Все бесы здесь

Духота. Плавающие в солнечном свете пылинки. Кабинет директрисы провинциальной школы. Небогатая обстановка — дешевые серые шкафы с документацией, обычный письменный стол и кресло. Трудно дышать, моя грудь словно стянута незримыми ремнями. Слава стоит рядом, спрятав руки в карманы брюк. Брат не смотрит на меня, и, судя по всему, едва сдерживает эмоции. А по левую руку Грач со своим отцом. На ключице моего бывшего друга большой квадратный пластырь, закрывающий рану, что я ему нанес. Грачев-старший мрачен как туча, и у меня нет сомнений в его намерении закопать нашу семью. — Мальчики, подождите в коридоре, — визгливый голос директрисы звучит непривычно твердо. Нас быстро выпроваживают. Меня охватывает тревога за брата. Слава всегда за меня заступается, так что, наверное, привык, но на сей раз дело слишком серьезное. В коридоре стоит длинный продавленный диван, других вариантов сидений не предусмотрено. Грач садится не с самого краю, ближе к середине, я же отодвигаюсь от него так далеко, как могу, упершись боком в жесткий подлокотник. Нервно сжимаю одну руку другой, чтобы не дрожала. — Волнуешься? — спрашивает Грач, будто это не очевидно. — Чего мамка твоя не пришла? Отец скорее бы с ней договорился. В этом мне чудится и шпилька в сторону Славы, и намек на симпатию его отца к моей матери. Кажется, будто у меня одновременно заболели все зубы. — Она на смене, — коротко выплевываю я. Мать последние пятнадцать лет работает на птицефабрике в «грязном» цеху, и, возможно, это одна из причин ее разочарования в жизни. Грач, видимо, во чтобы то ни стало хочет развести меня на эмоции, поскольку меняет тему: — Мне запретили тренировки, чтобы шов не разошелся. И сказали, что я чудом заражения крови избежал. Пока ты свалил. Пытается меня застыдить. Я уже знаю, что вытащить ножницы самостоятельно Грачу не удалось и в больнице ему резали и зашивали плечо. Но тем не менее, в школе он пропустил всего пару дней, хоть на уроках ему теперь делают поблажки. Если честно, я не жалею, что уехал в город. Ни на что бы не променял тот вечер у Никиты. Скорее всего, это показатель того, какая херовая у меня жизнь, раз я радуюсь подобным мелочам. До поздней ночи мы играли в приставку и курили кальян. В комнате было темно и дымно, и несмотря на грозящие мне разборки с чертовыми ножницами, я погрузился в комфортную расслабленность. Заморин соблюдал дистанцию, мне даже не пришлось говорить о своей боязни прикосновений. Он нечаянно дотронулся до моей руки лишь раз, когда передавал геймпад, но я не ощутил ни малейшего дискомфорта. Расплатой же явилось не только сегодняшнее разбирательство, но и то, что с того вечера Заморин будто бы избегал меня. Мне привычно отчуждение, поэтому все признаки сразу бросились в глаза. Впрочем, неудивительно, едва ли мы можем быть друзьями. Надо брать пример с Никиты и держаться подальше, пока могу. — Ничего не скажешь? — я озадаченно моргаю, вернув внимание на Грача. — Как и ты ничего не скажешь про травлю. И мою учебу, которая пострадала так же, как и твои тренировки, — внутри все трясется словно желе. Нетипичный по моим меркам ответ — тоже следствие общения с Никитой. Тот предложил наглеть до конца, иначе меня растопчут. Хотя в глубине души я знаю, что кругом виноват. — То есть я тебя спровоцировал? — от возмущения Грач всплескивает руками и морщится от резкой боли в плече. Кажется, тактика работает. Ожидал, что я буду оправдываться. — По-моему, это называется квиты, — предлагаю свое объяснение я, немного приободрившись. Брови Грача приподнимаются. — При всех слабо такое повторить? — А без толпы за спиной ты ничего из себя не представляешь? — Назаров, — угрожающе тянет он мою фамилию. — Грачев, — я вызывающе вскидываю подбородок. Моральное противостояние дается мне тяжело. Хочется отвести глаза, но усилием воли заставляю себя разглядывать Грача. Травма