложив при этом кирпичей. Главарь явно не здравомыслящий. Впрочем, его расчёт понятен — во-первых, их тут целая кодла, а во-вторых, Билли ничерта не может ответить, со связанными-то прочным пластиком руками. Охуенно гадское, кстати, изобретение — хрен выберешься без подручных средств. — А может, мы пока передохнём? — вопрошает главарь почти философски. — Дружком твоим займёмся, а то чо он не при делах. Ясно — видит, что проку от его действий нету, так решил по-другому пронять. Сука, будет больно. Этот козлина подходит, примеряется, нагнетает… внезапно бьёт Гатора по лицу — только презрительно так, наотмашь, как слабака. Уже потом даёт кулаком в челюсть, разбивает губы. Оборачивается на Билли, но тот выглядит таким же скучающим — только желвак на щеке коротко дёргается. — Жаль портить такую мордашку, а придётся. Мальчик ведь спасать тебя прибежал, — глумится главарь. И снова заезжает костяшками Гатору по скуле. Так, что в глазах звёзды. — Пошёл нахуй, урод, — фыркает Гатор, пытаясь прийти в себя, постепенно восстанавливая равновесие. — Ай-яй. Грубиян… А личико у тебя и впрямь смазливое, — заскорузлые пальцы хватают за щеку. Гатор резко из них выворачивается, отчего башка кружится. — Прям принцесса, только гляньте на эти глазки, — продолжают издеваться. Шевельнув разбитой губой, Гатор морщится: — Когда «Глок» себе верну, покажу кто тут кто. Вставлю его тебе в жопу и всю обойму выпущу. Лысый одобрительно улыбается: — Ты мне больше нравишься. Петушишься. Не так скучно. Вновь оборачивается к Билли: — А ты чего заткнулся? Я тут твоего приятеля хуячить планирую, а ты морозишься. Не, он реально тупой. Пиздец тупой, если думает, что запугает Билли — ведь смысл-то в этом. Только не выйдет у него нихуяшеньки — потому что не про то Билли. Про что угодно, только не про страх. Он будто выморожен там, прокромсан, от себя отрезан — и в части страха и в своей привязанности к кому-либо. Ведь для него… чёрт, это же про одно. И давить туда, где оно мертво, где давно выжженная до костей пустошь — чистейшей воды глупость. Билли это подтверждает: — А чё ты от меня ждёшь? Чтоб я рыдать начал? Умолял его не трогать? — его рот расползается в ленивой ухмылке, сочетающей похуизм и покерфейс. — Меня только одно волнует — груз. Мой интерес. Люди — сопутствующие потери. Лысый вздыхает и приторно скорбно кривится: — Ты смотри, какой циничный нынче народ пошёл. Значит, я могу пристрелить его прям щас? Он складывает пальцы на манер ствола, большой оттопыривает, а указательным и средним уничижительно тычет Гатору в щёку, продавливает, заставляет увернуться. На что Билли отвечает скучающим выражением: — Я работаю с ним, дебил. Он вторая сторона, просто поставщик. И пришёл он не за мной, а за оружием — это его папаши товар. Билли хмыкает, дёрнув верхней губой в гримасе превосходства: — Пристрелить… Да мы их сами кинуть хотели — они совсем зарвались, у них законники на хвосте, под них копают. Дали б слабину — мы б груз отжали. И избавились бы ото всех, кто мешается. А ты мне его членовредительством угрожаешь — нашёл чем. Пугать ежа голой жопой. Стул поскрипывает, когда Билли на нём выгибается, расправляет шире плечи, свысока смотрит: — Так что вперёд, давай — я не против. Хоть живьём его на куски порежь — мне похуй. Кстати, советую первым откромсать член — это крайне унизительно и, главное, болезненно. Я знаю, сам так делал, — раздаётся глумливое. Мигом оборачивается похабным: — Кстати, о членах — можешь мне потом отсосать. Чую, твой болтливый рот не только болтать умеет. — Билли отклоняется ещё дальше, опасно качнувшись, и осматривает главаря с головы до ног с тем же выражением, с которым всякий мужик пялится на выбранную им тёлку, пока оценивает её, как кусок мяса. — Знаешь, а ведь