The heart wants what it wants.

*** В комнате темно, потому приходится включить верхний свет, от которого Билли недовольно стонет и загораживает лицо ладонью. Привыкает какое-то время, убирает руку, щурится и смотрит прямиком на Гатора — сонный, мятый, подранный не хуже изгрызанного злобным чихуахуа хозяйского тапка. А потом выдаёт недоумённое: — Ты чё тут делаешь? Н-да, не на такой приём Гатор рассчитывал. — За тобой присматриваю. Билли зависает, прикидывает расклад, а потом принимает его с долей раздражения: — Понятно. Диг где? — По делам поехал. — Я здесь давно? — Со вчерашнего дня. Билли начинает шевелиться, пытается привстать из вороха подушек, но пока тонет в нём, как в зефирном облаке. Попутно интересуется: — Что с грузом? — Порядок. Я днём смотаться успел, всё проверил. Наконец ему удаётся худо-бедно выбраться, опереться спиной об изголовье кровати: — Где он? — Здесь пока, но за ним приглядывают. Всё надёжно. Билли трёт основанием ладони глаза, давит ею переносицу, поднимает удивлённо брови, потому что не больно (видать, нос нормально вправили) и тут же хмурится: — Его в Сент-Пол отогнать надо как можно быстрее. После херни случившейся могут возникнуть вопросы, поползут слухи. А нам оно не надо — для бизнеса это плохо. У Гатора и на это готов ответ: — Я уже порешал всё. С отцом своим говорил, он дал добро. Ну и… — он невольно делает паузу, — с твоим тоже. Он в курсе. Порядок. Билли хмурится ещё сильнее, громко сопит и гнёт своё: — Всё равно надо… — Да угомонись ты! — не выдерживает Гатор. — Говорю же — ровно всё. О себе подумай лучше. Изголовье едва слышно скрипит, когда Билли опирается о него сильнее: — А чё думать — пару дней и буду норм. На мне всё заживает, как на собаке. Разговор затухает и устанавливается тишина, в которой Билли возится в кровати, перебирая то ногами, то руками, опираясь ими о матрас, удобней устраиваясь и пытаясь заново ощутить своё тело, а Гатор стоит в проходе двери, на месте топчется и наблюдает за происходящим. Делает это довольно долго, прежде чем предлагает, скрывая откуда-то взявшуюся неловкость: — Тебе, может, нужно что? Поесть, там, или попить — ты ж сутки на одних капельницах. Билли вскидывается, будто прислушивается к чему-то, а потом выдаёт: — Не, жрать ваще не хочу. Пить пока тоже. А вот поссать я б сходил. После чего с усилием перебирается на край кровати, свешивает поочерёдно вниз ноги и собирается подняться. Выходит это у него слишком заторможенно, будто он под сильной гравитацией, так что в итоге он замирает в полуприседе и валится обратно: — Бля, чо за… Нихуя не болит, а тело как у Буратино сраного, деревяшка. Билли раздражён, но сил злиться на полную у него явно нет. — Тебе медик вместе с капельницей обезбол и чего-то ещё пару часов назад вкатил, — поясняет Гатор. — Видать, ядрёная штука. — Сука, да. Штырит меня знатно, — бормочет Билли, выглядя смурным и всё ещё помято-сонным. — Чувствую себя, как говно по стенке размазанное. Он всё же встаёт, поднимает себя одним рывком, пробует сделать шаг и его шатает — на что Гатор бросается к нему, чтоб поддержать: — Не так резко, амиго. Так и пол пропахать недолго. А потом швы тебе опять накладывай. На удивление Гатора не отталкивают. Лишь с досадой бурчат: — Не велика потеря. — А как же морда твоя смазливая? — подныривает Гатор под чужую руку. — Кадрить тёлок по барам с таблом покоцанным будет не так весело. — У меня хер здоровый. Я больше на него рассчитываю. — Держись давай, — хмыкает Гатор. Закидывает руку Билли себе на плечо и ведёт его в длинный коридор, по которому они тащатся мимо тёмных комнат и такой же кухни в ванную. Дверь в неё Гатор пинает коленом, та распахивается, и они заваливаются внутрь, останавливаются на пороге, пока Гатор шарит пальцами по стене, ища выключатель. Находит его, щёлкает и внутри сразу же разливается неяркий свет, приглушённый алой тканью — загораются бра по обеим сторонам от большого зеркала, мягко очерчивая пространство полутенями. А его тут много, пространства. Ванная комната огромна и без преувеличения роскошна. Стены почти все закрыты резными панелями, фаянс под старину (или впрямь старинный, Гатор бы такому не удивился) соседствует с красным деревом, пол выложен идеальной геометрией чёрно-белой плитки, а с потолка свисает на цепях из прозрачного хрусталя люстра, которую не стыдно и в оперу. Здесь всё по высшему разряду, от зеркал до мебели, от потолка с лепниной до бронзы латунных деталей. И, разумеется, никаких тебе простолюдинских душевых — около одной из стен с мозаикой на ней (классической, с каким-то античным сюжетом) установлена ванная, достойная аристократичесой особы — белоснежная, с изящными плавными изгибами и золотыми ножками в форме то ли раковин, то ли цветков каких-то. Ладно, хорош пялиться. Они проходят внутрь, останавливаются у толчка и Билли заявляет решительное: — Тут уж я сам. — Точно? Он зыркает на Гатора, приподняв бровь над заплывшим глазом: — А ты что, подержать мне хочешь? Нет уж, дружок, такое нас больше не смущает. — И подержу, если надо. Вторая бровь приподнимается в пару к первой, выражая невольное «впечатлён», но ответ Билли в его репертуаре: — Без тебя как-нить обойдусь. Он делает пару шагов в сторону — поближе к унитазу, чтоб не промахнуться — лезет руками