не так уж испортила его состояние, он выглядит гораздо свежее меня. Наверное, можно понять, почему он лидер класса. Ему бы подошло определение «общественно-одобряемый». Не тупой, не слишком умный, приятной внешности, занимается спортом. Совершенно не похож на меня. — Го помиримся? — такое предложение звучит словно гром среди ясного неба. — Мы ведь квиты. Кажется, Грач нашел способ снова сбить меня с толку, раз уж действовать через вину не получилось. Озадаченно хлопаю ресницами. — Эээ… — невероятно интеллектуально протягиваю я. — С чего вдруг? — С того, что ты заебал на меня злиться, — бросает Грач, снова начиная хмуриться. — Знаешь что… Похоже, он готов отклонить предложение и разразиться тирадой оскорблений, поэтому прерываю его: — Я согласен. Разумеется, мне нужно подумать над тем, чтобы его простить. И он явно не без умысла предлагает вернуть дружбу. Но… я скучаю, хоть и знаю, что как раньше скорее всего уже не будет. В конце концов, нам еще год учиться вместе. Если это время пройдет с тем же успехом, что и последние месяцы, едва ли от меня что-то останется к выпускному. Он протягивает мне сжатый кулак. Выдуманное нами рукопожатие весьма обычное, за тем лишь исключением, что нужно не допустить касания и остановиться в миллиметрах от чужой руки. Чтобы почувствовать тепло, но не более того. После кулачного недоудара наши раскрытые ладони проходят параллельно друг другу, словно изображая лучи. И во время этого жеста дверь директорского кабинета распахивается. — Демьян, ты должен немедленно изви… — начинает Слава, но осекается. — Вы помирились? — Сын, ты хорошо подумал? — въедливо уточняет Грачев-старший. Его седые волосы, сутулость и скрипящие суставы могут вызвать ошибочное представление о слабости. Но Грач вытягивается при виде своего отца словно струна. — Да, пап, — говорит он, пытаясь выдать хорошую мину при плохой игре. — Я бы не разводил этот цирк, если бы тебя побили в честной драке, сам понимаешь, — старик пускается в пространные рассуждения, игнорируя наше со Славой присутствие. Ловлю взгляд брата, и тот ободряюще улыбается мне краем рта. На душе сразу становится легче. — Но этот хлюпик же на такое не способен. — Николай Дмитриевич… — предупреждающе осекает его Слава. — Кажется, они уже уладили конфликт без нас, не стоит усугублять. Грачев-старший уничижительно хмыкает, но все же машет сыну на выход, больше не говоря ни слова. Мой бывший (нынешний?) друг быстро кивает на телефон в моих пальцах, мол, до связи. Мы со Славой почти синхронно выдыхаем и, выждав несколько минут, следуем за ними по залитому майским солнцем коридору. Школа благостно пуста, разборки были назначены на внеурочное время. — И как тебе это удалось? — с любопытством спрашивает брат. — Этот старый черт из меня всю душу вынул, казалось, что судиться придется. — Не знаю, — я и правда не вполне уверен. Но прежде чем успеваю развить мысль, замечаю за углом любопытный глаз, подведенный черным, и розовую прядь волос. Спустя мгновение Терехина как ни в чем не бывало скрывается за кофе-автоматом. Я решаю, что нельзя упускать шанс застать ее в одиночестве. — Подожди меня на улице, ладно? — прошу я Славу, стараясь телепатически передать, что объясню все потом, и тот не задает лишних вопросов. — Я тогда пока покурю на крыльце. Нина с независимым видом листает учебник. Мне чудится довольный огонек в ее глазах при моем приближении. Сажусь рядом на очередной ветхий диван. Напротив дышащий на ладан кофе-автомат, изрисованный с одного боку, и чахлое растение в огромном горшке. Так выглядит зона отдыха в нашей родимой МОУ СОШ. И она еще в приличном виде, потому что никто не рискует просиживать здесь прогулянные уроки — слишком близко к кабинету директрисы. — Чем обязана, Назаров? — интересуется Нина, закрывая книгу. Она потягивается и прицельно пуляет в урну пустой стакан из-под кофе. — Ты