The heart wants what it wants.

*** Выныривая в пробуждение, Гатор вздрагивает, дёргается всем телом в кратком рефлексе падения, но замирает, когда ощущает под собой твёрдую почву. Пиздец какую твёрдую. А, точно. Кресло долбаное. Он трёт ладонью заспанное лицо, крутит напряжённой от спанья в положении полулёжа шеей, со стоном выгибается и тянется в темноте рукой вверх. Нащупав ножку торшера, ползёт по ней выше, ловит пальцами выключатель и дёргает его — по комнате тут же разливается приглушённый свет, обрисовывая наполняющие её предметы: мебель, арку окна с торчащим за ним каким-то деревом, проём ведущей в коридор двери… кровать с натянутым над ней балдахином и лежащего на ней Билли. Гадство, сколько времени?.. Циферблат показывает уже за полночь. Ясно, он провалялся так часа два. Сиделка из него так себе. Гатор медленно поднимается, чувствуя, насколько занемела часть спины и одна нога — ну ещё бы, он пристроил её на эту овцу дурацкую. Ступня поначалу не чувствуется, а затем мерзко колет, так что приходится покрутить ею, прежде чем поставить на пол. Оперевшись о него уже обеими ногами, Гатор садится, вновь утирает ладонью помято-заспанное лицо, проходится пальцами по челюсти, скребёт щетину. Сбрить бы, да какой там, других забот полно — так что он смиряется, застывает в навалившейся на тело усталости, гулкой вымотанности. Пока просто сидит, не двигаясь, обретая себя в пространстве и окончательно просыпаясь. Вспоминая, что же последние сутки было… Как они добрались до квартиры Дига он плохо помнит. Как и то, каким макаром они с ним затащили туда Билли в полной бессознанке — кажется, Гатор попросту взвалил его на себя, пока Диг суетился рядом, придерживая другана своего за ботинки, и скорее больше мешал, мотыляясь рядом, чем помогал. А вот варежку свою он раззявил знатно — таких витиеватых матов Гатор отродясь не слыхивал. Диг поочерёдно костерил его (правда, не вполне понятно за что), потом Билли за то, что «хуеплёт херов, падлина слабоумная», после крыл трёхэтажным мёртвых уже налётчиков, обзывал почём зря вызванную им медпомощь за медлительность, а потом заходил на новый круг, отсыпая пиздюлей Гатору. Эта увлекательная карусель длилась до прихода доктора. Им оказался лось-медбрат — высоченный и жуть какой здоровый, просто туша — бритый налысо, с короткой рыжеватой бородой. Ну, то есть, что он медбрат выяснилось потом — поначалу Гатор охренел, увидав этого громилу и подумал, что хуй подпустит этого коновала к Билли, но тот так спокойно его в сторону отодвинул, профессионально быстро натянул перчатки и начал доставать что-то из своей сумки, что Гатора это впечатлило. — Ну чего? — Диг выглянул из-за его плеча воровато, вытянув худую шею — точно попугай. — Пока не знаю, — отрубил парень. — По виду, как ты и сказал — хреново. — Та отож. Поможешь? Медик потрогал лоб Билли, посветил ему зрачки и задумчиво выдал: — Сделаю, что смогу. — За мной не заржавеет, — напомнил Диг, стоя над душой. — Знаю. Нужны ещё подушки. Под ноги. — Ща. Диг сдрыснул куда-то и совсем скоро где-то в доме послышался грохот, стук, а потом в проёме двери показался кряхтящий Диг — хотя его самого почти не было видно за ворохом белья. — Под колени ему подложи. Ноги должны быть выше. Диг свалил это всё скопом на кровать, с какого-то ляда метнулся было к комоду, потом вернулся, схватил одну из подушек, начал растерянно вертеть в руках, прикидывая, и тут у Гатора лопнуло терпение — отобрав её у Дига, он взял Билли под колено, приподнял и сунул вниз подушку, туда же пихая и остальные, только под другую ногу. Медик тем временем достал какие-то инструменты, пару шприцев в упаковке, хирургические ножницы, поддел ими край футболки и начал безжалостно её кромсать. — Помогать мне будешь, — бросил он Дигу, сдирая пропитавшуюся кровью ткань, открывая грудь и живот. Диг в тот же момент по-еврейски всплеснул руками, будто танцевал «Хава Нагила» и отпрыгнул прочь: — Да ну нахер! Я крови боюсь. Да и руки у меня из жо… не под то заточены. И вообще, я