Все бесы здесь

— Демьян, ты точно принимаешь таблетки без пропусков? — психиаторка внимательно смотрит на меня поверх очков. — Да, — приходится врать, потому что рядом сидит мама, которая точно не оценит мои эксперименты. — Есть ли проблемы со сном? — Да, небольшие. Мне тяжело засыпать. Она что-то долго печатает, а потом обращается к матери. — Любовь Викторовна, вы рассматривали возможность того, чтобы ваш сын посещал приемы в одиночку? Очень осторожная формулировка, но мама все равно недовольна. Я же в недоумении. За годы скитания по врачам привык к тому, что хотя бы один из родителей всегда со мной. — Он же еще несовершеннолетний! — мама не сдерживает эмоций, скептически воззрившись на психиаторку. Та явно ее младше, ведет меня недавно, и мама, судя по всему, собирается давить авторитетом, если ее не послушают. — Дети с пятнадцати лет могут приходить одни при согласии родителей, — объясняет она, немного смущенная напором. — Я вижу улучшения в состоянии Демьяна и считаю… — А я считаю, что этот вопрос исчерпан, — строго говорит мама. — Хорошо, не буду настаивать. Она снова печатает. Похоже, хочет спросить о личном. Я тоже бы не отказался поговорить без мамы, только не знаю, как сформулировать. «Я тут заглушаю боязнь прикосновений алкоголем, как вы думаете, смогу ли я заняться с кем-нибудь сексом, если достаточно выпью?» — Можете еще раз рассказать подробности психологической травмы, которая привела к появлению приступов? — психиаторка выбирает самый нелюбимый мамин вопрос. Видимо, раздражена из-за того, с каким пренебрежением восприняли ее идею. — На прошлом приеме мы не закончили обсуждение этой темы. Мне тоже пригодились бы подробности. Только ведь мама ничего нового не скажет. — Это обязательно повторять?.. Они с Ульяной были очень шебутные, играли то в прятки, то в догонялки, — мама вздыхает. Даже спустя столько лет воспоминание для нее явно болезненное. — Не знаю, как именно, но Демьян потерялся в лесу. Игорь едва нашел его с собаками. И когда мы уже обрадовались, что все позади, начались эти… приступы. Мама даже не думает пояснять, кто есть кто, полагая, что ее собеседница запомнила все имена. — А какие события этому предшествовали? — Мы были на воскресной службе. Я молилась, а Демьян и Ульяна болтали с другими детьми. Моя дочь и сейчас очень контактная. Демьян был такой же. Совершенно нормальный общительный ребенок, немного гиперактивный. Сейчас я точно бы не идентифицировал себя так, и тот мальчик, про которого говорит мама — не больше чем тень прошлого. Насчет брата с сестрой, впрочем, полностью согласен — они легко сходятся с окружающими. Ульяна быстро отошла от ссоры с Васей, спокойно общается с другими девчонками. Порой я вижу ее с Ниной. А бывшие друзья Славы из поселка пускают про него всякие слухи, но брату это побоку — у них с Антоном в городе целая компания. Один я из-за ссоры с Грачом чуть не вскрылся и до сих пор с ужасом вспоминаю то время. — Демьян? — вздрагиваю от оклика матери. На секунду позволил мыслям унести меня и не слышал последние пару реплик. — Мам, перестань, — слегка отстраняюсь, когда она нервно тянет поправить мне воротник. На мне светло-голубая рубашка, совершенно не стильная и плохо на мне сидящая. Обычно приходится носить ее в церковь, и вот — в больницу. Смотрю на психиаторку: — Что вы спрашивали? — Есть ли у тебя проблемы с концентрацией внимания, — она улыбается самым краешком рта. — Вопрос снимается. Остаток приема ничего интересного не происходит, мне выписывают очередной рецепт и отпускают. Направляюсь в регистратуру, мама шуршит бахилами следом. Вылизанный интерьер частной клиники не позволяет чувствовать себя уверенно. Нужно поскорее уйти, но сначала расчет в регистратуре. Достаю карту и оплачиваю прием и рецепт «деньгами отца». Родители и так слишком долго тратились на мои непроходящие приступы. По крайней мере теперь я могу делать это сам. — Подумать только — приходить одному! — громко возмущается мама, едва мы выходим на улицу. Солнечный свет бьет в глаза, а шум машин врывается в уши. — Ты еще несовершеннолетний! Кажется, для нее я всегда останусь ребенком. — Она всего лишь предложила, — стараюсь сильно не перечить, но и не соглашаться с матерью. — Мне через год восемнадцать, и тогда… — В город! Так далеко! — мама совершенно не слышит моих аргументов. — К Славе же ты меня отпускаешь, — я давно привык добираться сюда самостоятельно, даже до знакомства с Никитой. Когда брат только