снова вспомнила, кто я такой? Она жмет плечами. — Теперь все вспомнят. Может, втайне и посчитают Грача конченным, но тебя — вспомнят. — Значит, ты как все? — я, кажется, захожу на опасную территорию. Но Терехина поясняет свою позицию. — Это разве плохо? «Нитакуси» обычно огребают больше всех, проверено на тебе. — Зато мое отношение к человеку не зависит от того, какая у него репутация. — Это чудесно, Назаров. Ты что-то хотел сказать? — Нина зевает и принимается набивать сумку учебниками. Несмотря на то, что я по-прежнему верю в свою правоту, чувствую — передушнил. — Про спор на девственность, — Терехина хмыкает и приостанавливает сборы, показывая, что вся внимание. — Ты знаешь, что Юрка в нем участвует? — Знаю, — кивает Нина. — Ты решил меня предупредить насчет этого оболтуса? Как мило, — она со змеиной грацией разворачивается, ее губы неожиданно оказываются возле моего уха: — Не переживай, это ему следует бояться. Скоро такое начнется. Будет весело. Меня окутывает приятный сладковатый запах. Наконец воедино складываются и цвет ее волос, который называют клубничным, и ник на вебкам-странице, до этого кажущийся мне банальным. — Эээ… ладно, — киваю я, из последних сил сопротивляясь ее очарованию. — Все равно будь осторожна. Нина ухмыляется с таким самоуверенным видом, будто сама кого хочешь выебет и предъявит доказательства. Как я и думал, моя помощь ей не требуется. — Меня брат ждет, я пойду. — Валяй, — она машет мне на прощание. — Он, кстати, теперь здорово выглядит. — Ага, только девушками не интересуется, не заглядывайся! — кричу это уже снизу лестницы под смех Терехиной. Слава, судя по всему, курит уже не первую сигарету, подняв воротник легкого пальто. Оценивающе оглядываю его, силясь понять, что имела в виду Нина. Если раньше брат одевался строго в классическом стиле, то теперь сочетание было странным. Бутылочно-зеленые штаны, бежевый вязаный кардиган и рубашка в тон под ним. Хмурая складка на лбу брата никак не может разгладиться, из чего делаю вывод: — Ты сильно на меня злишься? — Ох, Демьян, — Слава качает головой и устало трет глаза. Замечаю, что ногти у него покрыты черным лаком. — Я не злюсь, а переживаю. Как на тебя повлиять, чтобы ты больше не втыкал острые предметы в своих одноклассников? — Дома чаще бывай, — ворчливо, но вполне искренне отвечаю я. Понимаю, что ему, наверное, интереснее с Антоном, тот не устраивает таких проблем и… втыкает нужные вещи в нужные места. Но мне очень не хватает брата. — Вот только не надо сваливать все на меня, — хмурится Слава. — К тому же, сам знаешь, в поселке мне мать выносит мозг. — Нечего было ей признаваться, — ядовито бросаю я. Слава непреклонно качает головой. — Давай проясним эту тему один раз. Мне жаль, что тебя совершенно несправедливо травят. Я бы исправил это, если бы мог. Но я не хочу скрываться всю жизнь. — Знаю, просто… мне все равно обидно и тяжело, — я выворачиваю себе суставы в пальцах, не глядя на брата. Чувствую себя так будто мне снова восемь, и я выговариваю Славе за то, что тот бросил нас и свалил из дома. — Ну это же не повод исчезать и ночевать непонятно в каких хостелах! — вот, а для него, значит, правила были другие. Слава так и не узнал, что я был у Никиты, и я хочу, чтобы это так и осталось. — Я еле мать убедил, что ты был у меня, больше такое не прокатит. Мы уже думали ехать тебя искать. — В следующий раз не ищите, — упрямлюсь я и демонстративно ускоряю шаг, когда до дома остаются считанные метры. Барсик радостно вываливает розовый язык при виде меня и тычется мокрым носом мне в штанину. Почесываю его за ушами, утомленно прикрыв глаза. Слава, раздраженно цокнув, заходит следом. Ульяна, заметив нас через окно, тут же вылетает во двор, чтобы радостно повиснуть у него на шее. Всегда немного завидно смотреть, как они обнимаются — мне такое недоступно. — Мама уже дома, готовит