The heart wants what it wants.

*** Гатор сидит в машине, смотрит на проходящую мимо влюблённую парочку, на улицу, постепенно тонущую в сизых сумерках, на загоревшиеся вдоль неё фонари, спрятавшиеся меж ряда высоких старых платанов, и переводит взгляд наверх, на другой свет. Тот, что манит его сильней всего. Настолько, что Гатор поднимался к нему уже два раза. Поднимался и уходил, позорно драпал, но… как там говорят — бог любит троицу? Да уж, точно. Гатор думал, что всё закончилось, он правда верил в это. Однако с принятыми решениями, особенно если они идут в разрез с сильными чувствами, вот какая штука — следовать им охренеть как тяжко. Прям невыносимо. И ты изворачиваешься, твой мозг ищет любую лазейку, чтобы отменить всё, переиграть и потянуть тебя за нужные ниточки, чтоб ты как надо сплясал. И ты, конечно, можешь какое-то время посопротивляться, но в итоге ведёшься, покоряешься, слушаешь этот проклятый голос внутри себя, который долбит одно и то же, не останавивается, не устаёт, идёт по кругу и буквально силком тащит тебя к тому, что засело в тебе на уровне идеи, желания. Базовой потребности. Одержимости. И ты можешь сколько угодно уговаривать себя, взывать к разуму, логике, пониманию правильности вещей, собственной морали — и проигрывать. Каждый раз. Потому что то, что зовёт тебя — он старо, как мир. Старее мира… Гатор не думал, что будет так. Не представлял, что всё зашло так далеко. Вновь прибившись к своим, вернувшись к делам, он вроде как отвлёкся, ему даже стало чуточку легче. Занимаясь грузом, переправкой оружия, договариваясь, подтверждая в Сент-Поле оплату — погрузвшись в прежнюю жизнь — он ненадолго почувствовал себя прежним, не испорченным отравой, поразившей его. Главное слово — ненадолго. А потом, засев в мотеле, он пил. Беспробудно, закидываясь бухлом снова и снова, лишь бы отключиться, лишь бы его отпустило. Но не отпускало. Сэм с Томом к тому времени уехали, им надо было обратно на ранчо, а вот Гатор не смог — отвалился от них под предлогом того, что дождётся выписки Энниса. Тот, кстати, жив остался. Перенёс все операции и выкарабкался, слава богу. Самое забавное, что когда протрезвел, в разрез своим же собственным обещаниям Гатор попытался уехать. Сбежать. Закопать всё, как и планировал. Но — сюрприз-сюрприз! — не вышло. Его вернуло обратно. Притащило на привязи, как телка. Закинуло назад, как в проклятой петле времени. И он понял, что разобраться с этим окончательно надо по-другому. Так, чтоб уж наверняка. Вот он и разбирается. Чёрт, не было бы это так трудно!.. Он снова перед железной дверью. Третий, сука, раз. Стоит, не решается, собирается с силами, а потом плюёт на всё и стучит — бьёт в неё, как в набат. А ему впрямь следует приготовиться к тому, что скоро случится. Время идёт, тянется слишком медленно, но вот замок лязгает, дверь открывается и за ней показывается… Диг — как всегда в своём репертуаре. На нём розовая футболка с изображением Пукки — настолько короткая, что открывает волосатый пупок — треники с лампасами и растянутыми коленками, вправленные в высокие яркие носки, и неизменные тапки-божьи коровки. Его волосы как обычно вздрючены, во рту торчит самокрутка, а глаза расширяются, ползут вверх вместе с бровями, когда видят перед собой Гатора. — Здрасьте-матрасьте, кого закинуло в нашу скромную обитель, — провозглашает он, гостеприимно раскинув руки. Гатор мнётся, не улыбается — скорей болезненно кривится, когда спрашивает с осторожностью: — Билли здесь? — А куда ж ему деться? — фыркает Диг, сморщив свой острый нос. Чёрт, как сложно-то. — Я могу?.. — Гатору самому противно от своей нерешительности: — …зайти. Вместо ответа Диг отодвигает пошире дверь, пропускает его внутрь: — Да заходи, конечно, чё как не родной. Одной ногой он сгребает в сторону обувь, среди которой валяются знакомые тяжёлые ботинки — чтоб пройти можно было — вынимает косяк изо рта и незамутнённо наивно спрашивает: — А ты каким макаром в наших краях? Я слышал, твои уже уехали. Всё-то он, чтоб его, знает. — Ага, уехали. А я это… с Билли побазарить хотел. Диг секунду раздумывает, оглядывая Гатора и его кисло-несчастную физиономию, а потом резко меняется в лице, сметает с него беспечное выражение. Суёт курево в рот, скидывает с ног тапки и начинает натягивать на цыплячьего цвета носки стоящие в прихожей мартинсы. — Ты куда? — хмурится Гатор. — Как куда — сваливаю, — ставит Диг его в известность, борясь со шнурками. — Я, блядь, жареное за милю свой жопой волосатой чую. Нахер мне ваши разборки не сдались. Он выпрямляется, сгребает с вешалки длинный сюртук, в котором не стыдно и оркестром дирижировать, и пока напяливает его на себя, оповещает: — Как порешаете, позво́ните дяде Дигу, соколики. Покедушки. Он браво отдаёт честь и ныряет наружу, задвигая за собой попутно дверь. Пару секунд стоит тишина, но потом дверь снова отодвигается и в образовавшуюся щель просовывается всклокоченная голова вместе с указательным пальцем. Назидательно наставив его на Гатора, чудом удерживая краем губы косяк, Диг бросает напоследок: — Ежели чо сломаете, выебу обоих. И снова исчезает, грякнув замком… Гатор стоит какое-то время в растерянности, собирается с духом. Собирает себя до кучи и медленно, почти с усилием переставляя ноги в берцах, направляется по уже знакомому коридору вглубь квартиры. Прислушивается. Прикидывает, где может быть Билли, но