поступил в универ, то мы с Ульяной приезжали к нему, ведь сильно скучали, а он порой не мог выбраться в поселок. Поначалу он встречал нас на станции, а потом перестал. Я все еще не очень хорошо ориентируюсь, но в паре районов разбираюсь неплохо и, разумеется, знаю, как работает метро. — Это совсем другое дело! Тебе еще рано везде ездить в одиночку, — округляет глаза мама. Даже странно, что ее представление обо мне и реальность настолько разнятся. — Мам, Слава в восемнадцать уже из дома уехал, — чисто технически он потом вернулся, но не суть. — Я же не могу всю жизнь сидеть на твоей шее. Тоже хочу поступить в универ. — Ты уверен? Я не про учебу… не сомневаюсь, что ты поступишь. Но ты готов к самостоятельности? — она с тревогой смотрит на меня, заставляя смягчиться. Мама все же верит в мои силы. Да и в принципе есть грустная нотка в происходящем. Мы и так с ней проводим куда меньше времени, чем в моем детстве. Раньше поход к психиатру воспринимался легче лишь потому, что после мы шли в какую-нибудь кафешку поесть мороженое. Такая своеобразная традиция. — Может быть, подумаем об этом позже? Сейчас бы чего-нибудь сладкого с чаем, — прозрачно намекаю я. Тут мамино растерянное состояние наконец сменяется уверенностью. Только когда она заканчивает рассказ об очередной поездке к тетке, я снова решаю завести серьезную тему. Кафе, в которое мы обычно ходим, недорогое, однако стилизовано под богатую старину. Тут тяжелые шторы, лепнина и вензеля, креманки для мороженого и тканевые салфетки. А также дешманская потолочная плитка, поцарапанные столы и скрипучие стулья. — Мам, а ты не помнишь, где конкретно отец меня нашел? — может, хоть небольшую подсказку получить мне удастся. — Ох, — она совсем не рада, но все же отвечает: — Кажется, недалеко от реки. Помню, еще в тот год нескольких детей унесло течением, я так переживала, что… ой, не бери в голову. Что мой труп тоже заберет река, и даже бригада спасателей его не отыщет? — Здорово, что все наладилось, правда? — продолжает мама, неловко тараторя. — И ты начал нормально общаться с другими ребятами. Вы с Колей Грачевым такие хорошие друзья… Этот перевод темы мне не нравится. Она явно к чему-то клонит. Держу руки на столе, но хочется спрятать их и по-детски скрестить пальцы, молясь, чтобы она не воплотила мои страхи в реальность. Если сейчас скажет, что они с отцом Грача решили сойтись, то я за себя не отвечаю. — А из девочек тебе кто-нибудь нравится? — осторожно уточняет мама. Фух, мои страхи не оправдались, но эта тема тоже щекотливая. — Эээ… — ну разве что Нина, но мама терпеть ее не может. Это если «из девочек». — Мам, ты это к чему? — Ну, — она говорит подозрительно мягко, — мы недавно встретились в продуктовом с мамой Маши Немтыревой… Как ты смотришь на то, чтобы они с Машенькой как-нибудь к нам зашли? Немтырева — эта та дура, которая докапывалась до Грача по поводу перемирия со мной, и по совместительству новая подруга Василисы. Ульяна верно подметила, что всю их семью словно достали из фильма ужасов. На первый взгляд вроде ничего, но потом понимаешь, что если они и не маньяки-убийцы, то точно с серьезными отклонениями. — А я-то почему против должен быть? — секунду туплю, а потом до меня доходит: — Подожди, ты имеешь в виду, чтобы мы с Машкой… — на моем лице отражаются шок и отвращение. Как можно такое предлагать? Но маме-то пофиг, лишь бы со всеми хорошие отношения поддерживать. — Вы могли бы хотя бы попробовать пообщаться, — увещевает мама, не замечая моего состояния. — Нет! — я с чрезмерной силой опускаю ложку в креманку и она противно звенит на весь зал. — И речи быть не может! Вообще… почему ты сводничаешь? — У Маши тоже небольшие проблемы с социализацией, может быть нужно просто вас подтолкнуть… — Ты слышишь вообще, что говоришь? — на нас уже оборачиваются другие посетители. Меня несет: — Перевожу: «Машка такая же конченная, как ты, давайте ебитесь»! От возмущения у меня слова застревают в горле и пылает лицо. — Сын, что за слова! — закипает мама. — Чтобы я больше такого не… Я вскакиваю. — Услышишь, если будешь лезть в мою личную жизнь! — громыхаю стулом, подхватывая рюкзак. Совсем нет желания тут оставаться и до одури хочется показать, что я куда более самостоятельный, чем ей кажется. — Встретимся дома, доеду один! — Демьян! — мама тоже поднимается с места, но не успевает ничего сделать — колокольчик на двери кафешки прощально звенит, и я оказываюсь на залитой солнцем улице.