котлеты, — сообщает Ульяна нам обоим, запахиваясь в потертую кожанку — бывшую отцовскую. Она бы таскала ее, не снимая, но почти никуда не могла. В школу и в церковь мама ни за что не разрешит. А вот гулять с подругами сестра упорно ходила именно в этой куртке, не взирая на то, кто что скажет. — Дома? — поднимает брови Слава. — А к директору ходить должен был я? Он торопится в дом, без особой охоты иду следом, выждав минут пять. Разборок не избежать, но есть шанс, что брат с матерью будут ругаться между собой. Пока я вешаю куртку на крючок и развязываю конверсы, мама уже вовсю распекает Славу. На сей раз за ногти. — На кого ты похож? Еще бы юбку надел, — громко говорит она под шкворчание котлет. — Антону она больше идет, — бросает Слава и, не дав матери вставить слова, продолжает: — И вообще-то мы говорили про Демьяна и его школу! Может, вспомнишь, что у тебя есть еще двое детей? — Как ты разговариваешь с матерью! — помимо того, что она громко это произносит, мы с Ульяной вторим ей одними губами. Слишком очевидная реакция. — Судя по ответственности, которую ты на меня вешаешь, имею право, — не сдается Слава. — Если тебе трудно, то так и скажи. Ни о чем попросить нельзя! — сокрушается мать. — Я с ног сбиваюсь с тех пор, как мы с вашим отцом разошлись. — Он мне не отец, — цедит Слава сквозь зубы, а я возвращаюсь к своей бессменной помощнице — молитве. Еще больше чем ориентацию Славы мать ненавидит его биологического отца. Даже поменяла брату фамилию и отчество на те, что были и у нас с Ульяной. В поселке до сих пор мало кто знает о том, что у матери был кто-то до их свадьбы с отцом. В конце концов, это ведь блуд. — Поговори мне еще, — мать сердито поджимает губы и с излишней силой плюхает сковородку с котлетами на кованую подставку под горячее, стоящую на столе. Нам вроде как предлагается ужинать, несмотря на разгорающийся скандал. Мне кусок в горло не лезет. Но я и так из-за нервов от предстоящих разбирательств в школе практически не ел последние дни. Подумав, утягиваю себе на тарелку одну котлету. — Дай Бог, чтобы ты со своим упырем не натерпелся того же, что я с твоим настоящим отцом. Мы замираем и переглядываемся. Мать с большой неохотой касалась этой темы, и неожиданное замечание мгновенно вызвало острый приступ любопытства у нас с Ульяной. Про Славу и говорить нечего, тот сразу же забывает, что злился, и осторожно возражает: — Едва ли Антон бросит меня с ребенком и уйдет к другой женщине. Или что ты имеешь в виду? — Любишь ты его слишком сильно, — проницательно замечает мать со вздохом. Она садится за стол и обессиленно скрещивает руки, опершись на локти. — Будто я не вижу, как глаза горят. Только чувство это бедовое, ни к чему хорошему не приведет. — Ты практически ничего не рассказывала о моем отце, — Слава завороженно глядит на мать, явно пропустив мимо ушей увещевания насчет Антона. — Каким он был? — Да где-то и сейчас есть, чтоб его, — мать грустно улыбается. Когда она не ругается, то выглядит гораздо красивее. Она ведь совсем не старая, просто вечно нервная и крикливая. — Мы с ним-то хорошо уживались, только вот он из богатой семьи, и там я, так сказать, не пришлась ко двору. Чтоб они удавились со своими бизнесами. В общем, они наотрез были против нашего брака и подобрали ему другую невесту. — Неужели он на это согласился? — спрашивает Ульяна, взволнованно сжимая руки в замок. Сестра любит всякие мелодрамы. Мать невесело кивает. — Ну и пошел он, — решает Слава. — Я его не знаю и, видимо, не узнаю. Мам, ты только не расстраивайся опять, — он ободряюще сжимает ее плечо в жесте поддержки. — Давайте есть, — решает мать, постепенно переходя в свое обычное хлопотливое настроение. — Демьян, тебе положить? Худющий вон как скелет! Соглашаюсь на еще одну котлету, стараясь игнорировать тот факт, что мать вспоминает о моем существовании только когда речь заходит о еде.