между нами пробежала искра, когда я свой кулак о твою рожу почесал. Признайся — тебя тянет ко мне. Ты полон запретных чувств, которым не даёшь выхода. Ноги в тяжёлых ботинках расставляются шире, провоцируют: — Давай, выпусти это уже. Выпусти свою маленькую внутреннюю девочку, познакомь меня с ней. Билли скалится звериной улыбкой, открывая зубы в потёках крови: — Обещаю, я буду с ней нежен. Выебу её глубоко и трепетно. Главарь молчит, но смотрит на Билли с растущим бешенством, обещанием скорой расправы: — Ты очень об этом пожалеешь. Ответ на удивление спокоен, но от этого тона у Гатора по хребту ползут мурашки: — А ты — что тронул моё. Дальше всё происходит слишком быстро — вожак кидается к Билли, замахивается, всаживает кулак в живот. А потом оно всё сливается в одно — удары. Лицо, грудь, живот, рёбра… Лысый молотит по чём зря, бьёт открытое тело куда придётся, стараясь нанести как можно больший урон. Больше крови, больше сломанных костей, больше боли. Это выглядит, как чёртова бойня, голая жестокость, тупое избиение, когда насилие лишь ради насилия и самое ужасное во всём этом — что Гатору приходится смотреть. Он не может не смотреть. Держит Билли взглядом — умоляет его держаться — будто от этого будет какой-то прок… Не будет. Ничего он не может сделать. Только вздрагивать от каждого удара. Главарь наконец-то устаёт, прям выдохся от тяжёлой работы, так что пинает напоследок в печень, медленно разгибается. Смотрит сверху-вниз, явно доволен: — Уже не такой крутой? Билли шевелится, сплёвывает в сторону густой красный ком. Поднимает разбитое лицо, издевательски щерится: — Это твоя прелюдия, солнышко? Бля, да ты реально на меня запал. Лицо лысого становится маской чистой ярости — он сгребает светлые волосы на затылке, оттягивает их назад, запрокидывает голову: — Ты чо, непрошибаемый, думаешь? Ну так мы это исправим. Билли глядит на него с той голодно-широкой улыбкой, которую дети рисуют пугающим их подкроватным монстрам, и хохочет больным, диким смехом, от которого Гатора воротит даже больше, чем от плывущей вокруг ярости, чистой ненависти: — Ну и чё ты мне сделаешь такого, что со мной ещё не делали? Нихуя ты не знаешь о боли. — Зато ты щас узнаешь. Держите его. И пока двое прижимают Билли к спинке стула, достаёт его же нож… Штука с инстинктами в том, что такие вещи ты не можешь контролировать. Как и что Билли там раньше делал, чего вытворял — на всё это становится тотально поебать, когда происходит реальное дерьмо. В Гаторе поднимается волна лютого гнева, чистой ненависти, почти исступления. Жажды выбить мозги каждому, кто в этой комнате. Кто ещё хоть раз тронет Билли, причинит ему малейший вред. И эта хуйня… она безусловна. Она правдива. А Гатор в таком положении, в такой близости к смерти, что игнорировать её, врать себе он не в силах. Он готов убить любого, кто посмеет Билли обидеть. Боже, как тупо-то звучит. Хочется материться, бесноваться, угрожать. Вырваться, схватить «Глок» и даже не выстрелить, а бить рукоятью в лысую башку, чёртово лицо, чтоб проломить нос, скулы, разбить в мясо губы, потому что эта тварь трусливая режет безоружного, пытает. Силится вызвать чужую боль, напиться ею — как чёртов вампир. — Ну что, как тебе? Мало? — кривится ублюдок, поддевая остриём только что сделанную прореху в ткани на груди Билли. Тот тяжело сглатывает, смотрит исподлобья. Обещает: — Скоро… твоя… очередь. — Брехня, — расплывается вожак почти счастливо. — Ты первей сдохнешь. И снова режет — всаживает, очень медленно, куда-то в район ключицы. Лезвие входит туго, неторопливо, преодолевая сопротивление мышц — а когда оказывается достаточно глубоко, то проворачивается из стороны в сторону, ковыряется в плече. Билли часто дышит, его мелко трясёт, кровь течёт