гадать особо не надо — свет горит только в пустой кухне, мимо которой Гатор уже прошёл, и в спальне, откуда раздаются едва различимые звуки чужого присутствия. На её пороге Гатор застывает, его словно клинит, и всё же он преодолевает своё же сопротивление, входит внутрь. Билли в одних джинсах развалился на кресле Дига, закинув голые ступни на злосчастную овцу, курит, смотрит чего-то в телефоне и первое время Гатора не замечает, не обращает на него внимания — но потом в нём словно включается что-то, причём по щелчку. Он махом вскидывает свои ярко-голубые глаза, цепляется ими за Гатора и выдаёт короткое, несдержанное: — Да твою ж… Билли замирает в напряжении, но оттаивает буквально тут же: телефон медленно откладывает в сторону, про сигарету в зубах пока забывает, а глаза так и не отводит — будто отведи он их и хрен знает, что Гатор вытворит. Будто не доверяет ему, ждёт от него подлянки. Гатор не знает, что сказать, он уже триста раз пожалел, что припёрся и единственное, что приходит ему в голову это тупое: — Неплохо выглядишь. И это правда — лицо больше не опухшее, хоть синева с зелёно-жёлтым ещё покрывает его местами, рана на плече затянулась, а мелкие порезы значительно побледнели — как и гематомы по груди и животу. Живот, кстати, у Билли как всегда чёртова стиральная доска, прорисованная литыми мышцами. Билли резко вспоминает о сигарете, вынимает её изо рта и вместе с дымом выдаёт бесстрастное: — На мне как на псине заживает. Он наблюдает за смущённо подпирающим косяк Гатором, лениво поводит лежащей на пуфе босой ногой и типа между делом спрашивает: — Чё надо? Ну всё, началось… — Я не… Господи, как сказать-то? Гатор знал, что будет непросто, но не думал, что настолько тяжко ему дастся каждый шаг, каждое слово. А сказать надо — иначе нахера вообще вот это всё? Второго шанса у него точно не будет. — Я не могу вот так, — говорит он чистую правду. — Вот так что? — Уехать. Билли отводит взгляд на стоящего рядом бронзового Купидона (видать судьба у того такая, сопровождать Билли по жизни), смахивает в переполненный окурками подсвечник пепел и с усталостью говорит: — Слышь, мы ж со всем вроде разобрались. Ты своей дорогой, я своей. — Это ты разобрался, не я. Билли кривится, будто сейчас ему придётся сделать нечто крайне неприятное. Добивает последней тягой сигарету и топит её вместе с остальными: — Бля, ненавижу это всё. — Что всё? — Разговоры эти ёбаные. Он нарочито тяжко выдыхает, откидывается головой назад на спинку кресла, стукнув о неё затылком, и снова поднимает голову, уставившись на Гатора в усталом раздражении: — Ну чё ты лезешь-то? Бередишь. Гатор судорожно сглатывает, но говорит твёрдо: — Мне не всё равно. — С хуя ли? — Просто… — ага, как объяснить то, чего толком сам до конца не понимаешь? — Не могу я забить, не могу просто так всё кинуть. Билли продолжает водить из стороны в сторону босой ногой, голову чуть склоняет набок, отчего светлые кудри укладываются на его голое плечо, а потом спокойно так интересуется: — Что всё? Н-да, приплыли. — Вот… — Гатор дёргано и неловко ведёт рукой по кругу, а потом показывает то на себя, то на Билли: — это. — Ты словами-то сказать можешь? Если бы. — Я… не знаю… Билли улыбается одними губами, глаза по-прежнему держа в холоде: — Всё-то ты знаешь. Вот же курва, душу вынимает. Хотя с ним легко не было никогда. И не будет. — Я понимаю, что бессмысленно, тупиково оно… — Но пришёл же, — режет Билли. Он прав. Пришёл. — Ногами притопал, а рот на замке держишь. Хотя просто всё. Билли медленно поднимается с кресла, мягко гнётся, разминая тело, однако сразу видно, что былой слабости в нём как не бывало. Он опять в форме, при силе, вернул своё. Снова в боевой готовности — и впрямь как пёс, зализавший раны. Готовый грызь и рвать, укажи только, кого. Он двигает в сторону Гатора, расслабленно вроде как подгребает, но тот инстинктивно, как всякий нормальный человек перед лицом угрозы, подаётся в сторону, когда Билли оказывается слишком близко — напротив, всего в паре шагов. — Охолони, — скалится тот довольно. — Я тя без твоего на то согласия не трону. Это, блядь, вообще нормально, что Гатор чувствует в этот момент разочарование?.. О чем речь — конечно ненормально. — Ты ж знаешь, за чем пришёл? — тянет Билли и смотрит чёртовыми глазами пятилетки, которыми кадрит всё живое. Работает ли это?.. Конечно работает. — По ходу, ты знаешь, — как ни странно, голос даже не подводит. — Ну а то, — в голубых глазах ещё больше невинного очарования. — Чтоб потрогал. И Гатор не даёт ему за такое в морду. Что он делает? Что он, блядь, делает — это ж чистой воды дурка. Билли прав, Гатор знает, зачем он здесь, чем всё закончится, потому поезд, на всех парах несущий его прямиком в ад, надо срочно останавливать. Надо сойти с него, найти в себе хоть каплю здравого смысла, развернуться и уйти — закончить всё прямо сейчас, потому что иначе… Это «иначе» вытаскивает все жилы. Ведь тогда Гатор подписывается на сделку, в которой на нём поставят клеймо, как на скот — на всю жизнь. И он будет с этим клеймом ходить, оно будет гореть на нем, невидимое. Но он будет знать. И Билли будет. Вот только где-нибудь подальше — мнить, что это больше, чем на один раз Гатор не станет. Он же не настолько отчаявшийся. А Билли, по ходу, думает, что настолько. — Ну чё сиськи мнёшь, чего ждёшь? Приглашения официального? Знака