***

— Я поеду домой. — Да куда ты поедешь, уже поздно. — Мам, меня Антон ждет. — Подождет, ничего с ним не случится. Тебе не надоело постоянно с ним быть? — Да я, может, всю жизнь хочу с ним быть! — Слава осекается, видимо, сам испугавшись такого заявления. Мама же набирает воздуха в грудь, чтобы продолжать спор. Зеваю. Мы с Ульяной после выполнения своих обязанностей по мытью посуды вольны делать, что хотим, и я рублюсь в карты онлайн. Сестра тоже сидит в телефоне, накручивая на палец длинную рыжую прядь, выбившуюся из косы. — Мам, — внезапно подает голос она, сразу же выбирая просящую интонацию, — можно ко мне девчонки придут с ночевкой в субботу? Васька погадать хочет. Васька, ну или Василиса — это одна из близких подружек моей сестры, увлеченная «магией». С таинственным видом раскладывать таро и потом уверенным голосом нести несусветную чушь — это про нее. — Так и быть, — вздыхает мать. — Может суженого тебе отыщет наконец. Упорно не понимаю, как в ее голове гадания никак не противоречат религии. — Наконец? — поднимает брови Слава. Воспользовавшись сменой темы, он все-таки начинает собираться, стремясь улизнуть к своему парню. — Ульяне только восемнадцать недавно исполнилось. — А кто еще придет? — мать поджимает губы, заметив попытку бегства, и решает наказать его игнором. Ульяна неизвестно почему мнется, а я удивленно отвожу глаза от выигрышной комбинации в своем телефоне. — Ну-у-у… еще две девчонки, ты их не знаешь. — Кого это я в поселке не знаю? — хмурится мать, откладывая вязание. Мы со Славой напрягаемся. Само собой, нужно помочь Ульяне. Ни я, ни сестра не сильны в том, чтобы быстро сориентироваться. Видимо, она не ожидала, что мать докопается. — Это те, про которых ты мне рассказывала? — как бы между прочим спрашивает Слава. Отвлекаюсь на телефон, получив сообщение от контакта, чудом не заброшенного в чс. grachIII: что делаешь можно я к вам зайду? Ухмыляюсь. Только что же расстались. demidante: приходи мать по тебе соскучилась grachIII: а то 😏 demidante: не обольщайся она попросила огород полить grachIII: ну вот опять работа demidante: 😏 Пока я строчил сообщения, мать уже всецело поверила в добропорядочность Ульяниных подруг. Ну еще бы. — Демьян, идешь? — спрашивает Слава, подхватив свою сумку. Ульяна, видимо, собирается проводить его до станции. Это традиция — наплести матери с три короба, а потом обсудить все нормально втроем. Раньше мы частенько так делали и рассказывали Славе все свои секреты. А он слушал, давал советы и покупал нам в киоске что-нибудь вкусненькое. — Не, ко мне сейчас Грач придет, — отмахиваюсь я. Все изменилось. Я больше не стремлюсь делиться всем с братом и сестрой, да и киоск тот давно снесли, построив вместо него не менее жалкий, но полноценный магазин. — У вас снова любовь? — насмешливо интересуется Ульяна, забыв, что мать все еще поблизости. — Дочь, не шути так, — судя по серьезному тону, юмора она не оценила. — Демьяну нравятся девочки. Правда? Ну спасибо, блять. Теперь мне обязательно нужно отвечать и вариант «не определился» не прокатит. Тогда мать еще больше встревожится. — Правда, — хмуро бросаю я. Ульяна виновато опускает глаза, а я, демонстративно ее игнорируя, отправляюсь в огород. Бесит. Пока я разматываю шланг, меня так и тянет расхреначить что-нибудь из небогатой садовой утвари. В попытке успокоиться подхожу к своей клумбе, на которой уже начали распускаться первые весенние цветы. Мама выделила мне одну из грядок в прошлом году, без большого энтузиазма приняв мое увлечение. «Не мужское это дело, но ладно». Взяв рыхлитель, я прохожусь по просветам между растениями, стараясь убрать все сорняки. Покер помог бы лучше, но там нужна холодная голова. Более того, игра сама по себе давала мне поводы для тревоги. Мне хотелось двигаться дальше, зарабатывать больше, но я панически боялся потерять то, что есть. Тогда забрезживший свет свободы может схлопнуться в привычную черную дыру. Ульяна вот хоть и хочет свалить из поселка, но средств не имеет. Она-то наверняка сможет выжить, работая официанткой, но меня мутит от одной мысли о типичных студенческих видах занятости. — Я все же надеялся, что ты пошутил про огород, и мы посидим у тебя в комнате, — раздается насмешливый голос Грача. С мгновение между нами висит неловкость — можно снова общаться как раньше? — Ничего подобного, вон бери шланг, — командую я. Грач хмыкает и снимает куртку, оставаясь