***

demidante: блять, я так охренел, не представляешь! grachIII: сочувствую, чувак ебаться с мутантихой никто не хочет demidante: чего? grachIII: ты не в курсе слухов? Юрка с Семеновым по всей школе растрепали, что ее мамаша спала со своим братом и типа так Машка и получилась demidante: что за пиздец grachIII: так что я бы даже ради спора не советовал demidante: я вышел оттуда ну всм не стал деньги докидывать grachIII: а чего так? хотя, знаешь мне ситуация с Терехиной тоже не понравилась demidante: тогда сам все понимаешь Грач замолкает, и я скучающе качаю носком конверса. Сижу на пустынной станции метро, закинув ногу на колено другой, и понятия не имею, что мне делать дальше. Когда шквал эмоций унялся, я осознал, что меня дома будет ждать нагоняй и виноват в этом только я сам. Пока ничего лучше, чем поделиться с другом, мне в голову не пришло. Телефон неожиданно снова оживает. grachIII: мне крч поговорить с тобой надо demidante: так уже разговариваем grachIII: в реале пойдем на матч завтра? я канеш в этом сезоне больше не сыграю просто посмотрим demidante: го Футбол мне по-прежнему не вкатывает, а вот увидеться с Грачом — всегда классно. Особенно после того, как этот предатель больше недели не появлялся в школе из-за болезни. Собираюсь спросить его, не сможет ли он и сегодня погулять. Так я скоротаю время до того, как мама ляжет спать, а завтра она не будет настолько злиться. По крайней мере надеюсь, что так. Но не успеваю набрать сообщение, как получаю новое. mementomorin: Демьян demidante: Никита mementomorin: Да блин, как всегда влезешь прежде чем я допишу demidante: двигай пальцами побыстрее, и все получится:) По моему лицу сама собой расплывается дурацкая улыбка, пока Никита печатает. Севшая рядом старушка окидывает меня осуждающим взглядом. Очередной поезд с грохотом захлопывает автоматические двери и уезжает прочь. mementomorin: Ты что вечером делаешь? Мне надо забрать жижу для вейпа в центре Мы могли бы встретиться demidante: о, тебе повезло я уже в городе был у врача когда приедешь? mementomorin: Чего? Как вообще такое происходит? demidante: давай быстрее, Заморин:) Договариваемся встретиться на одной из центральных станций на красной линии, мне дотуда ехать минут десять. Никита такой смешной — будто жижу нельзя купить у него на районе. Хотя Заморин — любитель охотиться за всякими редкостями, которые не найдешь в обычном магазине. Я впечатлен его коллекцией клавиатур и геймпадов. Правда, видел их только мельком — каждый раз, когда я оказываюсь у Никиты… мне как-то не до того. Так вот… Даже если ему и в самом деле нужно в центр, то мое присутствие вовсе необязательно. Может быть, так в его понимании выглядит приглашение на свидание? От этой мысли сердцебиение ускоряется. Одергиваю на себе измятую рубашку и спохватываюсь. Ну красавчик! В таком чмошном виде с Никитой мне видеться никак нельзя.