вниз, заливая грудь, пропитывая ткань, но говорит он, выверяя каждое слово: — Чикаешь... как девка ссущаяся... Дай мне... Я покажу, как надо. Лысый щурится, вытаскивает из раны лезвие, примеряется, куда б ещё вогнать… но тут невдалеке раздаётся звук заработавшей сигнализации. — Какого… Проверьте, — кидает он и пара налётчиков уходит, слушаясь приказа вожака. Остаётся ещё двое, но им тоже дают задание оглядеть на всякий случай окрестности. — Ну вот мы и остались наедине, милый, — главарь выглядит спокойным, но это всё напускное — на лице дёргается жилка, выдавая крайнюю степень бешенства: — Ты подал мне идею. Знаешь, после отсидки я ещё не успел сбросить пар, как следует повеселиться. Бабу не поимел. А ты почти как баба — миленький, как с картинки. У тебя красивый рот. Но грязный. Использую его соответственно. — Низкий голос наполняется садистской нежностью: — Я выбью тебе все зубы, разомкну твою поганую пасть и заставлю мне сосать. А потом срежу тебе лицо — на память. Хотя нет — отпилю башку. Может и её трахну — я всегда любил эксперименты. Тюрьма многому учит, знаешь. Всё, что Билии отвечает ему на эту тираду после затяжного молчания, это: — Ты разочаровываешь меня. — Неужели? Билли неторопливо кивает и кровь со рта срывается ему на живот: — Обещаешь то, чего не можешь исполнить. Лысый смотрит на него, опасно прищурившись: — Думаешь, я из тех, кто грозит, а не делает? Взгляд Билли тяжёлый, мутный: — Нет. Ты бы сделал. Но прости, не выйдет. — Отчего же? Билли ядно ухмыляется на сиплом выдохе: — Ты ж в такой комнате не первый раз? — Не первый. Выражение его лица постепенно становится серьёзным — причём смертельно: — Ну так и я не первый. Долгие две секунды они смотрят друг на друга, застыли в противостоянии… а потом Билли — непонятно как — освобождает руки. Он бьёт лысому в пах, плавно ведёт вбок кистью и ткань грубых джинс почти сразу начинает расцветать алым — так быстро, что у того подгибаются ноги. В коридоре это слышат — возню, стоны — спешат внутрь и в проёме показывается один из бандитов. Тянется к пистолету, но не успевает — Билли кидает в него невесть откуда взявшийся нож. Тот втыкается в грудь, тормозит руку, а потом и всё тело — налётчик делает по инерции несколько шагов, начинает медленно заваливаться, пока за ним возникает второй охранник, вскидывая руку со стволом. А Билли не останавливается ни на секунду — ещё быстрее идёт вперёд, подхватывает того, кто носит в груди его нож, им прикрывается. Буквально несёт его, выставляя перед собой щитом, принимающим пули, а когда оказывается близко, то отбрасывает на своего противника, отбивает направленный на него ствол. Перед этим, правда, успевает вытащить нож из тела — чтоб всадить несколькими быстрыми движениями под открывшуюся челюсть. В этот момент слышен тонкий, но удивительно мерзкий скрежещущий звук, когда лезвие проходится по кости… Всё это занимает буквально секунды. А после Билли разворачивается, чтоб вернуться к главарю. Смотрит на него сверху вниз, разглядывает, склонив на бок голову, и тихо произносит: — Твоя очередь. — Погоди, — раздаётся торопливо-сбивчивое. — Мы можем договориться… Билли перешагивает через него, опускается — наседая сверху, зажимая коленями снующие по бетонному полу бёдра и с лёгкостью отбивая отталкивающие его руки. Ладонью обхватывает лысую голову — снизу по челюсти, закрывая рот — крепче вдавливает её в бетон, после чего говорит с нажимом на каждое слово, обращая свой голос во что-то острое, неживое, натянутое струной гарроты : — Ты-тронул-моё. Билли убеждается в том, что его поняли… А затем всаживает сбоку в шею нож. Выжидает пару секунд, покрепче обхватывает рукоять, плавно перебирая по ней пальцами, как пианист по музыкальным клавишам, красиво так — и