в одной футболке. — Надо полить ягодные кусты и яблоню. И мамины грядки кое-какие. — Недавно же только все заливало, — черт, новое напоминание о том дождливом дне. — Ну ладно, у вас же, если что, ничего не вырастет. Грач включает воду, и, закончив с клумбой, я поднимаюсь и встаю с ним рядом. Мне жутко хочется спросить, что дальше. Что будет с нами завтра в школе, не боится ли он, что остальные осудят его за примирение со мной. — Демьян, хорош париться, — Грач мастерски расшифровывает незаданные вопросы — должно быть, у меня все на лице написано. Дразнясь, направляет шланг в мою сторону, замочив мои спортивные штаны. От такой наглости я вспыхиваю и толкаю его в грудь. Громко сказано, конечно. На деле я едва прикасаюсь, но он все равно оступается и попадает прямо в размокшую чавкающую грязь. Его модным спортивным кроссам конец. — Вот блять! — Тшш, — осекаю его я, оглядываясь на дом. За мат может здорово влететь от матери. — Сам виноват, — отмахивается Грач и продолжает свистящим шепотом: — Для того, кто боится прикосновений, ты слишком размахался. Или все прошло? Ты поэтому на спор согласился? В его голосе едва скрываемое любопытство. И я решаюсь на эксперимент. — Давай попробуем, — протягиваю ему руку. Психологически ощущение такое, будто я сую конечность в мышеловку. Грач с готовностью сжимает ее. — Ничего? — его пальцы слишком сильно давят, борюсь с дискомфортом. — В-вроде, — выдавливаю из себя я. Грач берет обе мои ладони в свои и выглядит так, словно не знает, что теперь со всем этим делать. Мы встречаемся взглядами, и я буквально проваливаюсь в рыхлую землю. Жаркое солнце слепит глаза. На голубом небе ни облачка. Звуки природы наполняют воздух — щебет птиц, шелест листьев на ветру, жужжание насекомых. Широкие поля соломенной шляпы закрывают мне часть обзора. Получить солнечный удар все-таки не хочется, так что оставляю ее на голове. Кроме этого на мне комбинезон и пропитавшаяся потом рубашка. Грубые садовые башмаки впечатываются в землю. Огород преобразился. Я не назвал бы мать разгильдяйкой, но ее усилия кажутся смехотворными по сравнению с царящим здесь идеальным порядком. К тому же в серой реальности растения только пробуждались от зимней спячки. В моем гипертрофированном воображении урожайная пора в самом разгаре. Верхушки толстенных морковок торчат из-под земли. Капустные кочаны размером с мою голову так и просят, чтобы их срезали. Ветки плодовых деревьев клонятся под весом яблок и сливы. Со вздохом принимаюсь все это собирать. Надо бы заполнить склад и заказать новые семена, чтобы… Замираю с гигантской луковицей в руке и автоматически стряхиваю с нее комья земли. Зачем я все это делаю? Ну раз уж собрал полную корзину овощей, все же надо отнести ее в амбар. Приметное красное здание на территории фермы заперто. С трудом снимаю гигантскую балку, служащую засовом, и открываю тяжелые ворота. Оттуда с ужасающим карканьем вырывается стая черных птиц с желтыми глазами. Инстинктивно прикрываю глаза рукой, выпустив корзину. Овощи рассыпаются по земле. Господи, что тут произошло? Все стены забрызганы бурыми потеками, повсюду растерзанные останки. Едва я делаю шаг внутрь, то зажимаю нос. Запах мертвечины и гнили просто невыносимый. В воздухе стоит плотная пелена, заставляющая желудок сжиматься от отвращения. Я не сразу замечаю движение в полутьме, но вскоре осознаю — в дальнем углу определенно кто-то копошится. И с хрумканьем разгрызает кости. Идти безоружным не хочется, так что я снимаю с крючка керосиновую лампу, и несколько минут с ней вожусь. Это ведь древнее изобретение, откуда мне знать, как ей пользоваться? — Да Боже ты мой, можно уже загореться? — ворчу себе под нос, тем самым неосознанно привлекая внимание сущности в темном углу. Хрумканье зловеще умолкает, а лампа словно по волшебству ярко вспыхивает. Поднимаю ее перед собой, готовясь обороняться, и захожу в глубину амбара. Черная громадина медленно надвигается на меня из тьмы. Хриплое нечеловеческое дыхание и знакомое цоканье копыт проникают в уши, заставляя неуютно поежиться. На сей раз тварь не церемонится. Сильные размашистый удар выбивает из моей руки лампу, рассыпающуюся на миллион осколков. Они прощально сверкают в тусклом свете, прежде чем раствориться в небытии вместе со мной. Беспощадная гравитация снова определяет меня в положение лежа. Грач, которого, видимо, жизнь ничему не учит, рядом, но в безопасном