***

mementomorin: Ты где? Черт. Застряв одной рукой в очередной кофте, я разумываю, как ответить. Ходить по магазинам оказалось куда сложнее, чем я думал. Привык выбирать все онлайн, а тут ни размеров, ни ассортимента нормального. Реал такой отстойный. demidante: можешь подойти в магаз? тут недалеко от метро долго объяснять Скидываю ему адрес, все-таки справившись с тем, чтобы влезть в узкий ворот. На кого вообще этот фасон? Я не отличаюсь крупной комплекцией и то умираю от того, как водолазка стягивает мое горло. mementomorin: Ок В зеркале отражается замученный идиот с покрасневшими щеками и растрепанными выгоревшими кудрями. Хвала Господу, Слава давно разобрался, как совладать с типом волос, который у нас с ним общий. Так что благодаря уходу они хотя бы мягкие. — Демьян? — услышав голос Никиты, я в панике не знаю куда себя деть, неосторожно задеваю одну из вешалок, нагроможденных на пуфик. Гора одежды валится на пол. — Я тут, — я выглядываю из примерочной так, чтобы видно было только мое лицо. — Здорово. Помочь? — заметив меня, Никита подходит ближе. На нем облегающая рубашка в клетку — такого прекрасного сочетания черного с… чуть менее черным я еще не видел. Рукава завернуты до локтей, так что залипаю на его красивые запястья и музыкальные пальцы. — Ага, не могу выбрать шмотки, — признаюсь, повиснув на шторе. — Бери любую футболку, да погнали, — пожимает плечами Никита. — А с твоей что случилось? — Можешь подыскать что-нибудь на свой вкус? — стратегически игнорю вопрос Заморина. — Конечно. Фух. Демьян, дыши. Роюсь в рюкзаке в поисках фляжки. Там осталось буквально пара глотков, которые я выпиваю залпом, надеясь, что этого хватит. Возвращаюсь к «небольшой проблеме» в виде кучи тряпок на полу примерочной. Пытаюсь уместить все в руках, чтобы вернуть на стойку и ничего не уронить в процессе. Встречаемся с Никитой возле несчастной девушки, сортирующей все это добро. Она утомленно скользит по нам невидящим взглядом, не замечая летающих в воздухе искр. — Вот, — Заморин протягивает мне оверсайз футболку из темно-серой искусственно вытертой ткани. Белая надпись, словно сделанная баллончиком, гласит: «I wanna die». — Что еще можно было от тебя ожидать, — ухмыляюсь, забирая у него плечики. — Лучше, чем эта водолазка в облипку. — Не нравится? — к счастью, этот диалог происходит уже подальше от посторонних. Тру покрытые мурашками предплечья. — Кажется, будто с таким воротом никакого чокера не нужно, — Никита выгибает бровь. — Но если такое в твоем вкусе… Чертов Заморин. Будет ходить вокруг да около вместо того, чтобы действовать. И оборвать наконец мои сомнения. — Знаешь, что в моем вкусе? — облачившись в футболку, отодвигаю в сторону многострадальную штору. Меня хватает только на эту фразу, и хер знает, что за панч должен был следовать за ней. Мы с Никитой встречаемся глазами, и он телепатическим образом понимает, что нужно зайти в примерочную и закрыть за нами штору. Его «можно?» совпадает с моим кивком, и он осторожно обнимает меня за талию, прежде чем поцеловать. Закидываю руки ему на шею, боковым зрением отмечая, как то же самое делает моя зеркальная копия. Он касается моих губ своими, я поддаюсь, быстро теряя голову. Языки сплетаются, вкусный запах вейпа забивает ноздри. Его руки, на которые у меня какого-то дьявола фетиш, поглаживают мои бедра. — Такое приветствие мне больше по душе, — отмечаю я, задыхаясь. — Привет, — хмыкает Никита, скользнув носом по моей скуле. — Откуда мне знать было, что ты выпил? — Справедливо. Придумаю условный сигнал, — вздыхаю я. — Можешь просто на меня смотреть, у тебя все на лице написано.