к поясу, пытается его расстегнуть, но пальцы не слушаются, оскальзываются. — Блядь… — Давай помогу, — предлагает Гатор как нечто обыденное. — Сказал же — я сам. — Не залупайся. Я сделаю. — Я в состоянии себе штаны расстегнуть, — цедит Билли, продолжая бороться с проклятой застёжкой. — Да что ты за человек-то такой… — бурчит Гатор, а сам аккуратно поддерживает его со стороны больного плеча. — Какой? — Вредный, сука. Билли косится в его сторону не особо дружелюбно, особенно когда Гатор тянется к нему рукой, а взглядом просит «не бузи, а?» и всё ж получает от него не столько разрешение, сколько усталое «та похуй» — вот тогда берётся за болт джинс, начинает выкручивать. Ловко, сосредоточенно. В два счёта справившись берётся за железную змейку, но та не сразу поддаётся. Застревает, чёрт бы её побрал. Приходится дёрнуть за язычок так и этак, а когда эта зараза не поддаётся, опуститься на одно колено. Гатор борется с заевшей змейкой, пока неудачно, и хорошо понимает, насколько недвусмысленно всё это выглядит. Продолжая сражаться с зубьями заклинившей молнии, он поднимает взгляд вверх, ждёт привычного пошляка Билли, но тот смотрит спокойно. Внимательно. Без капли похабщины или намёка на скабрезность. — Заело, — комментирует Гатор. — Я догадался. — Я щас. Быстро. — А я не тороплюсь. Как ни странно — Гатор тоже, несмотря на неудобство момента. Он странно спокоен, без нервяка, который ещё недавно непременно бы в такой ситуации испытывал. А теперь он действует деловито, без лишних суетливых движений — будто под капотом в тачке копается, а не возится с ширинкой парня, с которым ещё пару дней назад в подворотне сосался. — Готово. Он встаёт с колена, отступает и в нерешительности зависает перед дверью. Надо б выйти по-хорошему, но Билли оставлять не хочется — мало ли что он один тут удумает. Опять решит свои силы попробовать в самостоятельном передвижении в пространстве и тогда точняк свалится на плитку, как подкошенный. — Ты всё время смотреть будешь? — вопрошает Билли. — А если и так? Ты ж едва ходишь. — Ну, стоять-то я могу. — Ладно, я отвернусь. И правда отворачивается к нему спиной, а к двери лицом. Ждёт и спустя секунд десять слышит характерное журчание. Неловкости он при этом особой не испытывает — ну справляет человек нужду, и что? Гатор себя вообще нормально, в приниципе, чувствует, пока персона Билли Харгроува где-нибудь вне зоны видимости, не маячит перед глазами. Ну и пока представляет себя в роли сиделки, таким образом отстраняется от происходящего — того, что они остались здесь только вдвоём. Наедине, считай, в пустой квартире посреди ночи. — Фух, гораздо легче, — выдыхает Билли. — Ну что — обратно отлёживаться? — оборачивается к нему Гатор. — Наверно. И это… шмоток бы каких других. Да уж, это точно: штаны, заляпанные грязью и кровью — своей пополам с чужой — лучше б сменить. — Я поищу, — кивает Гатор, а потом решает дать совет: — Но тебе б сперва помыться надо. Ты как Ганнибал Лектор после кровавой бани. Билли осматривает себя — видок у него тот ещё — и в согласии кривится: — Н-да, неплохо б. — Базара нет. Гатор идёт к стоящей поодаль ванной, тянется к латунному крану, похожему на старый телефон, включает воду. Билли смотрит на его действия с недоумением: — И чё ты делать собрался? — А что, неясно? Гатор пробует воду и остаётся удовлетворён результатом. — В медсестричку решил поиграть? — язвит Билли. — А если и так? С неторопливостью тяжело больного Билли выпрямляется. Вздёргивает подбородок, упрямо смотрит на Гатора глазами, один из которых густо заволокло сеткой лопнувших сосудов, и тихо проговаривает: — Слышь, если ты из этого своего должествования… то не надо. Оставь свою заботу при себе. Обойдусь, — лыбится он, растянув в холодной ухмылке рот. — Хорошо не жили, нечего и начинать. Неплохая попытка, но всё это больше Гатора не задевает, уж точно не вынуждает отступить. Наоборот, добавляет решительности. Потому что выдаёт, насколько для Билли такие вещи, как забота и простая человеческая доброта, чужды, далеки от чего-то нормального. Насколько он был лишён их. Приучен к тому, что их недостоин. — Билли… — негромко зовёт Гатор. — Чё? — Нахер иди, вот чё, — обрубает он на корню. — Буду делать, что считаю нужным. А свои загоны с тем, что не умеешь помощь принимать потом как-нибудь решишь. Меня ты всё равно не остановишь — силёнок-то нету. Билли молчит — лишь сощурился подбитым глазом. Выдержав паузу, угрожает: — Я ж потом припомню. Только нихрена это не угроза. — Ага. Кто б сомневался, — фыркает Гатор. — Ключевое слово — потом. Тогда можешь мстить сколько угодно. — Не искушай. Билли нехотя признаёт своё поражение, вроде как смиряется. По крайней мере ничего больше не говорит, лишь тянет одной рукой с себя джинсы — одной, потому что вторая совсем хреново слушается — пытается от них избавиться. Получается откровенно плохо, так что Гатор и тут ему на помощь приходит: с видом, будто исполняет обязанности сиделки, просто делает свою работу, он становится перед Билли, даёт ему пару секунд на то, чтоб понять, что щас будет, а затем берётся за пояс его джинс по бокам. Тот не сопротивляется, смирился вроде как, только наблюдает со странным вниманием, и тогда Гатор аккуратно сгребает их в ладони, начинает постепенно снимать, очень