отдалении. — Опять ты? — обессиленно выдаю я, едва приоткрыв глаза. — Это уже традиция, — пожимает плечами Грач. — Ну на сей раз было предсказуемо. — И что я делаю, пока в приступе? — ворчливо интересуюсь, вставая. — У тебя глаза движутся под веками, — задумчиво замечает Грач. — И конечности дергаются, словно ты куда-то хочешь убежать. У нас кот иногда так делает, когда слишком глубоко засыпает. Смешной. — Обхохочешься, — осматриваю свои вымазанные в грязи штаны и решаю, что спасти их вряд ли получится. Гляжу в сторону «амбара» — на этом месте у нас отцовский сарай для инструментов. Сейчас по понятным причинам им никто не пользуется. За все время я так и не приблизился к разгадке того, что хочет мне показать подсознание. Возможно, в моем случае откровения не предусмотрены. Типа сумасшедшим родился, сумасшедшим помрешь. Но все же совершить попытку разобраться я обязан. — Слушай, я собираюсь глянуть, что в отцовском сарае. Ну… долго объяснять. — Хочешь, чтобы я был соучастником этого ужасающего преступления? — соглашается Грач. Он и прежде легко вписывался в большинство движух, какими бы безумными они не были. Возможно, это и делает его таким офигенным другом. Сарай заперт на щеколду, и я пару минут ковыряюсь с ней, пока Грач, потеряв терпение, выдергивает деревяшку. Очевидно, он не рассчитал свои силы, поскольку резко хватается за ключицу и втягивает воздух сквозь зубы. — Осторожнее, — обеспокоенно бросаю я, со скрипом отворяя дверь сарая. — Твой отец правильно на меня злится. Внутри на многочисленных полках громоздятся инструменты разной степени бесполезности. — Думаешь он о моем здоровье печется? — фыркает Грач, потирая нос, который, как и мой, щипет от пыли, витающей в воздухе. — Если бы ты мне кулаком врезал, отец бы и слова не сказал. Единственное, что его беспокоит — ты типа «нечестно» выиграл. — Не думаю, что в насилии кто-то выигрывает. — Демьян и его философские рассуждения, — иронично протягивает Грач. — О, смотри, водяра. Рядом с насмерть заржавевшей пилой в небольшом ящичке находится несколько бутылок — очевидно заначка. Мать абсолютно справедливо распекала отца за алкоголизм. Смотрю на водку, пытаясь составить сложную мысленную цепочку. Первое. Мое подсознание привело меня сюда, а у меня есть проблема — боязнь прикосновений. Я постоянно на ней циклюсь и хочу решить. Второе. Если проанализировать последние разы, когда я успешно прикасался к людям… К Никите у него дома и к Нине в заброшке. И что эти случаи объединяет. — Ну го хоть глотнем? — предлагает Грач. — Раз уж нашли сокровище. — А давай, — с энтузиазмом пью резко пахнущую прозрачную жидкость, чувствуя как она огнем заливает мои внутренности. Верно, общее звено — алкоголь. Чай с коньяком и дедовский самогон. И после них я больше не такой ущербный. Ну точнее, нужно проверить теорию. Прежде чем Грач успевает сообразить, что происходит, снова хватаю его за руку.

***

— Собираются новую школу строить, — с энтузиазмом говорит тетя, с шумом перелистывая газету. — А кто у нас сейчас глава поселка? — отзывается дядя, щедрыми шматами нарезая соленое сало. Тетя называет фамилию и рассыпается в рассуждениях о местной политике. Мы с Ульяной сидим тихо. Сестра с отсутствующим видом постукивает чайной ложкой по краю чашки, а я разглядываю цветочные узоры на старой клеенке, покрывающей стол. — Игорь, а ты что думаешь? — спрашивает дядя у отца, пихнув его локтем. Тот на фоне брата и его жены выглядит интеллектуалом и спортсменом — едва ли не в два раза худее и куда адекватнее в суждениях. — Думаю, что в этой дыре ничего не меняется, — отец оглядывает стол, откидываясь на спинку скрипучего стула. Его взгляд скользит по скромным яствам — сало, хлеб, пара солений — и задерживается на бутылке водки, стоящей в центре. Потом переводит взгляд на меня: — Демьян, как дела в школе? Математику не запускаешь? — Да отстань ты от пацана! — всплескивает руками тетя. — Ботаника из него растишь. О, сделай погромче. Телевизор — серьезно, кто до сих пор его смотрит? — взрывается аплодисментами с концерта нафталиновых песен, которые в моем глубоком детстве уже были древнее мамонтов. Ну хотя бы не новости и не реклама скрепных ценностей, которая шла до этого. Без многолетней подготовки на таких семейных посиделках не выжить. Почему-то представляю ужас на лице Антона, окажись он внезапно на подобном сборище, и меня едва не пробирает на смех. Сдерживаюсь. Сложно