***

— Сахарная вата или яблоки в карамели? — я вопросительно смотрю на Заморина. — Я не люблю сладкое, — пожимает плечами он, поправив свои темные очки. Естественно, супер крутецкие и безупречно ему идущие. Солнце уже клонится к горизонту, а днем шпарило вовсю. — Ох, ладно, — яблоки с виду просто каменные. Выбираю вату, а то еще зубы сломаю. И Никита — гнусный обманщик — тут же отщипывает себе кусочек. Я не знаю, как вышло, что поход за жижей привел нас в парк развлечений. Никита сказал, что магазин находится в закоулках дворов-колодцев и закрывается в восемь, так что еще успеем. Видимо, квест по его поиску будет усложнен нехваткой времени. Я едва заметил дорогу сюда, занятый обсуждением видеоигр и взаимными подколами, а уже прошло больше двух часов. Мне несколько раз звонила мама, так что пришлось выключить звук. Ульяна написала, что мне пиздец, Слава тоже мгновенно оказался в курсе драмы и посоветовал не усугублять. Но пока я с Никитой, мне так похер, что будет вечером. Не выгонят же из дома. — Ну, что выбираешь? Американские горки или тошниловку? — Никита чертовски стилёво сдвигает очки на кончик носа и смотрит на меня поверх них. — Хм-м-м… А может туда? — киваю в сторону медленно вращающегося колеса обозрения. Скоро закат, и должно быть классно посмотреть на город с высоты. — Давай. Вообще, если честно, не планировал, что мы тут окажемся, — Никита отщипывает еще ваты. Мне импонирует то, что при мне он теряет свою маску вечно равнодушного и холодного. Да и я сам чувствую себя живее. Сложно быть апатичнее Заморина, и во мне активируются скрытые резервы. — А я не планировал, что кое-кто будет таскать мою вату, — хмыкаю я. — Могли бы взять две. — Я же говорю — не люблю сладкое, — ухмыляется Никита. — Но если уж оно есть, то так и быть… — Он еще одолжение делает, — бурчу я. — Никакого доверия к людям. Ульяна вон тоже ворует варенье у меня из-под носа. — В большой семье не щелкай клювом, — хмыкает Никита. — Ну, так Свят говорит. Никогда не думал, что буду встр… то есть целоваться с другом брата. Разница в восемь лет всегда казалась мне непреодолимой пропастью. — А у тебя есть братья или сестры? А то ты про мою семью все знаешь, а я про твою — ничего. — Не, я единственный ребенок. Антон, Лафер и Кир, кстати, тоже. Такой у нас клуб получился. — Вы ведь познакомились на твоей работе? И дружили вчетвером? — странно, что ни Антон, ни Слава никогда не упоминали Кира. А Лафер или самого Никиту — сколько угодно. — Да. У меня был дерьмовый период, а вскоре после того как я устроился на завод, эти трое каким-то образом влезли в мою жизнь, — Никита деланно морщит нос, но при этом его тон теплеет. — И сделали ее лучше? — Да, только знать им об этом необязательно — зазнаются еще, — мы оба ухмыляемся. Может, в отношении меня у Никиты такая же политика? По крайней мере, мне приятно так думать. — А почему я до клуба не слышал ничего о Кире? — решаю спросить в лоб — Никита, кажется, расположен к откровенности. Он колеблется, но все же отвечает: — Ладно, я не думаю, что это какая-то большая тайна… Антон и Кир раньше встречались и… не очень хорошо разошлись, так что теперь не общаются. От удивления я аж приостановился. Кир? Тот самый нелюдимый чел, которого мы встретили у клуба? — Серьезно? Слава никогда об этом не упоминал. — Угадай, почему, — легко отзывается Никита. — Возможно, Свят бы предпочел, чтобы я тебе не рассказывал, но то, что мы… гуляем вместе, его явно взбесит больше. — И тебя это не пугает? — как ни странно, вместо тревоги я ощущаю азарт. Никита, похоже, готов на многое, чтобы наши отношения продолжались, и мой мозг от этого размягчается в кашу. — Помирать — так с музыкой, — парирует Заморин. Если даже он и волнуется, то не показывает этого. Я бы сейчас с удовольствием повис у него на шее, но в парке слишком людно. Мы покупаем билеты на колесо, позволяю Никите заплатить. Вообще как-то не заморачиваюсь по поводу финансов, тем более наше свидание выходит бюджетным. Если честно, то у меня уже побаливают ноги оттого, сколько километров мы намотали. Колесо не пользуется спросом, так что мы в мгновение ока оказываемся в открытой кабинке. Я с любопытством разглядываю медленно удаляющуюся землю. Никита копается в телефоне. Ну так не пойдет. — А давай забьемся… — настроение у меня хулиганское. — Слабо встать? — Ага, и вылететь отсюда, — хмыкает Никита. — Тогда поцеловаться? — выпаливаю, прежде чем успеваю передумать. — Запалят же, — качает головой Никита. До и после нас никого нет, но через одну кабинку занято. — Тогда ничего не остается, — порываюсь встать, но он успевает меня остановить и невольно заключить в объятия. — Сумасшедший, — тихо говорит Никита мне в губы, когда пересекаемся взглядами. И быстро целует. Это мимолетный чмок, но отчего-то так приятно, будто я выиграл десяток покерных партий подряд. Колесо доходит до высшей точки своего пути. Мы оба смотрим на зарождающийся закат, и он, позабыв о мерах предосторожности, позволяет улечься на свое плечо. И обнимает.