начинает играть — ведёт по коже и мышцам медленно, пропарывая, как вскрывают консервную банку, постепенно прорезая жесть. Наблюдает за тем, что делает, за чужим лицом — впитывает взглядом льющиеся с него эмоции, а ладонями — ту жизнь, которую сейчас забирает. Смотрит пристально, внимательно, до конца — до последнего давящегося всхлипа, последнего вздоха-моргания-сокращения, угасшей искры в чёрных кольцах зрачков — и только потом отпускает. Медленно сползает в сторону, буквально валится. Ждёт немного — типа ща, чутка передохну — и уже потом, опираясь сплошь красными руками о бетонный пол, неловко поднимается и бредёт в сторону Гатора. Добирается до него, перерезает лезвием пластик, освобождает. Пытается устоять, покачивается, но падает на одно колено — по ходу, последний адреналин, на котором он ещё хоть как-то держался, только что испарился. — Нормально, всё нормально… — уговаривает Гатор скорее себя, чем Билли, пока подхватывает его, закидывает его руку себе на плечо, поднимает. — Пошли. Нужно выбираться. А сам будто в тумане. Он тянет их обоих к выходу, попутно прихватывая со стола свой «Глок». В коридоре, где они оказываются, тихо, так что Гатор решает идти по проторенному — по тому же пути, как сюда попал — сворачивает обратно за угол. Вести Билли непросто — тот едва ноги волочит, а его чёрная футболка до самого живота пропиталась бурым, мокрым. Гатор старается об этом не думать. Ему нельзя сейчас такое думать. — Те двое… — хрипит Билли. Гатор не реагирует, весь обратившись в нерв, направленный на звуки извне. — …их тоже надо… — Вытащить тебя надо, — чёрт, пиздец какой тяжёлый, когда одной рукой тащишь, а второй контролишь путь железякой «Глока». — Пусти. Я порешаю… Гатор рычит от натуги, вскидывая трепыхающегося Билли выше, подставляя плечо: — Заткнись, блядь, нахуй. Решала сраный. Билли всё равно сползает и Гатор опять тянет его вверх, вздёргивает. Пытается удержать… но тут за дверью начинается возня, торопливые шаги — что означает, щас их накроют. Значит, нужно отбиться, занять позицию. От Билли избавиться. Потому Гатор снимает его с плеча, усаживает на уступ дверного косяка к стенке, как может прикрывает, а сам становится на изготовку с другой стороны, обеими ладонями удерживая рукоять. Отвлекает огонь на себя. Ждёт. Раз — два — три… Дверь распахивается, в пространство коридора влетает один из тех, кто стоял в комнате, смотрел, держал Билли и не успевает он удивиться, как пуля из «Глока» пробивает ему череп точно промеж глаз, а позади на стене расцветает алыми брызгами густое пятно. Он валится вниз, в дверь врубаются с той стороны, колотят, она отлетает в бок с лязгающим стоном и внутрь бросается мужская фигура, выпускающая серию выстрелов, освещаемая короткими вспышками, угрожающе большая. Прёт напролом, двигается быстро, призывает бежать, но сейчас нельзя бежать, нельзя поддаваться инстинкту под шквальным огнём, подставлять спину — наоборот. Гатор пригибается, вкапывается ногами в землю, держит позицию. Ловит в прицел и давит спусковой крючок на выдохе, чтоб с минимальной погрешностью… Патроны надо беречь, так что он обходится двумя пулями. А после вновь подхватывает Билли, поднимает, тащит не столько за собой, сколько на себе. Они пробираются между тёплыми трупами, Гатор отпинывает ногой того, кто перекрывает своими конечностями дорогу, а затем грозящую вновь закрыться дверь. Вытягивает их с Билли наружу, идёт вдоль стены к главному входу — тащиться в обходную по пустырю тупо нет возможности — и очень надеется, что больше они никого не встретят, что где-то внутри не сидит кто-то ещё из говёной компании, способный остановить их. Завернув за угол, он настраивается сделать последний рывок к Камаро, но — сюрприз-сюрприз! — оно само рвёт