осторожно. Штаны узкие, идут туго и Гатору приходится присесть на корточки, чтобы было удобней. О происходящем — о том, что он раздевает Билли — старается не думать, а когда доходит до щиколоток, останавливается. — О меня обопрись, — вроде как командует он. И чувствует на своём плече ладонь. — Не запутайся, медленней, — продолжает он вещать на полном серьёзе, пока держит гармошкой одну штанину, затем другую, а Билли переступает через них. Остаётся в одном белье. Охренеть какая неловкая ситуация, но раз начал, надо заканчивать — потому Гатор не морозится, идёт до конца, он же не ссыкло какое-нибудь. Обыденным жестом берётся за резинку плавок, поддевает большими пальцами и, стараясь не застревать, стаскивает их, старательно игнорируя тот факт, что руки его ползут по рельефным бёдрам, затем икрам, а хозяйство Билли теперь болтается где-то на уровне лица — во всей своей красе, ничем не прикрытое. Кстати, он на самом-то деле прав, не преувеличивал. Хер у него здоровый. Ожидать подъёбов и шуточек ниже пояса в этой ситуации логично, но Билли молчит. Даже руку с плеча убирает, переносит её на умывальник и, опираясь о него, высвобождается из последнего клочка одежды. Делает пару неуверенных шагов в сторону ванной, доходит всё-таки до неё, а вот перед бортиком стопорится. Пытается поднять ногу, сам залезть, держась за край, но оскальзывается, цепляется снова — и тут Гатор опять у него на подхвате. — Давай помогу. Он придерживает растопыренными ладонями верх пресса и спину — чтобы Билли не завалился ни в одну, ни в другую сторону — но тот равновесие держит. Чутка качается и хмыкает, когда юморит на этот раз беззлобно: — Ага, ещё на ручки возьми. Направляя его вперёд, Гатор отвечает: — Не поверишь, но так и было, пока я тащил тебя сюда в отключке. Очень медленно он помогает Билли перевалиться внутрь ванной, придерживает его под мышки, а потом и усаживает в неё. Берёт рукоять душа, тянет шланг, распутывая, и когда ему это удаётся слышит приказное: — Дай мне. Гатор не спорит, вручает Билли душ. Тот берёт его, пытается мыться, но ручка выскальзывает из ослабевших пальцев, которые совсем плохо слушаются. Гатор поначалу молчит, не вмешивается, но когда вода брызгает во все стороны (в том числе и на него), предлагает Билли: — Мож всё-таки я? Тело у того и впрямь дерьмово работает — руки будто плети, движенья тяжёлые и взгляд заторможенный, мутный. В обезбол явно наркоты какой подбавили — но тут никакого осуждения. Когда больно, чем угодно закинешься, лишь бы отпустило. Билли раздумывает на удивление недолго: — Хер с тобой. Отдаёт душ, укладывает предплечья на согнутые колени и замирает — сидя посреди здоровенной ванной, согнувшись почти в позе эмбриона. Гатор первым делом снимает промокшую на груди худи, остаётся в одной хлопковой майке. Уже потом немного с опаской приближается к Билли и начинает поливать водой его голую кожу, засохшую на ней кровь и разводы йода. Думает мочалку поискать какую, но где ж её возьмёшь, да и негигиенично оно вроде как — новую он вряд ли найдёт — так что плюёт на всё и трёт грязь рукой, осторожно проводя ладонью по мокрой коже. По выступающей кости́ ключицы, линии плеч, узору мышц спины… Это приятно. Очень приятно. Так, что под ладонью покалывает — и отнюдь не от горячей воды. Красноватый свет ванной делает всё не совсем реальным, будто из сна, а вот гематомы обрисовывает фактурно, почти художественно — фиолетовый с разных оттенков сине-серым расползлись по всему торсу. Чёрт, сколько их… — Прости, — вырывается из Гатора. — За что? — Вот за это, — он аккуратно проводит по одному из порезов. — Моя вина. — Опять твоя херня с самокопанием, — Билли на миг замирает, а потом делает вид, будто ему всё равно. — Забей. Чего, блин?.. — Шутишь? Это всё из-за меня — если б я не полез… — Гатор запинается, захлестнувшись эмоциями. Выравнивает их, говорит уже сдержанней: — Я тебе не доверял, потому и следил. Сунулся туда, куда не нужно было. Не головой думал, а… Как дебил себя, в общем, повёл. — Да как обычно. Гатор пропускает этот укол, сделанный скорей по привычке — лишь усмехается. Ну и, раз он тут откровенничать начал, решает сказать ещё кое-что. А то Билли не раз упрекал, а теперь сам таким грешит. — И… спасибо, — произносит он, замерев пальцами на линии торчащей лопатки. — Ну а это за что? — За то, что спас. Перед глазами тут же всплывают картинки случившегося на складе, а где-то в груди притупленный временем жгучий страх пополам с яростью… Те минуты — самое пугающее и жуткое, что происходило в жизни Гатора. Того, что он пережил в том проклятом месте, он не забудет никогда. А Билли как всегда в своём репертуаре: — Это ж ты нас оттуда вытащил. — Ты знаешь, о чём я. — Понятия не имею, — невозмутимо отрекается он от роли спасителя. Да уж, а маску злодея цепляет не задумываясь. И вот в такие, сука, моменты — когда Билли так себя ведёт — Гатор понимает, что готов простить ему любые его выходки. Он колеблется ровно секунду, прежде чем отстраняется — настолько, чтобы видеть лицо Билли — ещё миг ждёт, а потом признаётся: — Меня никто так раньше не защищал. Гатор решается пойти до конца, потому делает ещё одно признание: — И самому не хотелось никого так защитить. Билли смотрит ему в глаза, не отвечает, молчит. Присобирается