свыше? Небесных, сука, труб? — он зло ухмыляется: — Гласа господнего? И говорит, продавливая границы Гатора, рвя в клочья его уверенность: — Я ж вижу, как ты пялишься на меня, Как вокруг вьёшься, будто мёдом тебе намазано, — его голос становится гораздо ниже: — Как несёт от тебя, стоит мне оказаться близко — как от тёлки поплывшей. И впрямь оказывается ближе — шагнув вперёд, продавив ещё немного разделяющего их расстояния. — Я те не тёлка, — вскидывает Гатор подбородок, упёрто его выдвигает. — Да уж знаю. — Я таких, как ты, по трое закапывал. Так и есть — закапывал. Вот только не таких. А Билли это ваще до звезды — он давит лыбу, мягко щурится, мажет по Гатору ленивым, вроде как невовлечённым взглядом и стаскивает с него защиты одна за одной: — Знаешь, до тебя я ни разу не встречал того, кто так громко орал бы о победе и кто на самом деле больше всего хотел бы поражения. Уголки битых губ расползаются шире: — Ты ж хочешь, признайся. Синь глаз стекает на сомкнутый в упрямстве рот Гатора: — Хочешь, чтобы я заставил тебя остаться. Закрыл дверь и выключил свет. И — ебанский ты ж хуй — попадает в самое яблочко. От этих слов враз жарко. От них кроет тяжёлой больной эйфорией, накатившей гулкой густой волной, затопившей каждую ветвь крови. И Гатор не может противиться. Хотел бы, да не может устоять под приливом. — Ты ведь понимаешь, что мы каждый день можем сдохнуть, — продолжает вещать Билли очередную правду — такую, от которой не отвертеться. — И, блядь, не делать то, чего на самом хочешь, давить себя, отступать… Я не стану. Я возьму, что мне нужно. Нащупав чужую слабость, он давит её: — А ты? Билли добавляет вкрадчиво, предлагая контракт: — Всё будет прямо сейчас, если скажешь «да». И ты знаешь, как всё будет. Гатор знает. Оттого у него палит нутро и пальцы мелко потряхивает. — Пощады не ждать? — хмыкает он в пустой, на самом деле, браваде. В ответ прилетает напоминанием: — Тиллманы не просят пощады. — А Харгроувы не спрашивают, прежде чем берут. — Я спрашиваю. — С чего бы? Гатор читает в ярко-голубых, шалеющих с каждой секундой глазах ответ. Оттого и делает то, что делает. — Ладно, — хрипит он, медленно смаргивая. Понимая, что только что добровольно вошёл в клетку с зубастым — но иначе оно и не могло быть. — Ладно? Билли замирает — будто не верит, что получил своё, что всё-таки выгорело — но тут же обращается в прежнюю готовность к атаке: — Ну смотри, сам напросился. Очень медленно — так, чтоб не спугнуть — он берёт Гатора за запястья, начинает к себе подтаскивать: до тех пор, пока они телами не соприкасаются. Тянет на себя, напирает, толкает щекой щёку, по-животному потираясь — никаких тебе поцелуев, романтики, ритуальной демонстрации чувств. Никаких телячьих нежностей. — Ты ж понимаешь, что обратной дороги не будет? — светлая щетина проезжает по скуле с тёмной. — Понимаю. — Никакого «погоди, постой, я передумал»… — кончик носа удивительно мягко гладит по изгибу линии челюсти. — Никакого, — запрокидывает Гатор голову — ничего не может с собой поделать. — Я, блядь, надеюсь. Билли трётся о мочку уха Гатора, ныряет под неё. Глубоко вдыхает, пропускает сквозь себя чужой запах, примеряет — словно гончая, берущая перед травлей след — и даёт обещание: — Я те просто не дам уйти. Гатор соглашается, мелко и часто кивает. Закрыв глаза, ощущает на себе губы, тяжёлое жадное дыхание — это то, что даёт ему Билли. Взамен забирает — пальцы крадутся под ткань куртки, стаскивают её, а потом и худи. Кожу овевает прохладой, легко ею гладит, а затем ладонями — Билли накрывает ими бока, ползёт вверх, большими пальцами проходится по косым мышцам, протирает в них борозды. Доходит до рёбер, прощупывает — Гатор помнит, что если и бить в сердце, то надо в брешь между ними, чтоб не воткнуться в кость, попасть — находит, наверное, что хотел, а потом возвращается обратно. Ползёт вниз — на талию, на бока… Ещё ниже: кладет руку на промежность и сжимает её, берет Гатора под ширинкой за яйца. Под рукой тут же вспыхивает, наливается тяжестью, до звона твердеет. — Смотри, какой шустрый, — хриплый шёпот идёт прямо в кожу, рассыпается по ней электричеством. Ладонь берёт крепче, подхватывает яйца снизу, а потом трёт ствол. — Я это… привык жёстко, — голос Билли катится всё ниже. — Не обессудь, короче. И Гатор не успевает опомниться, что-либо сказать, как его толкают к кровати, опрокидывают, накрывают собой. Вдавливают в чёрные простыни. Его тут же развозит — от того, как раскладывает его по постели Билли. Как покрывает всюду руками — там, где оно не положено, не дозволено и всё же так горячо и пиздато, что потряхивать начинает, будто лихорадкой накрыло. Билли жутко горячий, жаркий, как печка — топка, в которую бросили розжига — пылает, палит. Ладонями, бедрами, грудью, ртом — им ещё и кусает, погань этакая. Да больно, с захватом, подгрызая — точняк клыкастый. Когда он добирается до шеи и заставляет ее выгнуть, вцепившись пятерней в патлы, Гатору кажется, что Билли впрямь ему в глотку вцепится. И он вцепляется — остро, но без жестокости, с терпкой сладостью запретного удовольствия. Прослеживает зубами натянувшуюся сбоку на шее жилу вверх, потом вниз, крадёт из неё солоноватый запах, слизывает бьющуюся на поверхности жизнь — и уже потом отстраняется, рвёт окутавший их обоих туман горячки, чтоб схватить за ткань мешающих ему брюк. Пальцы умело расстёгивают, вжикают молнией, враз