этот… — он попытался вспомнить, завис и в итоге выдал: — Гименей, а не… кому вы там клятву приносите? — Гиппократ? — спросил медик, ощупывая рёбра. — Во-во! Раздался вздох досады. — Ладно, сам справлюсь, — пальцы аккуратно надавили на брюшину, пальпируя. — А чего за Гименей? Диг свёл брови домиком, выглядя хмурым и задумчивым одновременно: — Ну этот… про любовь который. — Про любовь вроде Купидон. Помолчав пару секунд, Диг отмахнулся: — Ай, да однохуйственно. — Я помогу! — вызвался Гатор, прерывая их содержательный диалог. Медик кинул на него быстрый взгляд и скупо выдал: — Ну ок. После чего целиком сконцентрировался на Билли. Он снова потрогал его лоб, затем спустился к носу, пощупал аккуратно. Дальше потрогал скулы, нижнюю челюсть, рот. Тихо хмыкнул (Гатор очень надеялся, что удовлетворительно) и потом уже занялся плечом с резаной раной — перед этим попросив Гатора приподнять Билли, чтоб вытянуть из-под него остатки покромсанной футболки. Кинув «держи его, если очнётся» медик начал обрабатывать порез: достал из сумки йод, бинты, вату, но перед тем, как начать стирать вокруг раны кровь набрал полный шприц лекарства и всадил его Билли в плечо. Тот так и остался в отключке. Потом время тянулось очень медленно — в молчании, тихом шуршании медицинских перчаток и клацанье инструментов, когда их клали в бокс. Грязных бинтов становилось всё больше, как и использованной ваты, к ним полетели пара одноразовых шприцов с остатками лекарства, а когда главная работа была вроде как закончена, из сумки извлекли свёрнутый пластиковый жгут, большой пузырёк с каким-то раствором, и Гатору сразу стало ясно, для чего, когда конец жгута с иглой всадили Билли в вену на сгибе локтя — ему поставили капельницу, подцепив её на одну из опор кровати. Выглядела эта конструкция достаточно странно. — На этом всё, — известил медик, стаскивая перчатки. — В смысле всё? — подхватился Диг (к тому моменту он завалился в своё кресло и задремал в нём). — Всё прям… всё? — На сегодня точно. Диг подобрался поближе, потоптался в изножье кровати, подёргал двумя пальцами подушку, ничего при этом не изменив, тяжко вздохнул и выдал: — А чё… с ним? Медик кинул в сторону использованные перчатки и потянулся к своим вещам: — Я думал, дело дрянь, но оказалось не так уж плохо. — Гатор, заслышав это, выдохнул с облегчением. — Рана в плече глубокая, зато важного ничего не задето, я её зашил. Остальные порезы поверхностные и выглядят хуже, чем оно есть на самом деле — кровопотеря хоть и приличная, но в пределах допустимого. — Один за другим медик начал складывать свои инструменты. — Внутреннего кровотечения, что самое главное, нет — а этого б надо было бояться больше всего, тут без хирургии не обошлось бы. Рёбра на удивление целы, хоть и треснуты наверняка — сломан только нос, но я его вправил, да и дружку твоему такое явно не впервой, судя по… всему. — Здоровяк бросил на Билли взгляд, и он показался Гатору вовсе не одобрительным. — Челюсть в порядке, скуловые кости тоже, несмотря на то, что отделали его знатно. Морда будет синяя какое-то время, придётся походить пандой с фингалами на оба глаза, но то ерунда по сравнению с тем, что могло бы быть. Медик всё ещё держал Билли взглядом, когда сказал: — Везунчик он. Или непробиваемый. Покидав последнее в сумку, он выпрямился, накинул её на плечо. — Сегодня я ему переливание сделаю, а завтра приеду и ещё капельниц поставлю, авось быстрей оклемается. Обезбола добавлю на всякий с секретным ингредиентом, чтоб не так хреново было — а там по необходимости, — он замялся, прежде чем добавить: — А так… ну что ещё, да как обычно — покой, лёжка, ничего нового. Дига эти новости явно успокоили. Поинтересовался он, по крайней мере, уже деловито: — А долго он в отключке будет? Парень пожал плечами: — Хрен знает. В его положении спать — это хорошо. Хай дрыхнет побольше. И добавил нечто, с его точки зрения, очевидное: — Ну и присматривать за ним неплохо б. — Я останусь, — вызвался Гатор тут же. Медик осмотрел его и кивнул: — Лады. Тогда