как-то, опирается сильней предплечьями о колени, напрягает спину — отчего мышцы трапеции приподнимаются, агрессивно очерчиваются, словно перед грядущим броском — но голос его, когда он начинает говорить, слишком тихий, вразрез реакции тела спокойный. Не отводя от Гатора взгляда, он произносит: — Я ж ведь не лгал. — Когда? Билли дёргает желваком щеки — коротко, будто в судороге: — Когда сказал, что мы б вас кинули, дай вы слабину. — Он делает паузу, а потом поясняет, чтоб никаких сомнений не осталось: — Перебили бы, а тебе б я самолично глотку перерезал. Это могло бы Гатора впечатлить, если б не одно «но». — Знаю, что не лгал, — едва заметно кивает он, добавляя: — Мне вот было велено тебе башку прострелить. Они смотрят друг на друга, пар медленно поднимается между ними, на дно ванной льётся вода, как вдруг Билли произносит, весьма правдоподобно изобразив удивление: — Так наши отношения основаны не на взаимном доверии? Гатор тянет вниз уголки рта, кривясь в фальшивом огорчении: — Какой ужас, прикинь. Билли на это почти что улыбается, громко хмыкает, дёрнув в сторону краем губы, и поднимает повыше голову, когда Гатор теперь уже вполне обыденно начинает смывать буро-рыжие разводы с его ключиц, особо аккуратно обходясь с раной на плече. Старается не задеть её, обтирает с груди засохшую сукровицу и только сейчас замечает на ней зажившие бледные линии — росчерки былых столкновений, старые шрамы. Наблюдая, как розоватая вода пенной воронкой уходит в слив, Гатор озвучивает то, что думает: — Для тебя это всё не впервой. Бойня чёртова. Билли язвительно замечает: — А ты догадливый. — Ага — Шерлок Холмс, блядь. Метод дедукции. Съюморив, Гатор тут же серьёзнеет. Смотрит на торс, расцвеченный фиолетовыми синяками и бордовыми следами порезов, сухо сглатывает и говорит много тише: — Там, в той комнате, ты был… — объяснить не так уж просто и Гатор выбирает самое очевидное: — крут. Но и пугал до усрачки. В этом было что-то… — в этот раз он достаточно легко находит слово, чтобы описать то, что чувствовал: — завораживающее, понимаешь? Билли смотрит куда-то вперёд, задумчивым жестом берёт своё же запястье, потирает — отстраняется вроде как — а потом говорит немного глухо: — Там я был собой. Причинять боль — то, что я хорошо умею. Гатор помнит наставление Дига — не лезть, не совать бошку в пасть — но когда он слушал чьи-то разумные советы? — Лучше всего мы умеем то, к чему нас приучили, — говорит он, прекрасно зная, как рискует. — Что нам знакомо, на чём мы выросли. Билли переводит на него взгляд слишком резко. Тяжело, буравяще смотрит. А он смотрит на него в ответ — не отрываясь, не уклоняясь, проживая внутри всю правду, отдавая её — и ловит тот момент, когда Билли осознаёт: он знает. Знает всё. И тогда, чтоб уравновесить этот секрет, говорит свой: — Я вот притворяюсь. Постоянно. Лгу о том, кто я. И что на самом деле чувствую. Гатор знает, что всё на грани. Что столкновение с подобным тяжело выдержать — обычно оно становится смертельным, рушит созданное ранее. Правда, особенно самая тёмная, отталкивает. Пугает. Заставляет бежать в инстинкте самосохранения — а ну она заденет своё тщательно схороненное? Распахнёт двери в комнаты, открывать которые нельзя, крайне опасно. А то, что происходит между ним и Билли очень опасно. И даже не в соблазне дело — дело в той самой чёртовой правде. Она способна доконать кого угодно. Но они справляются. Принимают этот новый уровень — Гатор чувствует. И делает то, на что раньше бы не осмелился. Он направляет Билли назад — не словами, а руками. Кладёт их ему на шею, мягко её касается, а потом поднимается выше, к вискам и затылку. Заставляет запрокинуть голову, себя послушаться, прежде чем проходит пальцами по заскорузлым, слипшимся от крови, влаги и пота волосам, поправляет их назад — отчего они повисают вдоль спины гребнистым хвостом, вьются по ней — и поливает их водой. Расправляет. Гладит. В приступе вдруг вспыхнувшей щемящей нежности проводит по светлым кудрям, которые на ощупь оказываются шелковистыми, младенчески мягкими. Убийственно трогательными — или это Гатору только кажется?.. Впрочем, какая разница… Он моет Билли голову — как в кино, как в книжках романтичных, как… в детстве. Когда тебя любят, защищают. Когда о тебе по-настоящему заботятся. Или, по крайней мере, тебе так кажется. Но Гатору не кажется — у него это было. Не от отца только, а давно. Очень давно… Вода льётся, пробирается по льняным кудрям, перебирает их вместе с пальцами. В этом есть что-то медитативное, успокаивающее. Близкое — та близость, о которой Гатор столько думал, которую так сильно желал. Он получил её, наконец, от Билли — вот такую — …но она не может длиться вечно. С сожалением Гатор в последнем жесте проводит мокрой ладонью по длинным волосам, мягко их отжимает. Билли в этот момент будто в себя приходит — всё это время он сидел не шелохнувшись, прикрыв глаза, подчиняясь чужим рукам, растворяясь в убаюкивающем ритме их движений. — Ну вот, готово, — говорит Гатор едва слышно. Выключив воду, он ненадолго залипает на каплях воды, стекающих вниз, отмеряющих последнее их здесь время, а потом оттаивает — отворачивается, чтоб взять с полки сложенное полотенце. — Держи, — передаёт он его Билли. — Подождёшь тут, пока я у Дига шмоток