сдирают их с Гатора вместе с бельём, берцами, а после принимаются за себя. Выворачивают болт на тесных джинсах, тащат вниз — лихорадочно, путаясь — а когда от них избавляются, откидывают куда-то назад за кровать. В тот же момент Билли прёт на Гатора товарняком, наползает на него громоздкой тенью. — Не трожь, — предупредительно сипит он, когда Гатор пытается его коснуться. А сам трогает — по-хозяйски обхватывает его член широкой ладонью, приступает к делу сразу. Поначалу держит, привыкает, потом пару раз передёргивает и начинает медленно дрочить, наблюдая сверху за реакцией. Реакция у Гатора позорная, бабская. — А-а-а-х… — он протяжно, порнушно стонет, разводя колени, выгибаясь под горячей рукой — как девки, которых сам прежде трахал пальцами, погружаясь в мокрое нутро киски. — Да, вот так, — а вот у Билли голос, как тот наждак. — Хочу видеть, как ты подо мной стелешься. Слишком быстро — отвратительно, позорно быстро — он доводит Гатора до совсем уж похабного скулежа, прежде чем меняет правила. — Не рыпайся, — приказывает Билли, разводит ему ноги шире — раскладывает, устраивается между них — а руку кладёт на бедро. Водит по нему от колена до паха, щупает, пока другой рукой обхватывает теперь уже свой стояк. Дрочит. Гатора это заводит пуще прежнего — так, что перспектива подростково кончить от одной только картинки перед глазами становится близка, как никогда. — Делал это раньше? — интересуется он, жадно вперившись в нависшего над ним в чём мать родила Билли. — В смысле… обо мне при этом думал? А самого крутит, утягивает в воду глаз напротив. — Ебало завали, — крепче стискивается ладонь на бедре, пока другая передёргивает ствол мягкими тягучими движениями. — Значит, думал. Билли больше не говорит, молчит, всё быстрей двигает рукой, разглядывая сверху распластанного по постели Гатора, и на лице не просто жажда — сатанелый голод. Такая одержимость, что будь здесь священник, в страхе закрестился б… Гатор правда никогда такого не видел. Его никто никогда так не хотел. И он знает, что не сможет остановиться, что будет позволять происходить всему этому и дальше — только за одно то, что он видит сейчас в обращённых на него глазах Билли. — Ну что, давай к главному? — продолжая себе дрочить, тот не спрашивает, а скорей ставит Гатора в известность. От этих слов живот подводит и во рту сохнет — так, что приходится тяжело сглотнуть. Блядь, а страшно-то, что пиздец. — Слышь, я… — Билли наконец убирает руку с торчащего колом члена и отстраняется, присаживаясь назад на пятки, — без понятия, как оно у мужиков делается, так что будем по классике. Он смотрит Гатору прямо в глаза, плотоядно усмехаясь: — Без резинки давай — надеюсь, залететь от меня ты не планируешь, а я хочу… Гатор точно знает, чего он хочет. И — что охренеть как странно — чувствует сейчас над Билли власть. — Да похер, — кидает он, облизав разбитый край губы. Билли не показывает — точней, пытается это делать — но совершенно очевидно, что в этот момент в нём всё вспыхивает, плавится, поджигает напалмом: — Лады тогда. Вьетнам, джунгли, невозможно синие глаза Билли — всё горит — когда Гатор сам разворачивается лицом к изголовью, укладывается на живот. — Так хочешь? — раздаётся почти что вежливое. Билли застывает, не трогает, ждёт якобы. — А были другие варианты? — оборачивается Гатор, смотрит на него через плечо. Тот ухмыляется, ведёт головой, забрасывая на спину длинные светлые волосы, глядит исподлобья. Подтверждает: — Верно. Не было. И подаётся вперёд, атакуя. Гатор отворачивается, закрывает глаза, ощущая на себе чужие руки. Готовится к тому, что будет. — Встань на четвереньки, — подсказывает Билли голосом, а потом и рукой, поднимая его за бедро. Он подчиняется и, пока мостится на колени, чувствует позади возню, движение по матрасу. Слышен хлопок выдвижного ящика, секундная пауза, потом раздражённое «сука, ну должно же быть» вместе с шуршаньем вещей, затем короткое хмыканье довольства — и вот Билли снова возвращается. Пристраивается сзади, держа за бочину — не из ласки, а скорей, чтоб дёру не дал в последний момент — но Гатор и не собирается. Лишь зажмуривается до белых пятен, когда ощущает на себе пальцы со смазкой (господи боже, позорно то как, в самую суть полез!) но это цветочки (точней ягодки, смазка воняет клубникой) по сравнению с тем, что дальше. Он чувствует тепло, давление — а затем и проникновение. И это отнюдь не пальцы… Гатор поверить не может, что это происходит взаправду. Что он согласился, подписался на это, что не сбежал в итоге, не набил Билли морду, а покорно уступил и ждёт, что будет дальше. Билли тоже ждёт, тяжело дышит — они оба привыкают к тому, что происходит — а потом возобновляет движение. На удивление осторожен — член идёт туго, медленно, преодолевая сопротивление скованного тела. Пока не торопится, несмотря на обильное количество смазки, возможность всадить по полной, и все равно первый позыв Гатора сжаться, отстраниться — и даже не потому что саднит, распирает сведённые в спазме мышцы, а потому что там, где оно стыдно, унизительно, срамно́. И всё ж Гатор терпит, удерживает себя от побега. Лишь издает протяжный надсадный выдох, смешанный с подавленным стоном. Билли останавливается, но не выходит. Вкрадчиво спрашивает: — Больно? И это, что б его, не забота — это раззявленная перед броском пасть. — Да, — кидает в неё Гатор. Так и есть — зад жжёт, пах горячо сводит, бёдра потряхивает от слабости, мышечного перегруза, боли… Гатору да, больно — ну ещё бы! ему елду здоровенную в зад вгоняют — но и… Хорошо. Сучий потрох мысли читает: — Нравится? Гатор не понимает, как его рот может сказать такое, как он может испытывать такое, но… — Да. И он не врёт. — Я так и думал, — ухмылку Билли Гатор загривком чувствует. Билли кладет ладонь ему на талию, сжимает почти нежно, легонько ведёт, поглаживая, и этой малой ласки становится достаточно, чтобы вновь окатило жаром, враз окутало всё тело томкой испариной. Чтоб в паху закипело и было не так больно, когда Билли решает возобновить движение. Полностью пока не входит, сам себя стопорит, плавно отъезжает назад и снова проталкивается — понемногу, но методично, с упорством — несмотря на раздавшееся мычание через сжатые губы. — Блядь, — рвётся из Гатора, когда в очередном движении в нём оказывается ещё немного Билли. — Сука… Да сколько там его ещё? — Потерпи, будь мужиком. Я быстро, — обещает Билли уже в раже, в наступающем мороке горячки. И снова вдавливается, преодолевает сопротивление сведённых мышц. Удерживает бёдра теперь обеими руками, тянет их на себя. Насаживает раз, другой… Снова и снова… Пока реальность для Гатора не становится лишь чередой болезненно-горячих толчков… По комнате плывет приторный клубничный запах вперемешку с мускусным запахом предьэякулята, разгорячённого тела, пота. Гатор пытается устоять под огнём дерущей тело боли, вдавливается лбом и предплечьями в постель, кусает её, выгибает до хруста спину, но колени дрожат, подгинаются. Разъезжаются, инстинктивно пытаясь уйти от этой чёртовой боли. Заставляют безвольно сползти вниз, рухнуть на постель, но Билли безжалостен — подсовывает ладонь под живот, вздёргивает, подстраивает под себя и продолжает плавно толкаться, несмотря на глухой стон, переходящий в задушенный крик, который издаёт Гатор, вцепившись зубами в мокрую от слюны простынь. — Бля, охуенно, — спит Билли, запрокидывая голову, наслаждаясь моментом, а потом вновь опускает ее, наблюдая за тем, как его член входит в чужое тело. Гатор в это время давит в себе позорный скулёж, комкает трясущимися пальцами ткань и закусывает ее ещё сильнее. Терпит. Подчиняется. — Хороший мальчик… — раздается тяжёлый рык. Одной рукой упираясь в постель, второй Билли давит ему в поясницу, заставляет прогнуться. Крепко хватает подрагивающую от толчков ягодицу — и пока сминает, вгрызаясь пальцами в кожу, склоняется ниже, к самому уху. Накрывает литой грудью спину — тяжёлый, жаркий, неостановимый. Шепчет: — Покричи ещё. И всаживает глубже. — Пошёл ты! — не столько говорит, сколько выплёвывает из себя Гатор. Билли протяжно, оставляя за собой след липкой слюны, лижет влажную от пота линию челюсти с родинками на ней. — Иду, мой сладкий. Уже иду И набирает темп, всё быстрей вбиваясь в подставленный ему, скользкий от потекшего лубриканта зад. — Давай, милый, — шепчет он вкрадчиво, подстёгивает. — Мне нравится, когда ты громкий. Ответом звучит задушенное, но яростное: — Сука, иди нахуй… сука… — Не-е-ет, — тянет Билли, продолжая вдалбливаться в сведённые напряжением бедра. — Ты моя сука. А сам вновь склоняется. Скрадывает губами родинки… Комната наполнена сплошь похабными звуками — рычаньем, стонами, шлепками сталкивающихся влажных тел. Всё это разбавляется вонью дешёвого лубриканта, который пролился на постель, размазан по всему паху Билли и стекает в промежность Гатора куда-то чуть ли не к коленям. Впрочем, об этом тот парится сейчас в последнюю очередь. Всё, о чём он может сейчас думать — как не сойти с ума от того, что с ним делают. Что он хочет, чтобы Билли с ним делал. — Ёбаный… ты ж… в рот… — хрипит тот сплошь на низких нотах. Он теперь входит полностью, до хлопка мокрых бёдер о бёдра, а потом выходит по головку, секунду ждёт, ею потираясь, и вновь толкается — резко, стервенело, с ожесточением. От этой атаки Гатора дёргает, грудью протаскивает по постели. Выдирает из груди жалкий, захлёбывающийся стон. Билли сыто рокочет, повторяя это снова. И снова… — Ну давай. Попроси, чтоб я остановился, — его голос, в отличие от движений, мягче воска. — Скажи «хватит». Это было бы разумным. Это было бы правильным — разомкнуть всё. Прекратить. Отвергнуть больное безумие, грязь, позор, разрушающий сами основы хаос — всё то, чем является Билли. Но это не то, что Гатору нужно. Упираясь щекой в скользкий шёлк, выглаживая его собой в очередной атаке, которой подвергает его Билли, он молит совсем севшим голосом: — Ещё. Тот резко, пугающе резко замирает: — Что ты сказал? Билли стискивает пальцы так, что кровь под кожей стекается к ним синью будущих гематом. — Ещё, — сипит Гатор. — Повтори, я не расслышал, — звучит тихо, приказом. Просит подписать той самой кровью. И Гатор окончательно отдаётся своему дьяволу. — Ещё!!!. — кажется, он орёт. Билли ровно миг сохраняет затишье перед бурей… А потом его совсем сносит. Он наваливается сверху всем весом, погребает Гатора под собой так, что не шевельнуться. Давит лбом его затылок до тех пор, пока не утапливает лицом в постель, не даёт дышать — а руки разводит, пришпиливает сверху своими: вбивает гвоздями в матрас, пока в совершенно бешеном ритме таранит подставленные ему бёдра. Что до Гатора… Кажется, он и впрямь башкой поехал. Его сейчас распинают, карают, клеймят — а он… ему дико хорошо. Не то