следи — как закончится раствор во флаконе, капельницу из вены вытащи. Сделаешь? — Да. — Если чего звони, — обратился он уже к Дигу. — Я завтра загляну. — Насчёт завтра. Ты мне сразу скажи, если там чего надо… Они вышли в коридор один за другим, обсуждая своё, а Гатор остался в комнате. Поначалу стоял, неловко топчась у кровати, но толку в этом было ноль, так что он отошёл и уселся на единственное пригодное для этого место — в кресло Дига. Поначалу пристроился на нём, как на жёрдочке — напряжённо, всё ещё в тревоге, будто готов был тотчас с места сорваться — а после всё ж откинулся, завалился назад. Выдохнул вроде как. Постепенно успокаиваясь, стал наблюдать за Билли. Точнее капельницей, которая прозрачной трубкой тянулась от его руки вверх и там уже мерно отсчитывала раствор: капля за каплей, капля за каплей… Глаза закрылись сами… Гатор поймал себя на том, что начал дремать — и тут же подхватился. Нельзя сейчас, он обязан следить за Билли — на Дига никакой надёжи нету, так что надо б взбодриться. Двигаться. Гатор встал, ещё раз подошёл к кровати, посмотрел на Билли — дышит вроде размеренно, спокойно, пока порядок — потом нашёл выключатель, вырубил верхний свет и вышел в полутёмный коридор. Растерялся немного — куда идти? — а потом услышал возню, шебуршание на кухне и подался в ту сторону. Свет здесь был неярким, только вытяжка над здоровенной плитой, но Дига и то, чем он занимался, было видно отлично. Диг наливал себе выпить. И не абы что — чего-то явно крепкое и не дешёвое, из стеклянного графина. — Будешь? — предложил он. — Не. — А я, пожалуй, ёбну для восстановления душевного здоровья. Он так и сделал — выпил залпом. И сразу же подлил ещё. — А можно… кофе? — попросил Гатор. — А то совсем выключаюсь. — Ща. Диг полез в шкаф, пошурудил там, вытащил оттуда золотистый пакет, чего-то из посуды, поставил на плиту, включил её и начал готовить кофе в старой бронзовой турке с палёной деревянной ручкой — чёрт, у него тут по ходу всё времён столетней давности. Следил, мешал ложкой, но в итоге не уследил — кофе сбежал и пролился, распространяя вокруг характерный запах. Диг, как водится, выматерился, но чашку налил — ещё и во что-то типа бабулиного фарфора, с блюдцем — и отдал Гатору. — Спасибо, — поблагодарил тот. В молчании они стали пить: Диг свою алкоту, а Гатор кофе, который его и впрямь взбодрил — в основном потому, что был настолько крепким, что во рту горчило. Впрочем, он не жаловался. Сам того хотел. По крайней мере глаза перестали слипаться так, что хоть спички вставляй. Да и на душе — что было охренеть как надо — стало чутка спокойней. Гатор и впрямь выдохнул. Во всяком случае его надежда на то, что главное дерьмо миновало, стала обоснованной. — Я так понял обойдётся всё, — сказал он, нарушая тишину. И уточнил: — С Билли. Диг качнул всклокоченной головой: — Вроде да. — И едко, но больше горделиво хмыкнул: — Эту заразу пойди прибей. Они снова замолчали: Диг приложился к своему стакану, а Гатор продолжил пить из чашки, удерживая её одной рукой, а блюдце другой. Так вроде правильно было, по негласному договору — не лезть с расспросами в чужие дела — но спросить очень хотелось. Раздымало прям, в бочину пинало проклятое любопытство и в итоге Гатор решил поддаться ему — и будь что будет. — Диг, — позвал он. — Чё? Гатор прочистил горло и спросил осторожно: — А что там случилось? На складе. Диг прищурился, как-то сразу заострился, но сказал ровно: — Тебе лучше знать. — Я не о том. Ты сказал, у Билли был план. — Тяжко было, но Гатор сделал следующий шаг: — Какой? Диг начал крутить в руках свой стакан, перевёл на него взгляд, будто разглядеть чего-то на дне хотел, и выдал: — У Билли по жизни токо один план — «пришёл, увидел, разъебал». После чего сделал большой глоток, поморщившись. Наблюдая за этим, Гатор озвучил даже не предположение, а факт: — Ты ведь не кидал его. Диг поднял на него быстро взгляд, снова сморщил нос и застыл, разглядывая. Вдруг коротко фыркнул, отставил стакан и полез в шкаф. Там долго