тебе поищу? — Угу. Гатор выходит из ванной, идёт по бесконечному в полутьме коридору, попадает в спальню и там роется сначала в комоде, а потом в шкафу. Там дофига вещей, но всё не подходящее — то выпендрёжное, то явно маленькое. Гатор уже отчаивается, когда натыкается на обычные треники — о, вот это должно подойти! Он оборачивается, торопится вернуться и натыкается взглядом на Билли — оказывается, этот уже вылез из ванной, обтёрся полотенцем, обвязал его вокруг бёдер и сам пришкандыбал обратно. — То есть, тебе ваще доверять нельзя? — вопрос, конечно же, риторический. — Ты оскорбляешь меня предположением, что можно. Билли неторопливо выгибается, разминая шею и плечи. Крутит головой из стороны в сторону, будто к спаррингу готовится и выглядит в этом своём накачанно-полуголом виде, как клише чтива для баб — если б только не синева со штопанными порезами и морда в край покоцанная — а медик был прав, фингалы расцвели на оба глаза. Точняк панда. — Чёрт, и впрямь лучше после душа, — заявляет он. Поворачивается, рыскает глазами по комнате. — Ищешь чего? — Сигареты мои где? — спрашивает Билли. — Курить охота. — Кажись… — Гатор припоминает. — На кухне вроде были. Сейчас принесу. — И выпить чё-нить притащи! — летит ему вслед. Гатор прав — сигареты вместе с зажигалкой оказываются на кухне, их здесь оставил Диг. Прихватив их, Гатор достаёт из холодильника ещё и свежий сок, который успел купить днём в каком-то жутко дорогом веганском магазине, и возвращается обратно. Билли стоит, опираясь о бельевой комод, почти усевшись на него (и так бы и сделал, будь там места чуть побольше, чем для бронзового Купидона на одной ножке). Ожидает. Гатор идёт в его сторону, постепенно приближается и с каждым шагом отчего-то становится всё менее уверенным, теряется. Наверное, от взгляда, которым его встречает Билли — снова собранного, пристального. Острого. — Держи, — протягивает Гатор свою добычу. Билли её забирает, меж тем смотрит прямиком на него. — Под выпивкой я подразумевал нечто другое, — кивает он на ярко-оранжевую стеклянную бутылку с выжатым апельсином, а потом отставляет ту в сторону. — Знаю. Но тебе пока нельзя ничего крепче сока. — Боже-боже, ты такой заботливый, — пальцы крутят пачку сигарет с зажигалкой внутри, а потом неторопливым жестом откладывают в сторону и её. Глаза Билли по-прежнему на лице Гатора: изучают, разглядывают — чёрт, со всей этой свистопляской он забыл, что у него самого губа разбита и скула опухла — и от этого неловко совсем, смутительно становится. Точней, слишком палевно — особенно, когда Билли поднимает руку и уверенным властным жестом подносит её к лицу Гатора. Особо не выжидает — укладывает ладонь на шею сбоку, а в подбородок давит большим пальцем, заставляет отвернуть в сторону. Рассматривает, прикидывает, делает это вроде как деловито, а потом проводит по линии челюсти — словно проверяет зажило ли. Кончик пальца осторожно касается скулы, родинок на ней, затем скребёт по засохшей ранке. — Болит? — голос у Билли низкий, спокойный. А глаза тяжёлые, шалые. — Ты дурак? — выпаливает Гатор. В ответ на прищуренный взгляд добавляет: — Сам весь как Чаки штопанный, а меня про ссадину спрашиваешь. Билли молчит, но хмыкает громко. Медленно улыбается. И руку нихрена не убирает. Продолжает касаться, трогать. Гладить. Проходится по коже туда-обратно, типа задумчиво, а потом чуть смещается, съезжает на середину нижней губы, ведёт по ней. Осторожно вроде как, не напирая, почти невесомо, но у Гатора от этого вмиг жилы тянет и нутро сводит — подбирается в нечто туго-горячее, что сворачивается прямиком под рёбрами, тут же льётся вниз. И растёт, становится всё больше, горячее — особенно, когда Билли падает взглядом на его рот, а свой облизывает — легонько так, будто проголодался и ждёт, что сейчас накормят. Твою ж сучью мать — Гатор проигрывает. Его заволокло… В этой новой реальности — той, куда утягивает его только Билли — целоваться хочется. До одури. С ним одним. Как, блядь, в старшей школе. Те же бабочки в нутре, трепыхаются где-то в пузе и дыхалка перехваченная, в груди стеснено, давит её — только музона с романтичным пиздежом на фоне не хватает. Чёрт, кому сказать — в жизни не поверят. Что такая ересь девчачья ему в башку пришла. Гатор напрягается всем телом, пытается держаться, но тело предаёт: глаза сами опускаются на губы Билли, медленно смаргивают. Могут только наблюдать, как Билли неуклонно подтаскивает его к себе и сам подаётся ближе — настолько, что вот они уже стоят друг напротив друга и влажная кожа в заживших порезах упирается в хлопок белой майки. Лицо к лицу, глаза в глаза, дыханье к дыханью — так близко, что невыносимо. Гатору хочется сдаться уже наконец. — Я не пидор, — произносит он севше-хрипло, уговаривая сам себя. Устанавливает стену, которая, как он надеется, выдержит. — Так и я не пидор, — рокочет Билли, голос которого сполз во что-то громоздкое, вкрадчивое — на ноты, за которыми хочется идти, которым хочется подчиняться. — А чё тогда… Билли мягко ухмыляется, прежде чем сказать: — Та кто ж его знает. И Гатор его понимает. Он очень хорошо его понимает. Потому не отстраняется — тупо не может — когда Билли устраивает вторую руку ему на бок, облапывает растопыренной пятернёй, подаётся вперёд ещё немного, наклоняется