***

Поселок кажется мне другим. Или это я меняюсь? Воздух свежий, привычная разруха и отсутствие дорог не так бесит. Тут, судя по всему, не было дождя, весь вылился на нас с Замориным в городе, по дороге в магазин. Щеки вспыхивают от воспоминания о произошедшем в парадной, где мы спрятались от непогоды. Ничего выходящего за грань, просто поцелуи. Всего лишь такие головокружительные, что ноги подгибались. У почты никого — даже курящая шпана разошлась по домам. Я приехал на последней электричке, где слушал музыку и смотрел в окно, наслаждаясь одиночеством. Мама наверняка уже спит — всегда ложится не позже десяти вечера. На наших воротах до сих пор висит мой васильковый венок — уже совсем засохший. Несмотря на эту печальную картину, легкость и приятное волнение наполняют меня словно гелий воздушный шар. Не беспокоясь ни о чем, захожу во двор. Радостный Барсик, виляя хвостом, несется меня приветствовать. Невнимательно треплю его по холке, застыв в оцепенении. В кухне явно кто-то есть — свет зажжен. Может, Ульяна полуночничает? Опасливо открываю дверь и встречаюсь взглядом с братом. Одергиваю на себе «церковную» рубашку, которую мне хватило ума снова надеть. Слава сидит за столом и перед чашкой чая. Они с Ульяной играют в карты. Заметив меня, сестра вскакивает. В комнате повисает напряженное молчание. — Пойду я, наверное, спать, — она демонстративно зевает и скрывается в коридоре быстрее, чем звучат наши нестройные «спокойной ночи». — Ну рассказывай, где ты был, — Слава на самом деле может быть очень грозным. В первую очередь потому, что его не так легко обмануть, как маму. — А тебя Антон не потеряет? — боюсь сразу нарваться на грубость, но мне нужно время, чтобы сочинить легенду. Не могу рисковать Никитой. — Он в курсе, где я нахожусь. Я ведь ему сообщил, — в голосе Славы звучит гигантский намек на то, что того же нельзя сказать обо мне. — Я не ожидал, что мама заставит тебя приехать… — Да о чем ты вообще думал, когда так свалил и не отвечал на звонки и сообщения? — при намеке на то, что брат встанет на сторону мамы, во мне закипает гнев. — По-твоему, я должен все терпеть, что она ни скажет? Она пыталась меня свести с Машкой Немтыревой! — Господи, ну Демьян! Будто первый день на Земле живешь! — всплескивает руками Слава. — Пиздец сложная схема — сначала не вызываешь подозрений, а потом поступаешь как хочешь. И всегда отвечаешь на телефон! Не первый раз уже такое! Когда брат матерится и так многословен — значит задет за живое. Как и всегда в подобных ситуациях, инстинкты вопят о том, чтобы я перестал дерзить. — Я просто не хотел… — Чего? Конфликта? Ну, цель не достигнута, — Слава шумно выдыхает. — Подумай хоть об Ульяне — у нее сердце слабое. И мы оба не представляем, что думать, когда ты пропадаешь. Может, лежишь в приступе где-то в канаве. — Прости, я не хотел никого волновать, — больше мне нечего сказать. Горечь на языке из-за того, что в последнее время мы со Славой не ладим, становится только сильнее. Брат вздыхает и меняет тему. — Садись, я чай сделаю. Ты голодный? Есть борщ. В этом они с мамой совпадают — даже если все плохо, обед по расписанию. Точнее очень поздний ужин. Если бы не разборки, я бы насладился атмосферой — тиканье часов в виде бревенчатого домика, жар от огромной печки, едва уловимый аромат герани на окне. — Я сам налью, — вооружившись поварешкой, открываю кастрюлю. — Это дичь, конечно, насчет Немтыревой, — продолжает Слава уже более миролюбиво, пока возится с заварником. Потом придирчиво нюхает несколько самодельных чаев в жестяных банках. Мама часто экспериментирует с разновидностями трав. — Но кажется, она так пытается наладить отношения со всем поселком. Меня и Ульяну не получилось свести с местными, так перешла на тебя. — Ну ты встречался с Наташей, Ульяна — с Богданом… Пусть неудачно, но все же. А я даже пробовать не хочу! — запальчиво бросаю я, отвлекшись от поисков сметаны в холодильнике. — Так ты мне расскажешь, где был? — брат явно начинает что-то подозревать. — Ну… встречался кое с кем. — Мне задавать наводящие вопросы? — Слава улыбается