шарил, наконец нащупал что-то рукой, а когда вытащил, добычей его оказался старый добрый косяк (кажется, нычки этого добра были по всему дому) — малость в пыли, но Дига это не смутило. Он обдул его, как карапуз упавшую на пол конфетку, и так же беспечно сунул в рот. — Я Билла с пятнадцати лет знаю — как сюда приехал, — немного невнятно (оттого, что косяк был зажат между зубами) начал свою речь Диг, пока искал спички. — Жил до этого в Белфасте, жил не тужил, пока маманя моя замуж за янки не вышла. — Наконец, он нашёл их и запалил свою самокрутку, часто вдыхая через плотно сжатые губы. Выпустил протяжно дым, откинулся на стол позади, скрестил ноги и сказал уже чётче: — Отец её, дед мой, закостенелый католик и тот ещё старый хер, чуть не проклял её за это, но в итоге смирился. Я, блядь, тоже — хотя ехать сюда ваще не хотел. Перед тем как отчалить пару раз сбегал, но мамка всё равно меня с собой забрала, несмотря на протесты. Похер ей было, что друзья все мои по ту сторону океана остались, вся жизня моя налаженная — право у неё на то было и дело с концом. Перед новой тягой пальцы перехватили косяк, зажав его между большим и указательным. Застыли с ним в воздухе, пока Диг продолжил вещать: — Отчим, кстати, не гандон оказался — нормальный мужик, работа хорошая, добропорядочный такой, при бабках. Не то что мой папаша родной, из ИРА — вот его, кстати, мой дедуля прям любил и почитал. Диг усмехнулся, выцедил из самокрутки приличную дозу содержимого и тут же выдал его в воздух. Безразлично огляделся и слегка дёрнул плечом, бросая: — В общем, ничё тут так оказалось — дом большой, район престижный, всего вдоволь — но мне эта жизнь сытая… — он скривился, будто дряни какой-то глотнул: — поперёк горла. Не моё. Диг сунул шмаль обратно в рот и вернулся к усмешке с долей паскудства: — Видать, гены бати-террорюги своё сделали, у меня другие понятия о жизни. Гатор глотнул ещё кофе, а потом произнёс очевидное: — Так ты не отсюда. Диг чуть не поперхнулся, раскинув руки и удерживая косяк краем губы: — Ясен-красен не отсюдова! Я как приехал, ваша прилизанность сраная меня чуть с ума не свела. — Бурно жестикулируя, он стал пояснять: — У нас, блядь, всё просто — чё думаешь, то в морду и кидаешь, потом чистишь. Или тебе чистят, ежели превосходство численное — но отступать нельзя, иначе яйца свои ты, считай, просрал, так меня дед выучил. — Сбавив обороты, он проговорил уже медленней: — Ну и, короче, не понравился я много кому из-за своей упёртости, прессовали меня знатно — ещё и виноватым выставляли, я-то задницу старшим не лизал и не лицемерил… Я ещё дрыщ такой тогда был, не то чо щас красава. Диг сморщил свой крючковатый нос и состроил мину, которая по его идее должна быть чем-то из арсенала совратителя, заложив большой палец за кармашек на атласном жилете с лацканами — единственной классической вещи среди его прикида панка с подвёрнутыми узкими джинсами и тёртыми мартинсами. — Кароче, валяли мне люлей втихаря регулярно, а Билли… — пальцы сбили пепел куда-то в раковину: — Не то, чтобы заступился, просто рядом как-то оказался. Стал на мою сторону. Его боялись до чёртиков — считали совсем ёбнутым, старались не связываться. Ну мы с ним и сошлись… вроде как. Поначалу как пара самых припизднутых, а потом и делами стали общими заниматься — он сам знаешь чем, а я с инфой работаю. Ну там… где-чё-как и почём взять. Диг потянулся к стакану, забрал его и отпил. Снова дунул, зажмурив один глаз, когда в него дым попал и стал гораздо серьёзней, сказав: — Он правда мне жизнь два раза спас. В своё время из лютого замеса вытащил. Сунув косяк обратно в рот, Диг по-птичьи склонил голову набок, окинул Гатора нехарактерно спокойным взглядом и поинтересовался расслабленно, вроде как ненавязчиво: — Ну и как ты думаешь, зная этот город, как свои пять пальцев, я б попался, как лох ссаный, а потом своего человека каким-то уродам сдал бы? Не сдал бы. Ни за что. Хотя, глядя на этого клоуна, ты в жизнь так не подумаешь. — Оговорено всё у вас было. Заранее, — Гатор