и… останавливается в каких-то миллиметрах, почти уткнувшись лбом ему в лоб. Замирает, осторожно вздыхает и едва-едва, удивительно нежно толкает кончиком носа нос Гатора — ласково трётся, как почуявшее своего человека зверьё. У Гатора от этого жеста дыханье рубит. Он стоит, застыл безвольно, вытянув вдоль тела руки, закрыл глаза и млеет, тихо плавится от того, что происходит между ним и Билли. От того, что сейчас чувствует. Он не хочет, чтобы это заканчивалось — пусть бы этот миг длился, остался навсегда неизменным, как насекомое в смоле — но он понимает, что это невозможно. Всё зайдёт дальше. Всего лишь через секунды. И его разрывает от того, чего ему на самом деле хочется и что ему придётся в итоге сделать. По ощущениям он сам себе на горло наступает, ломает отданное ему в дар нечто дорогое и безумно ценное, когда выдавливает из себя, будучи в полукасании от битых горячих губ: — Не надо. От Билли ждёшь, что насрать ему на любые просьбы, насрать и размазать, но он — будь оно проклято! — слушается. Разрывает всё, что до того было сделано, убирает от Гатора руки. Ещё и легко так, как фокусник, растопырив ладони — мол, смотри, ничего не делаю, не буду. Никаких козырей в рукаве. — Как скажешь. Гатору сейчас так горько и разочаровательно, что он дышит с трудом. И всё же он не отступает. Давится, глотает подступившую к горлу горечь, но делает — то, что должно, что обязано быть сделано. — Я не могу, — вытаскивает он из себя. — Так неправильно. Билли смотрит на него слишком спокойно, с мягкой снисходительностью — и так же спокойно тянется к брошенной на комод пачке Marlboro. Забирает её, откидывается назад. Держа Гатора взглядом, вытряхивает сигарету, суёт ленивым жестом в рот, приклеивает к нижней губе и проговаривает: — Тебе это твой папаша внушил? Выудив из пачки тёртую Zippo, он закуривает. Распознать и изгнать собственного дьявола — вот что мы должны каждый божий день делать звучит в голове, как наяву. Да уж, своего дьявола Гатор теперь хорошо знает. — Можешь не отвечать — очевидно же, что он. — Билли добавляет с издёвкой: — И это тот, который торгует оружием с наркотой, третий раз женат и лупит каждую подвернувшуюся ему под руку бабу. Сигарета находит своё место во рту, пока рука тянется к Купидону, пододвигает его поближе. — Мой хотя бы не притворяется — он садист. А твой всё про бога вещает. Билли откидывается назад, устраивает затылок на стену и смотрит на Гатора свысока, пыхая дымом через губы: — Ну а он — бог то есть — завещал нам плодиться и размножаться. Потому пялить тёлочек — это нормально, а парней — нет. Чёрт, и что тут можно сказать? Пожалуй, только заученное: — Это… противоестественно. — Ты имеешь в виду грешно? Постыдно, грязно, мерзко — у Гатора много чужих эпитетов, заложенных ему в голову. Билли расслабленно наблюдает за ним, пока выпускает дым густой струёй. — Грех — отличная штука, чтобы устанавливать для людей границы. Чтоб не выходили за огороженное, — слегка дёргает он крыльями носа, вновь затягиваясь. — Так спокойней вроде как — и им, и тем, кто человеческое стадо пасёт. Когда есть норма — с кем спать, сколько рожать, куда идти, как жить, что чувствовать — мир крутится так, как он должен. — Пальцы тянутся, сбивают пепел в подсвечник с Купидоном. Слегка неловко держат сигарету, пока снова отправляют её в рот. — Но знаешь, что я думаю? — нет никакой нормы. Мы все имеем право создать свой порядок. Мы сами себе боги. Н-да уж, ни себе кощунственные речи. Зато понятно, отчего его невзлюбил отец — чуйка у него, кстати, и правда на «ура» работает. Билли прокатывает затылком по стене, тянет к лицу сигарету и пожимает плечами: — Посмотри на животных — у них всё просто. Они делают то, что им хочется. Идут туда, куда их ведёт инстинкт. Глядя на Гатора свысока, через всё ещё мокрые ресницы, он проговаривает: — В этом я к ним близок — если мне что-то по вкусу, то я это беру и пробую. Билли вытаскивает изо рта сигарету, цепанув напоследок языком её фильтр, оставляет ею в воздухе сизый след и с вальяжной неторопливостью обводит Гатора взглядом, исполненным густой жажды: — Я хочу тебя и мне не в падлу это признать. И я пошёл бы дальше, гора-а-аздо дальше — несмотря ни на что, наплевав на последствия. На мораль, вбитую в меня отцом — уж точно. Наверное, подобное должно покоробить Гатора, посрамить его как мужика, но… ему приятно. Да что там — дико хорошо от того, что вот так вот запросто Билли признаёт, что его тянет к нему, что он испытывает к нему влечение. Что нуждается в нём. Однако разум старается отвергнуть недопустимое, цепляется за другое: — А ты… ты никогда ему не отвечал? — Кому? — Отцу, — поясняет Гатор. — Ты ж его б одной рукой уделал. Билли медленно курит — кажется, тянет время — а потом снова пожимает плечами, на вид безразлично: — Наверно. — Так почему не ответил? Билли слегка щурится от едкого дыма ставшей гораздо короче сигареты и вдруг кидает в обратку: — А ты почему? — Не про меня… — Не соскакивай, не будь ссыклом. — Его губы складываются в улыбку с примесью коварства: — Скажешь ты — скажу и я. Может быть. Слишком много правды на сегодня, но… а когда ещё? С кем ещё Гатор сможет говорить о том, о чём запрещал себе даже думать? — Я… нужен отцу, — проговаривает он с запинкой и… сомнением? — Несмотря