без тени прежнего раздражения — быстро отходит. — Тебе этот «кое-кто» нравится? Да что у них с Антоном за способность добираться до истины за считанные секунды? — Может быть, — Боже, я ужасен — как целоваться и думать о нем, так пожалуйста, а принять свои чувства страшно, будто меня ножом режут. — Понятно. А ты, как считаешь, ей нравишься? То, что это не «она», даже не рассматривается. Впрочем, я недавно во всеуслышание убеждал родных в своей гетеросексуальности. — Угум, — киваю с ложкой во рту. Борщ просто великолепный. — Только не давай ложную надежду на взаимность, — предостерегает брат. А ведь он прав — я привык думать, что Никита сделан из камня. А вдруг он думает, что я с ним только из-за того, что он единственный согласился мириться с моим страхом прикосновений? — Я… постараюсь, — все мои мысли только о том, чтобы закрыться в своей комнате и открыть знакомый диалог.

***

— …потом пойдем на футбол, — продолжает перечислять сестра, когда я, наконец, продираю глаза. Чашка черного кофе творит чудеса. Мы с Никитой как всегда засиделись допоздна. Поговорить откровенно у меня смелости так и не хватило, а вот в игре повезло. — В смысле на футбол? С кем? — спрашиваю я. Слава усмехается моей несобранности, а мама слишком рада, что все дети в сборе, и ищет среди банок то самое варенье «на особый случай». Ягоды нового урожая пока мало, и мы деремся за каждую клубничину. — С Терехиной же, глухня! — Ульяна почти пихает меня в плечо, останавливаясь в сантиметрах от кожи. — С каких пор вы такие подружки? — подозрительно спрашиваю я. — Не ревнуй, братик, — Ульяна смеется, когда я швыряю в нее последней оставшейся ягодой, которую та ловит в воздухе и отправляет в рот. Слава намекающе стреляет глазами в мамину спину, но та не слышит. — Я вообще-то тоже туда иду. С Грачом, — решаю обойти опасную тему. — Если что — ты меня не знаешь, я тебя не знаю, — шутливо ухмыляется Ульяна. — Ладно, раз у вас планы, то я после завтрака домой, — решает Слава. — Ну вот, — мама бросает на него расстроенный взгляд, ставя на середину стола креманку с вареньем. Будто не знает, что Ульяне таких надо как минимум парочку. После короткого сражения ложками мне удается урвать немного лакомства. — Я думала, останешься до вечера. Мама ерошит Славе волосы, что тот, как и я, стоически терпит. — У Антона и так мало выходных, хочу с ним провести время. — Славочка, ты не думаешь, что уже хватит? — мягко спрашивает мама, а брат напрягается словно струна. — Не понимаю, о чем ты. — Ты же не будешь вечно жить во грехе с этим… — Безбожником и содомитом, да? — голос у брата безжизненный, отчего мне не по себе. Обычно он громко и уверенно отбивает все мамины подачи. Ульяна тоже настораживается — вижу краем глаза, как подобралась. — Я пойду покурю и поеду. — Слава… — Всего хорошего, мам, — брат скрывается в летней кухне так стремительно, что сомнений нет — чем-то расстроен. — Я сейчас! — мы с Ульяной говорим в унисон и вскакиваем почти одновременно. Мама машет на нас рукой — тоже переживает ведь. Слава курит на улице и смотрит на собак, которые бродят по своему загону. Отец запрещал выпускать их гулять — говорил, что постоянно должны охранять дом. Так что они всегда на свежем воздухе, но при этом далеко от свободы. — Ты чего? — Ульяна участливо кладет ладонь Славе на плечо. — Да забейте, все в порядке, — Слава неубедительно кривит рот. Мы с Ульяной переглядываемся. Умение брата блефовать зависит от его настроения. И сейчас, видимо, он в полном раздрае. — Вы с Антоном поссорились? — Ульяна не скрывает тревоги в голосе. — Расстались? — предполагаю самое худшее, хмурясь. — Ничего из этого, — Слава вздыхает. — Просто… возникла серьезная проблема, о которой я не могу вам рассказать. — Нам тебе задавать наводящие вопросы? — теперь моя очередь об этом спрашивать. — Нет, мелкие, — Слава непреклонен. — Просто не удивляйтесь, если в ближайшее время у нас не получится потусить вчетвером. — А как же семейные походы? — расстроено тянет Ульяна. — Посмотрим. Проводите меня до станции? — Слава выдавливает из себя слабую улыбку.