мотнул головой, подтверждая. — Ну а то. — Значит, он знал о подставе? — Знал, конечно. Собственно, он-то её и организовал. А вот теперь подкинулся Гатор: — Но… как?.. Для чего? Один на пятерых?.. Это ж безумие. Что он собирался делать? Диг потемнел в лице, как-то сник, но произнёс прежне спокойно — только взгляд отвёл: — Что и обычно. И Гатор понял — он отлично всё понял. От этого на душе погано стало, тошно — но не из-за Билли, а потому что… — Так я помешал, выходит? — само слетело с языка. Диг резко выдохнул облако сладоковатого дыма, которое окружило и Гатора: — Возьми с полки пирожок за сообразительность, сладуня. Канеш помешал. Влез, куда не просили и пришлось действовать по ситуации. С оглядкой на тебя. Терпеть, когда он мог бы… — Диг запнулся, убавил резкость. Его вгляд понемногу потеплел, стал понимающим, даже немного грустным: — Дурень ты наивный — спасать его решил. Ну так Билли спасать не надо — главное, не мешать. Диг замолчал, тяжело сглотнул, дёрнув острым кадыком на худой шее, и снова отпил из своего стакана — на этот раз до дна. Больше наливать он не стал. — Ты поэтому не хотел помогать ему? — голос Гатора невольно стал тише. — Потому что знаешь, чем оно в итоге заканчивается? Диг раздражённо сморщил нос, точней им шмыгнул и ляпнул: — Это не моё дело. Ага, как же. — А ведёшь себя, как будто твоё. На кухне воцарилась тишина, а вместе с ней разлилось напряжение и по идее надо было больше не нагнетать, не лезть — но… Иначе Гатор никогда не получит свои ответы. Не от Билли, это уж точно. Так что вот сейчас — его единственный шанс. — Можно, я задам один вопрос, и ты ответишь на него честно? — отставляя в сторону чашку с блюдцем, он решил всё же рискнуть. Диг зыркнул на него с подозрением, но буркнул: — Попытайся. — Всё, что случилось на том складе после того, как ты ушёл… — от воспоминаний по хребту прогнало мурашки. — Это то, чем обычно Билли занимается? Остроносое лицо исказила язвительная гримаса, усмешка одними губами — кривая, с примесью горечи: — Это то, чем Билли заниматься приучен. Вот мы и оказались на шаг ближе к правде. — А приучил его, — догадываться тут особо было не надо, — отец? — Это уже, блядь, два вопроса, — напомнил Диг. Недовольно выдохнул, сунул в рот косяк, выцедил из него чуть ли не треть, а потом рявкнул: — Ладно, похуй. — Окружив себя таким облаком дыма, что лицо едва было видно, он произнёс непривычно жёстко: — Нилу Харгроуву всегда нужны головы врагов на блюде — такой уж он человек. Если рубить — то под корень, если бить — то насмерть… Вот он эту идею Билли в голову и вложил. Типа — иначе никак. Гатор знал, что сжигает последние мосты, но бензина ливанул щедро: — А он, отец то есть, он Билли тоже?.. — Чего? Одна секунда и три удара сердца для храбрости, прежде чем всё подпалить: — Бьёт. Диг вскинул на него хлёский взгляд, обжёг им, после чего тонко прищурился и сказал мягко, очень выверенно: — Ты сейчас ступил на охуенно скользкий лёд, пампушечка. Гатор знал, что оно так — но давать заднюю всё равно не стал. Некуда было. — Просто я тут подумал… — Опасное занятие. — …о том, что сказал медик — что Билли такое не впервой. — Гатор плюнул на всё и пёр напролом, расчищая себе путь к правде. — А ещё вспомнил, что один из сопровождающих Билли сказал про его отца. И Нила тоже вспомнил. И что сам рядом с ним чувствовал… Сердце бомбило тяжело, будто стало гораздо больше, пальцы подрагивали — оттого пришлось сунуть руки в карманы — но голос не подвёл, звучал ровно: — Это он таким Билли сделал — ведь так? Ответ был не нужен, очевиден — и Диг был в курсе. Вместо него он снова затянулся, выдохнул дым в сторону самым уголком рта, не отпуская Гатора взглядом, а после ткнул в его сторону пальцем, будто предупреждал раз и навсегда: — Я нихуя — тебе — не говорил. Приподнял брови и уточнил: — Усёк? Дождался отклика, только тогда потушил остатки косяка о раковину, туда же сбросил. В процессе этого проговорил: — И к Биллу с этим не лезь — не суй бошку в пасть. — С чего ты взял что я?.. — А