на то, что я не тот сын, которого он ждал, он всё равно возится со мной. Разгребает за мной моё дерьмо, когда облажаюсь. Он обо мне заботится. В этот момент раздаётся протяжно-едкий смешок: — О, мой тоже дохуя мне это втулял!.. Когда давал очередную оплеуху. Когда ломал который раз, — от широкой улыбки Билли тянет стылым холодом. — Говорил, что делает из меня мужчину, учит быть сильным. И я верил ему. А потом перестал. Когда допёрло, что забота — это немного другое. Его взгляд становится снисходительным, почти сочувствующим: — А ты, по ходу, своему всё ещё веришь. Доказать ему что-то пытаешься. Гатор находит верное с его точки зрения объяснение: — Я делаю свою работу. Что должен. — Не-а, — отбивает Билли. — Ты и сюда поехал потому, что он указал. А ты приучен его приказы исполнять. Приучен к тому, что отдавать их тебе он имеет полное право. Гатор не выдерживает, огрызается: — Как будто у тебя иначе. — Не иначе. Оттого схемку всю вижу и знаю. Мудак мудака и всё такое, — пепел с сигареты вновь сбивается в чашу Купидона. — Но мы срулили с темы. — Я ж ответил вроде. — Пиздёж. Билли любопытствующе склоняет набок голову, пока держит у лица сигарету. Рассматривает Гатора с колким вниманием, будто просчитывает шансы — прикидывает, выгорит ли задуманная шалость или нет. — Так почему ты оставляешь всё, как есть? Не меняешь ничего? — в его ухмылке снова задор коварства. — Ну давай, хоть разок скажи — сожми яйца в кулак и признайся уже. Признаться?.. А впрочем — похуй. Что ему ещё терять? — Потому что надеюсь, — бросает Гатор тихо, цедит через зубы. — На что? Билли выглядит расслабленным, а сам словно акула в чужих водах. — Что когда-нибудь… — Гатор плюёт на всё и пускает себе кровь: — я дождусь. Что получу вот это вот… — Господи, как же страшно дать своей боли имя. — И он поймёт — как я пытаюсь, как стараюсь. Делаю всё возможное. Он увидит, что для меня значит. И тогда всё будет не напрасно. Всё будет хорошо. Билли держит сигарету, которая медленно тлеет, и на этот раз в его глазах настоящее сочувствие, когда он устало вздыхает: — Господи, как же эта дрянь нами правит. Рассматривая Гатора с хладнокровным любопытством того, кто собирается нанести последний удар, он произносит: — Ты ведь понимаешь, что ничего из этого не будет? Если не дали до сих пор, не дадут никогда. Гатор не отвечает. Ему нечего на проклятую правду сказать. — Любовь — это всё брехня, — низкий голос Билли почти ласков. — Ага. — Но мы всё равно её хотим. — Сука, да. После сказанного тошно — от себя тошно, своей наивности глупой, нелепых ожиданий — и Гатор невольно бросает, глядя на вальяжно откинувшегося на стену Билли, в своей уверенной силе кажущегося непробиваемым: — Чёрт, как же я тебе завидую. — Просветишь чему? — Тому, что ты умеешь вот так — отреза́ть от себя. Не начинать любить. Выморозить, не привязываться. Выражение лица Билли ни капли не меняется: — Точно, есть чему завидовать. — Я хотел бы этому научиться. — Научиться… Ленивым жестом Билли топит в чаше, что держит в своих пухлых ручках крылатый божок, сигарету. Поправляет упавшие на лицо мокрые волосы, забирает их назад. Молчит, смотрит куда-то в сторону, размеренно дышит. Опирается ладонями о комод, обхватывает его край пальцами, отчего мышцы на его больших руках кажутся ещё крупней и чётче, и тогда отвечает Гатору — но так, будто не хочет, будто вынужден это сделать: — Боль и потеря на каждом сказываются по-своему — кто-то ломается, кто-то свыкается. Кто-то становится тем, кто ломает других. Мы не выбираем то, что нам поможет, склеит осколки. — Наконец он переводит взгляд на Гатора. — Ничё уже не отменить, не переделать. Я теперь вот такой. — Какой? — А то ты не знаешь. Билли смотрит исподлобья, тяжело. Чего уж там — пугающе. — То, что ты увидел в той комнате — это я. Настоящий. И я так тебе скажу — никому в добром уме и трезвой памяти оно не может быть нужно. А если нужно, то там точно с башкой беда-бедёшенька. Гатор и сам не понимает, почему кидается на защиту: — Ты не… ты не плохой человек. — Ты правда в это веришь или меня пытаешься убедить? Потому что меня не надо — мне давно на это насрать. — Я просто хочу сказать… — Господи, да что ты привязался-то? — откидывается Билли головой на стенку в растущем раздражении. — Просто ты… Ну знаешь, можно же что-то сделать… — слов катастрофически не хватает, но Гатор пытается: — Мы могли бы… — Та-а-ак, вот давай без этого, — Билли выпрямляется, присобирается настороженно. — Ты чо, кина романтического насмотрелся? Ну, где тёлки ссут кипятком по бэдбоям. Спасают там… Оно конечно хорошо, так проще их снимать, вот только по чесноку — это говно не работает. — Билли говорит на полном серьёзе, пытаясь втолковать немного смысла в чужую дурную голову: — Я ведь не плохой — я хуёвый. Прям полная жопа. У меня реальные проблемы с башкой, эмоциональной хернёй, алкоголем, наркотой, тягой к насилию… Я, блядь, заебусь перечислять с чем ещё. Но я не строю из себя праведника. Что на коробке — то и в коробке. И спасать меня не надо. Если ты этой хуйнёй заняться решил, то флаг и гудлак те в руки. Наверное, он прав. Всё так. Так почему Гатор не может отступить, не может сдаться? — И что, всю жизнь бегать будешь? — спрашивает он зло. — Куда? — Не куда, а от чего. Светлые