слово — он чувствует себя Богом. Тем самым, который должен отдать себя на заклание, добровольно пойти под нож, ибо только так он обретёт ему положенное, свою истинную власть. Тем, на которого Гатор столько лет снизу-вверх смотрел… Каждое движение шпарит кипятком, вдалбливается вглубь, проезжает по чему-то дико чувствительному. Боль смешивается с наслаждением, удовольствием иного уровня — каким-то умопомрачительным, запредельным. Сочетанием остроты — когда на лезвии, на самой грани и она режет, обжигая — и сладкого экстаза, почти блаженства, разливающегося по телу. Того самого, что приходит наградой за послушание, за покорность принесённой жертвы, за исполненный обет быть очень хорошим, слепо преданным до самого конца… Кажется, среди толчков, стонов и утробного рычания Гатор слышит «моё», что рассыпается стеклом в его позвонки, проскальзывает сквозь них в сведённое судорогой горло. Смешивается с его стонами. — Твою мать… — дыхание Билли бьёт в затылок горячим теплом, разбегается по нему мурашками. — Не могу больше… Билли въезжает внутрь последним размашистым движением, втискивается сильней, стремится не столько заполнить, сколько взрезать отданое ему на откуп тело, а после резко выходит с пошлым чавкающим звуком и хватает Гатора за ягодицы, сходясь вместе большими пальцами, почти проскальзывая ими внутрь. Мокро шлепнувшись стояком в ложбинку между ними, елозит по ней, втирается, зажимает член ладонью, при том неотрывно смотрит вниз — на то, что делает. Его хватает на секунды… Билли крупно вздрагивает, словно по его телу разряд пустили, обеими руками обхватывает бедра Гатора, взбирается на них — и впрямь кобель, покрывающий суку — и с протяжным горловым рыком спускает ему на поясницу: короткими всплесками, горячо, жадно. Забрызгав спину до самых лопаток… Погребённый под его весом Гатор лежит смирно, не шевелится — только спина напряжена до предела, влажно блестит испариной и каменными от усилия мышцами, а лицо вдавлено в постель, мокрую от смеси слюны и пота. В установившейся тишине слышны только звуки проехавших в ночи под окнами шин и тяжёлое дыхание Билли — шумное, частое, словно сипение подыхающего. Постепенно оно успокаивается, утихает. Становится более размеренным… В установившейся полной тишине звучит глухое: — Ты, блядь, слезешь с меня? Билли будто в себя приходит. — Чего?.. а, да. С усилием, будто тело стало неподъёмным, не вполне слушается, он подаётся в сторону, практически сваливается на бок. Мажет полувставшим членом по бедру Гатора, еле поднимается, а потом шатающейся пьяной походкой пилит в ванную за полотенцем. — Не двигайся, — бросает он перед этим. — Ща вытру. Возвращается Билли с влажным, не первой свежести полотенцем и впрямь вытирает спину Гатора — внимательно, заботливо даже. Пиздец, как девке. Впрочем, париться уже поздно. И все равно тело предаёт, вздрагивает, когда полотенце проходится по крестцу. Билли останавливается, а потом хрипло спрашивает: — Ты норм? — в тон его голоса прокрадывается нечто, похожее на извинение: — Знаю, я могу перегибать… — Ты драл меня, как обожравшийся валерьянки кошак, — язвит Гатор. — Сам как думаешь? Позади раздаётся сытый смешок. Полотенце убирается и на поясницу кладётся горячая рука. Сначала просто касается, а потом мягко ведёт, гладит и… Бля, позорище полное, но под неё хочется подставиться. Прогнуться. Получить ещё ласки. Рефлекторное что-то, на уровне чёртового животного инстинкта. Положение у Гатора вообще так себе: лежит голышом с откляченной жопой, задница горит, тянет жгущей болью, ощущение такое, будто Билли ему кишки все вытрахал, а член всё равно стоит, деревенеет. Во всю глотку орёт, что понравилось же, хорошо тебе было, ублюдок больной — так, как сам того хотел. А впрочем, уже так похуй… Однако, класть на происходящее становится в разы сложнее, когда без предупреждения Билли хватает его и легко (и впрямь как девку) переворачивает на спину, лупанув об матрас так, что даже в полутьме видны стайки взметнувшийся пыли. Не успевает Гатор что-либо сделать, как Билли перебирается к его ногам, разводит ему колени, устраивается между них. — Ты… чё вообще? — бормочет тот, ошалело приподнимаясь на локтях. Билли смотрит на него снизу-вверх, забирает назад пятернёй прилипшие ко лбу мокрые от пота пряди. — Член твой сосать собрался, — отвечает он вполне обыденно. — Ты против? Гатор только глазами хлопает. Билли свои подкатывает и бросает, будто элементарное школоте втолковывает: — Я кончил — ты нет. Собираюсь это исправить. Ах, вон оно что… Хренасе какой благородный. — Господи, ты… серьёзно? Билли смотрит на него с выражением «заткнись, дебил». Но всё ж разъясняет: — Чё уж теперь целку строить — раз мы трахались, то какая нахрен разница? Или как: если ебал в очко другого мужика, то гомосек на полшишечки, можно не засчитать, а если взял за щеку, то точно педик — так, типа, выходит? Он ухмыляется, медленно склоняясь всё ниже: — Полумеры для тех, у кого кишка тонка. А потом, не дожидаясь ответа, берёт член Гатора в рот. Не приноравливается, не выжидает, приступает к делу сразу же — насаживается на него, вбирает в себя всё, что может. Резко выдыхает — видать, зашло до захлёба — норовисто ведет головой, и все ж продолжает. Двигается на пробу раз, другой, останавливается, часто дышит и снова приступает. Издает давящийся звук, когда берет слишком глубоко — и тогда вынимает