то я, блядь, не знаю, что в головёнке твоей крутится. Тупой, думаешь? — хмыкнул Диг, но не злоязыко, а как-то по-доброму. — Я во всех этих делах сердешных — чувствах и всём таком — секу будь здоров, хоть по мне и не скажешь. Он окинул Гатора долгим, немного усталым взглядом, прежде чем сказал: — Тебе на него не похер. Как и мне. Вот только проку с этого… Диг запнулся, медленно выдохнул, замер. Опустил взгляд на свои мартинсы, потёр носком одного дощатый пол и произнёс так, будто каждое слово из себя клещами вытаскивал: — Не пытайся. Не лезь. Не спасёшь. Я по этому сраному кругу уже сколько лет хожу. Он всё смотрел себе под ноги, думал о чём-то, вспоминал, наверно — а потом зашевелился. Отвернулся. Начал убирать обратно в шкаф посуду. Сгрудил её, закрыл створки и собрался было выйти, но когда проходил мимо Гатора, задержался. Явно колебался при этом и всё-таки тихо сказал, глядя на проём двери в темнеющий коридор: — Его не вытащить. Можно только дать ещё чуток времени. Гатор понимал, что это глупо, и всё равно подкинулся: — Откуда знаешь?.. Ты пытался? Диг кисло улыбнулся, всё так же на него не глядя: — А чё, по-твоему, я щас делаю? И уже после вышел, оставляя Гатора одного посреди большой кухни. Наедине с той правдой, которую он узнал. Впрочем, ощущения открытия не было. Он будто знал её раньше, чувствовал ещё в первый раз — их с Билли встечу — догадался, просто не позволял себе её принять. Как не позволял принимать и другие вещи в своей жизни, помнить о них, что-то с этим делать. Потому что… так оно всё шло. Так должно было быть, чтобы можно было двигаться дальше, быть в относительной безопасности. Но то, что случилось на складе... Оно всё изменило, сломало. Проявило. Говорят, совместно пережитый акт насилия объединяет людей, крепко связывает. Имеется в виду обычно позиция жертвы, потерпевшая сторона. А что насчёт того, кто был в другой роли? — охотника, не добычи. Нам всем время от времени нужно уходить в лес, чтобы убивать. И Гатор теперь знает, каково это — охотиться вместе с Билли… Гатор спохватывается, вздрагивает, понимая, что вновь завис на своих мыслях, которые гоняет по кругу весь день. Неторопливо поднимается со злосчастного кресла, разминает плечи, тихо идёт к кровати. Билли по-прежнему на ней, лежит в отключке — только теперь это не бессознанка, а скорее обычный сон после всех тех лекарств, которые вкатил ему тот самый медбрат, явившийся во второй раз, как и было оговорено. Осмотрев пациента, он сказал, что всё нормально, заживает, поставил капельницы и пообещал, что скоро тот оклемается — главное не теребить, пусть всё идёт своим ходом. Ну вот оно и идёт. Гатор останавливается у изголовья, замирает. Сверху-вниз смотрит на лицо Билли — до сих пор в бурых разводах, кровоподтёках, с проступающей синевой — на упавшую ему на лоб короткую заскорузлую прядь, местами слипшуюся от крови, и невольно хочет поправить её, убрать. Сдерживается — хоть в этом нет ничего такого, это просто забота — но в итоге всё ж поддаётся. Очень медленно тянет руку, замирает в миллиметрах, вроде как ждёт чего-то, а потом крайне осторожно касается светлых волос. Поначалу просто трогает — и это так странно — а после аккуратно забирает наверх, открывая лицо. Билли даже сейчас красивый — избитый, покромсанный. Беззащитный. Настоящий. В этом хочется остаться, побыть — сохранить на гораздо дольше, чем несколько мгновений — но нельзя, так что пальцы нехотя разрывают касание, с сожалением убираются. Гатор отступает, гасит торшет в глубине комнаты, пробирается в темноте к двери в коридор, где вдали на одной из стен горит одинокий светильник, идёт в ту сторону, стараясь не шуметь, как вдруг слышит за спиной короткий шорох. Останавливается, прислушивается, и точно — из спальни позади раздаётся шевеление, звуки возни, а затем и напрочь хриплое: — Бля… ссать как охота… Сиплый спросонья голос дерёт тишину: — Эй, есть тут кто? Гатор ничего не может с собой поделать — расплывается в дурацкой улыбке облегчения. Очнулся, наконец. ***