будет объяснить. А вот Грач, наверное, меня бы понял. Его семья тоже не отличалась продвинутыми нравами. Так что хорошо, что мать не возражает против его присутствия у нас. Вчера мы сидели в моей комнате допоздна и резались в комп, то и дело соприкасаясь локтями. Мне пришлось снова принять волшебное средство в виде стопки водки, благо отцовский запас обеспечил меня надолго. Я до сих пор не могу унять восторг от того, что в состоянии все-таки к кому-то прикасаться. И лучше сопьюсь, чем откажусь от новооберетенных бонусов. В школе я с трудом мог держать серьезную мину дольше нескольких минут. Губы сами собой растягивались в счастливую улыбку. Грач снова сидел со мной на всех уроках и практически безраздельно отдавал мне свое внимание. Нас даже выгнали с литературы за слишком громкий ржач, который, конечно же, продолжился в коридоре. Юрка и Смирнов поглядывали на нас хмуро и о чем-то шептались на последней парте, но я едва это заметил. Остальной класс отреагировал на наше перемирие нейтрально. Только одна Машка Немтырëва — девчонка с неприятно-вытянутым лицом, подошла к нашей парте в первый же день после визита к директору. — Коля, ты чего? — она в упор посмотрела на Грача. — Зачем сидишь с этим припадочным? — У тебя забыл спросить, — огрызнулся тот и оглядел класс. Его голос, полный уверенности, разнесся по комнате, отражаясь от выцветших стен. — Если у кого еще есть комментарии, держите их при себе. На этом конфронтация закончилась, и больше нас не трогали. По крайней мере пока. — Демьян, — Ульяна аккуратно берет меня за рукав. — Хорош в облаках летать, тетя попросила свиньям поесть вынести, пока мы ждем горячее. Надев резиновые сапоги, иду вслед за сестрой во двор. Тут хозяйство гораздо больше нашего — свиньи, курицы с одним ополоумевшим петухом и пара коров. Именно походы к родственникам в детстве — спонсоры моей ненависти к парному молоку. Мы с Ульяной пили эту гадость залпом, заткнув нос, до тех пор пока отец все же не сжалился и освободил нас от повинности к вящему недовольству тети. Тру нос. Пахнет деревней — смесью свежего сена, навоза и влажной земли. Свиньи уже собрались у загородки, толкая друг друга. Грязные, как черти, но хотя бы дружелюбные. Мы ставим им чан, полный каши из нарезанной ботвы, подготовленный тетей. — Как меня все это заебало! — неожиданно зло выдает Ульяна под радостное хрюканье. — Успокойся, уже можем возвращаться. Не надо же нам следить, как они… — Да при чем тут свиньи! — А что тогда? — недоуменно интересуюсь я. — Все! — Ульяна решительно сдирает с себя кожанку и швыряет в грязь, прежде чем я успеваю ее остановить. — Это была последняя капля, блять! После выпускного ноги моей больше не будет в этой сраной дыре. — Ты имеешь в виду поселок? — Именно. Оставайся тут сам, с этими ебаными взрослыми, — сестра равнодушно смотрит, как свиньи, похрюкивая, обнюхивают ее куртку, и пихает ее сапогом глубже в вонючую кучу помета. — Отец вроде не так уж… — Он только с тобой разговаривает! А мама — только со Славой! Разве ты не замечал? — Ульяна сильно впивается зубами в нижнюю губу, пытаясь удержать истерику. — Я никому не нужна, понимаешь? — Мне нужна, — возражаю я. — Слушай… — Да брось ты! Последнее время ты только и думаешь, что про своего Грача. Опять его прощаешь, хотя идиоту понятно, что он не заслуживает доверия! Больше не буду за тебя вступаться. Зачем? Чтобы меня выбрасывали под дождь, а ты даже не сообщал мне, что с тобой случилось? Ведь я совсем не волнуюсь! Горячая волна стыда прокатывается по моему лицу. Даже уши горят от того, как Ульяна меня распекает. Ничем не уступает нагоняю от матери, с той лишь разницей, что для сестры такое поведение совершенно нетипично. — Прости, я… Ты знаешь, моя болезнь… — Знаю! — рявкает сестра. — Я всю жизнь только и слышу, что про твою эту нервную шизу… ой, — она со страдальческой гримасой прижимает руку к груди и шумно выдыхает. — Что-то сердце колет. Плохой знак, очень плохой знак. — Ульяна! — Да не ори… блять. Она хватается за угол свинарника, пальцы проскальзывают, но все же цепляются за грязные деревяшки. Мне нужно ей помочь, но, не прикасаясь, это будет сложно. — Подожди буквально секунду! Возвращаюсь в дом, не беспокоясь о чистоте полов. Резко выхватываю бутылку у ошарашенного таким поворотом отца, делаю несколько больших глотков и несусь обратно — на помощь сестре. Внутри меня все горит, и не только от алгоколя.