член изо рта, вместе со слюной выплевывает лобковый волос, сипло бормоча «блядь, как бабы это делают?» — а потом снова лезет. Вбирает в себя сначала головку — и вот тут у Гатора просто башню рвёт с последними оставшимися мозгами, так оно заебато — а после, широко присосавшись языком, ведёт по стволу, по выступившей на нем вене, смачно её вылизывает и снова насаживается на чужой стояк — медленно, туго обхватывая губами. Начинает поступательно двигаться, входит в мерный тягучий ритм… Гатора сносит начисто. Его мелко встряхивает, скручивает, тянет к Билли, а потом выгибает, кидая на постель. — Блядь… Иисусе… блядь…блядь… — повторяет он на разные лады, будто пластинку заело, соскакивая с мольбы на проклятья. Он тянется к Билли наощупь, лапает трясущейся рукой щеку, сползает большим пальцем ко рту — к самому уголку, где он соприкасается с мерно двигающимся членом — ощущает им это движение, поощрительно гладит. Билли терпит это ровно три мотыляния кудрявой башкой, а потом выпускает член изо рта и глухо рокочет: — Руку убрал. Пальцы замирают, больше не двигаются. — Я повторять не буду, сломаю нахуй. А когда Гатор это делает снова вбирает в себя горячий, покрытый венами ствол, натягивается на него чуть ли не под корень. И сосёт так, как ни одна тёлка в жизни Гатора. Того тут же разматывает, разбрасывает конечностями, отключает. Он беспрестанно стонет, елозя затылком по постели, расхристываясь по ней — только иногда вскидывает голову, чтоб осоловело посмотреть на Билли, на свой член в его рту… и снова упасть, растекаясь по простыни раздвинутыми ногами, раскинутыми в распятии руками, которыми он держится за матрас, пока вскидывается бёдрами, вдавливается во влажное тепло тесной глотки, мелко ими дрожит и дышит, будто крадёт для себя последний в его жизни воздух. Будто прямо сейчас его на дно тянут, топят. Долго он так, само собой, не выдержит. — Я всё, — паскудно-тонко скулит он, как последняя сучка, но ему похуй. — Я щас всё, прям щас… Предупреждает вроде как — мол, учитывай последствия, вали — вот только Билли никуда не валит. Наоборот, делает всё ещё тесней. Гатор чувствует, как проезжает по ребристому нёбу головкой, как туго в него упирается, прежде чем бьёт струёй терпкой спермы, изливаясь горячо, бурно, шумно. С трясучкой ног, дрожанием рук и протяжным надсадным стоном — низким, захлёбывающимся, дерущим из груди последний воздух. Гатор и правда тонет, идёт далеко вниз — или куда-то очень высоко, он не разбирает. В чернильно-звёздной бархатной темноте его постепенно отключает… …почти отрубает… Он подкидывается, резко вернувшись обратно. Глубоко дышит носом, шумно втягивает воздух, будто учится этому заново — как новорождённый, первые секунды пришедший в мир. Ощущает он себя, по крайней мере, именно так — сбросившим всё старое, почему-то удивительно чистым, словно только что заполучил душу. Тело постепенно возвращается к привычным ощущениям и первым хочется тепла. Протянуть руку к Билли. Дотронуться до курчавых волос, вплестись пальцами в их влажный хаос, погладить. Не для того, чтоб показать власть — мол, охуенно поработал ртом, хвалю — а… Да хрен знает для чего. Из потребности какой-то стыдливой, колотящейся в груди. Из той самой щемящей нежности. Хотя с Билли это чревато — и впрямь сломает руку, с него станется. Этому только дай повод пиздорез устроить. А тот оживает, поднимает голову. Сглатывает, дёргая кадыком на шее, словно затвором, и уж потом утирает мокрый рот тыльной стороной ладони, широко размазывая смесь блестящей в полутьме слюны и белёсой спермы. — Пиздец, ты… У Гатора не то, чтобы было особо много девок и минетов в жизни, он больше хорохорился, но те, что были, всегда сплёвывали. А Билли — нет. — …чокнутый, — заканчивает Гатор, уставившись на его рот — восхищённо. В каком-то даже поклонении, что ли. — Сбавь обороты, моя прелесть. я какую только дрянь не глотал, — фыркает Билли, поднимаясь с колен и выпрямляясь во весь свой рост. — Твоя конча даже не в топ десять. Тоже хорохорится, но Гатору сейчас так охуенно, что плевать. Он пялится на Билли, как торчок обдолбанный — залипает с жадностью конченого психа. Откровенно любуется, наблюдая за тем, как тот дефилирует с голым задом до стола, прихватывает с него сигареты, бутылку виски и пьет из нее, разбавляя горьковатый привкус на языке. С ней же идёт обратно, приближается нетвердой походкой, бросает властное «подвинься» и валится на кровать рядом с Гатором. Закуривает. В комнате висит духан мужицкого пота, спермы, анальной смазки, перегарный вискаря, перекрываемый химозной клубникой и сигаретным дымом — сплошь парад порнухи и гомосячьего еблеродео, которое они тут только что устроили. Гатор плывёт в этом всём, облеплен, совсем обессилен. Лупится в потолок обалделым взглядом — и в процессе этого в его голову приходит совершенно дурацкая мысль. — Мы охренеть кровать Дигу испохабили. Как он теперь будет в ней спать? Билли громко фыркает: — Голышом и сном младенца. Поверь, она видела вещи и похуже. А потом снова замолкает. Курит. Думает вроде как о чём-то, пока по его лицу скользит отраженье фар проезжающей под окнами машины — а когда оно вновь укрывается тенью, вдруг произносит много тише, ровно. И всё равно уязвимо: — Ты пиздец красивый, знаешь? Билли сглатывает, заторможено смаргивает этими своими чернющими ресницами, провожая убегающий по потолку золотистый