к ним, лихо завернув и остановившись с визгом тормозов прямо перед ними. Дверь распахивается и в её проёме возникает Диг. — Пездюк еба́ный, не сиделось же тебе на месте, высрался!.. Испоганил всё!!!.. — орёт он на Гатора благим матом. Тот от неожиданности застывает. — Шевелись давай, хули стоишь зенки вылупил? — зазывает его рукой Диг внутрь тачки и он слушается. Суёт пистолет в кобуру, перехватывает Билли двумя руками и почти несёт его к машине. Засовывает внутрь, забирается сам и не успевает хлопнуть дверью, как Камаро рвёт вперёд, сопровождаемое визгом шин и отборным матом Дига. — Сука… блядь… падла… ебанина ссаная… Диг выкручивает руль, мчит на ворота, таранит их и сбивает к хуям. — Ты… — вдруг раздаётся едва слышное, — сделал?.. Диг отмахивается: — Сделал, сделал… Твои уже на подходе. Весь груз на месте, я проверил. И лупится вперёд, на мелькающие в свете фар здания. — «План у меня, Диг… план…» — стебётся он, явно передразнивая, пока бросает Камаро в какой-то проулок, и снова рычит своим голосом алкаша: — Ебал я в рот такие планы! Он ведёт тачку так, что ту мотыляет туда-обратно, но других вариантов нет — промзона на сплошных поворотах, а им выбраться отсюда нужно как можно быстрее. И всё равно даже на такой бешеной скорости Диг умудряется кинуть на Билли долгий взгляд, оценить последствия, злобно скривиться, отчего его лицо с острым носом приобретает этакое ведьминское выражение, и ядовито плюнуть, обращаясь к едва живому Билли: — Не смей сдохнуть. Не вздумай мне тут помереть, мудень хуев. Ты мне ещё две штуки должен. Они наконец-то выбираются на мост — тот пуст посреди ночи — и тут педаль газа вдавливается до упора. Одной рукой удерживая руль (пиздец, ещё не хватало им с моста ебануться), второй Диг лезет за пазуху, достаёт телефон, набирает какой-то номер. И тут же выпаливает, стоит абоненту ответить: — Так, ягодка моя, это не учебная тревога — рви ко мне, человечка надо подлатать… Ну по виду пиздец как плохо… — Диг снова быстро смотрит на Билли. — Да откуда я знаю, я чо — доктор? Тащи всё чё есть… Ясен хуй нельзя светиться, никакой больнички, потому я тя и вызвал… Та завали ты уже со своими вопросами, пиздуй быстрее! Диг отрубает связь и кидает трубку на соседнее сиденье, продолжая вдавливать в пол педаль газа. — Нихуя ты не помрёшь. Не в мою смену! — рычит он ржавым голосом. Оборачивается на Гатора всклокоченным чудиком и бросает восторженно: — Всегда хотел это сказать. Они на полном ходу скатываются с моста и влетают в вязь городских улиц. Не сбавляя скорости проносятся горящий красным перекрёсток, пока рядом визжат шины, бешено орёт чужой клаксон и чей-то голос, проклиная нажравшихся в хлам водил. — Сам в жопу иди, пидарасина! — выкрикивает в окно Диг, туда же высовывая остроносое лицо. — Это я тя выебу! И гонит ещё пуще прежнего. А Гатор… Стоило ему только представить, что Билли может уйти, что вправду сгинет, обернувшись всего лишь куском мертвечины, бездушной куклой, что больше ничего не скажет, не сделает — его попросту не будет… никогда, никак, вообще на этом чёртовом свете — как внутрь тут же хлынуло нечто горячее, трясущееся, до дрожи пугающее. Грозящее адской болью и вселяющее такой страх, которого Гатор никогда раньше не испытывал. От которого хочется всеми силами отгородиться. Орать, биться пойманным зверем, торговаться с богом… По волчьи выть. — Билли, держись, — руки ходят ходуном, дрожат, укрывая горяче-липкую грудь. — Всё хорошо будет. Главное держись… Билли оживает: медленно моргает, переводит на него глаза — ярко-голубые на алом, замызгавшем всё лицо — снизу-вверх смотрит. Улыбается разбитым ртом, фыркая кровавой пеной: — Причитаешь, как баба. После чего глаза его закрываются, и он мягко оседает в руках Гатора. ***