глаза чуть сужаются: — Завязывай с еба́ной психологией. — Я ещё не начинал. — И не начнёшь. Гатор тяжко вздыхает — вот как прикажете с этим упёртым разговаривать?.. — Ты всегда такой? — Какой? — При нормальном отношении драпаешь. Иль башку пытаешься отгрызть. И вот тут Билли меняется — не внешне, а внутренне. Так, что у Гатора мурашки по загривку бегут, во рту сушит настолько, что сглотнуть приходится, а живот подбирает в тошнотворном чувстве опасности. И оно оправданно, охренеть как — стоит только услышать этот мягкий бархатный тон, который Билли приберегает для особых случаев. — Давай-ка проясним кое-что, — объясняет он вкрадчиво-мило и на вид очень терпеливо. — Я те не щенок с перебитой лапой, которого ты подобрал на улице и домой принёс. Не птенец подбитый и не хомяк в коробке. Билли остро щерится: — Не надо этого. — А что плохого в том, что мне не всё равно? Белые зубы обнажаются ещё сильней: — В том, что вся эта сердобольность детская — она ненадолго. С подраненными зверушками такая штука: возятся только первое время, а потом интерес к ним пропадает и их сбагривают куда подальше. — Почему ты так думаешь? — в Гаторе разворачивается поганое предчувствие. — Почему за меня решаешь? — Опять двадцать пять! — рыкает Билли. Медленно цедит воздух и ведёт из стороны в сторону нижней челюстью, играя на ней желваками. Сдерживается и всё с тем же терпением поясняет: — Потому что лучше щенка добить. И птичку сраную. Так милосердней. Некоторым не нужно выживать. — Он замолкает ровно на секунду, а потом свою мысль заканчивает: — Есть вещи, сломанные настолько, что чинить их нельзя. Это уже не предчувствие — это чёртова пропасть, разверзающаяся у ног Гатора. — Не говори так, — его голос ломается, подводит. — А в чём проблема? Правда глаза колет? — Билли чуть округляет глаза, улыбаясь той садистски-приторной улыбкой, которую Гатор ненавидит. Всё тянет её, продолжая его ранить: — Ты ж знаешь, что я делаю. Делал. Своими глазами видел. И хочешь сказать, что у этого есть будущее? Что мне есть место, возможность нормальной жизни, дом со сраным белым заборчиком?.. — Только теперь веселье сползает с лица Билли, являя то, что под маской: — Всё, что я могу себе позволить, это побегать в грёбаном колесе и классно потрахаться, прежде чем меня достанут из клетки, уложат в коробку и похоронят под каким-нибудь деревом — как это и бывает со зверушками. А потом меня забудут и заведут нового. И правильно сделают. Он пялится на Гатора немигающим стылым взглядом — таким, что не понять, то ли трахнуть хочет, то ли шею свернуть — сдавливает исходящую от него надежду в кулак и не церемонится, сворачивает ей шею: — Тебя ведь не устроит то, что нужно мне. Не сможешь ты. А по-другому не могу я. Так что вот тебе мой совет — поступи так же. Закопай и не вспоминай больше. Он держит Гатора глазами ещё секунды — смотрит пронизывающе, хлёстко, словно сдирает с него часть шкуры, себе забирает — а потом резко отворачивается, тянется к сигаретам: — Всё, баста. Закончили дискуссию. — Билли… Забирая их, поджигая очередную, он отсекает: — Съеби. Устал я. Гатора враз накрывает тошнотой, страхом грядущей потери, чувством подползающей чёрной пустоты: — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — У тебя проблемы со слухом, что ли? — Тебя нельзя оставлять, — он сам знает, насколько бесполезна эта попытка. Билли тут же это доказывает: — Жалость свою можешь в жопу себе засунуть. Без тебя разберусь. Сунув в рот сигарету, а на лицо нацепив скотское выражение больноублюдочности, которое удаётся ему всегда на славу, он проговаривает равнодушно, каменно-уверенно: — Мне, блядь, никто не нужен. Выдохнув облако едкого дыма, вздёрнув выше подбородок и расправив пошире плечи, он повторяет с жестокой мрачной ухмылкой: — Никто. После чего указывает Гатору на дверь и цыкает, агрессивно вздёрнув верхней губой: — Съеби сказал. Тому не остаётся ничего другого, как уступить — здесь он бессилен, ничего не может поделать. Он может сколько угодно Билли убеждать, что ему на самом деле не всё равно, что он для него важен, хоть глотку сорвать — а толку? …не пытайся, не лезь, не спасёшь… Впрочем, Билли прав. И честен. Он ведь сказал, чего хочет, что ему нужно. Не его проблема, что Гатор к такому оказался не готов, не смог переступить через себя. И всё же он решает сказать кое-что напоследок. — Я не согласен с тобой. Он уже почти в коридоре, на границе света и темноты — ещё немного и ступит в неё. — В чём? — Что некоторым не нужно выживать. Каждый заслуживает второго шанса. Билли усмехается, окидывая его насмешливым взглядом: — Вот и вали отсюда, пока я тебе его даю. Коридор тёмный, совсем тёмный — одинокий тусклый светильник остался где-то за спиной — а ещё слишком длинный, будто бы бесконечный. Гатор всё идёт по нему, а он не заканчивается. Как в кошмарах входная дверь уплывает, прячется впереди где-то в черноте, но наконец Гатор её находит. Толкает. Буквально вываливается наружу и стоит, слушает, как железо с грохотом закрывается за ним, щёлкнув замком. Теперь уж вправду всё кончено — но он этого пока ещё не осознаёт. Не может себе этого позволить. И всё же Билли прав в главном — нужно как можно быстрее закопать это, чтоб больше не помнить. Иначе оно сломает Гатора. Сломает всё. ***