свет — и признаётся, будто с вышки сигает: — Меня разьебало прям, когда тебя увидел. Глаза твои, губы, родинки чёртовы… только на них хотелось смотреть. Только о тебе и думал. Он прикладывается к сигарете и затягивается так глубоко, будто за раз выпалит. Выдыхая дым, бросает: — Сука, тупо как всё… — Не тупо, — спешит сказать ему Гатор. И это правда: он в жизни не чувствовал себя таким настоящим, нужным — на самом деле, а не из долга или страха. Оголённым, будто всю шкуру с него содрали — заскорузлую, прилипшую намертво, из которой он давно вырос — или, точней, он из неё выбрался. Оттого снова в доброй воле подставляет под зубы горло: — Я ещё хочу. Он говорит так тихо, что сразу и не расслышишь. Но Билли слышит. — Погодь, передохну, — вновь вкладывает он в рот сигарету. И улыбается — про себя, незаметно так, сразу хрен просечешь. Гатор фыркает: — Да я не про то, жеребец ты херов. В смысле… — бравады в нем становится в разы меньше: — Ещё увидеться. Билли молчит. Делает две очень медленные тяги, выпуская в раздумье дым в потолок, а потом произносит, будто башку на плаху укладывает: — Я тоже. Гатор и предположить не мог, что от этого ответа ему станет так хорошо и хуёво одновременно. После долгого, нарочито тяжелого вздоха он констатирует: — Пиздец, бля. — Точняк пиздец, — подтверждает Билли с каким-то садистским удовлетворением. Смахивает в сторону пепел, прикладывается к бутылке, а потом замечает как бы между делом: — Я могу зависнуть здесь на пару-тройку дней. Дига выгоню, хату себе загребу. У Гатора сердце ёкает: — Предлагаешь остаться? — Ясен хер. Гатор произносит очень осторожно: — И мы… — …всё это время будем трахаться. Как кролики. Везде, — сообщает Билли. Ведёт в воздухе рукой с зажатой в пальцах сигаретой, пока очерчивает будущие перспективы: — Первым вздрючу тебя на рояле — это будет поэтично. Ещё в ванной — типа романтика, хуё-моё. Обязательно на кухне на столе разложу — отлично там будешь смотреться с заломленными за спину руками. А когда от ебли у тебя болеть всё начнет — а оно начнёт — перейдем на взаимную дрочку. Мне сгодится. И минеты — ты задолжал мне отсос. Н-да — охуенный, конечно, план. Тут по всем пунктам не то что красные флаги, транспаранты — Гатору надо б валить, сверкая пятками — но вместо этого он забрасывает руки за голову, оседает вымотанным телом в мягкость матраса и говорит с расстановкой, расплываясь в дурацкой лыбе с каждым словом: — Ты. Ёбнутый. Напрочь. Билли выпускает в воздух ровное колечко дыма: — Ага, больной — в курсе. Ну так останешься? Гатор кивает: — Ясен хер. А сам думает с какого-то ляда о рояле, прикидывает — выдержит ли?.. Очень медленно он моргает и продолжает улыбаться — безумно, как блаженный — пока озвучивает свой самый большой страх, ведущий его по жизни: — Отец точно меня убьёт, если узнает. Это абсолютная правда — так и будет. Вот только… В этот самый момент Гатор ощущает нечто сладкое, восторженное, нашёптывающее ему в затылок «оно того стоило». Он повторил бы это снова, без раздумий — и повторит. Ради одного того оглушительного чувства, которое сейчас испытывает: никогда прежде он не был так близок к смерти — но он никогда и не был так близок к жизни. Билли сбрасывает пепел куда-то за кровать на пол, а после произносит на удивление спокойно, даже философски: — Мой даже раздумывать не станет — пристрелит, как бешеную псину. Гатор колко усмехается: — Ну а мой перед этим наверняка прочтёт что-то из Библии. Они оба хмыкают, потом прыскают, начинают смеяться, а потом уже окаянно ржут, будто в этом — в том, что их головы теперь в петле — есть что-то действительно забавное. — Ага, точняк убьют — я, бля, ни секунды не сомневаюсь, — продолжает смеяться Гатор. Ему правда весело: наверное, вот такой он, юмор суицидника. — Я тоже, — хмыкает Билли. Снова затягивается — светит огненным во тьме оком, мягко мерцает в ней желтизной зрачка — пока смех в нём постепенно стихает, веселье гаснет, тухнет… А вместо него проступает нечто такое, от чего у Гатора начинает колоть кожу, волосы на загривке встают дыбом, а по хребту ползёт скользкое, землистое, безногое. Покрытое могильным холодом. Он всё ещё смотрит в потолок, потому не видит глаз Билли, когда тот поворачивается к нему. Наблюдает за ним с савана чёрных простыней и говорит невыразительным спокойным голосом: — Значит, мы должны убить их первыми. Гатор в ту же секунду проваливается куда-то, глубоко — туда, где он часто бывал, но по возвращении не мог ничего вспомнить. …Интересно, у Билли тоже в этот момент сердце теряет удар, а потом начинает бомбить, как бешеное?.. Это неправильно — то, как упоительно сладко эта мысль чувствуется, танцует лезвиями на кончиках пальцев, как легко становится от неё на душе. Или?.. Очень медленно Гатор поворачивается к Билли. Они смотрят друг на друга, глаза в глаза — удивительно честно, в полном понимании — прежде чем Билли тянется к лицу Гатора, вкладывает в его губы сигарету. Тот ждёт секунду, а потом затягивается, касаясь ртом сгиба фаланг, запечатляя на них невесомый поцелуй, после чего Билли великодушно оставляет сигарету в его зубах, а сам отвлекается на бухло. В полной тишине Билли пьёт, а Гатор курит. Но ещё… Он наконец-то чувствует Билли, чёртову связь с ним — невозможно, всем своим существом. Содранной кожей, сердцем… Кровью. И всё, чего Гатор хочет — чтобы это никогда не заканчивалось. ***