***

— Да куда ты бьешь! — Грач вскакивает со своего места, уже раз в пятидесятый. — Блять, Юрка! Его приятель, который для разнообразия сегодня без шапки, показывает ему средний палец прямо с поля. Судья свистит, обозначая, что штрафной пробит и игра продолжается с тем же счетом. — Ты видел? — Грач разгоряченно обращается ко мне. — Такой момент проебал! — Видел-видел. Ты меня оглушишь, — демонстративно потираю ухо. — Мать твою-ю-ю, — Грач прячет лицо в ладонях. — Нафиг мы сюда пришли вообще. Больно смотреть на это позорище. — Ты им покажешь в следующем сезоне, — пытаюсь утешить его я. Грач всегда отдавался игре полностью, даже когда уже умирал, по уши мокрый от пота. Поэтому сейчас смотреть, как команда нашей школы позорно проигрывает каким-то ноунеймам — та еще пытка для него. — Я, блять, надеюсь, — невнятно отзывается Грач, не отрывая рук от лица. Оглядываю поредевшие трибуны. Ульяна и Нина сидят довольно далеко от нас и болтают, особо не обращая внимания на матч и окружение. Весьма опрометчиво. С тревогой замечаю Богдана, который явно продвигается к сестре. — Грач, — с трудом сдерживаюсь от того, чтобы тронуть его за плечо. Он поднимает голову. — Что твой брат тут делает? — Только этого мудака тут не хватало, — Грач хмурится. — Ульяна ничего не говорила про него? Качаю головой. Вообще мне показалось, что у сестры появился новый ухажер из города. Судя по мечтательному взгляду, она частенько с ним переписывалась да еще и не могла внятно объяснить появление у нее новых понтовых наушников и колонки. Богдан едва ли смог бы позволить себе такие дорогие подарки — знаю, что его семья беднее нашей. На свои шмотки Грач частенько одалживал у меня, о чем я порой «забывал». Да подрабатывал в продуктовом, таская ящики, он не от хорошей жизни. — Может подойдем? — предлагаю невзначай. Разумеется, я верю в то, что Ульяна способна дать отпор, тем более с острой на язык Терехиной под боком. Но Славины слова насчет того, что сестра тоже много переживает, засели в голове. Только ей нельзя показывать своего беспокойства — задразнит же. — Может не стоит? — Грач наблюдает, как недовольная Ульяна поднимается с места, чтобы уйти с его братом. Терехина на секунду задерживает взгляд на нашей стороне трибун. Кажется, что смотрит прямо мне в глаза. — Матч-то еще не закончился. — Тебе ведь больно на него смотреть, — хмурюсь я и тоже встаю. — Демьян, постой, — Грач пытается перехватить меня за руку, но вовремя вспоминает, что нельзя. Мне удается быстро, не задев ничьи колени, проскользнуть к лестнице. Ульяна и Богдан далеко от стадиона не ушли и ругаются, едва отойдя от трибун. — Чего тебе еще от меня надо? Я. Не. Хочу. С тобой. Встречаться, — Ульяна тщательно чеканит слова, непреклонно сложив руки на груди. — Меня мало волнует, что ты там себе придумала… — шипит в ответ тот, грозно надвинувшись на мою сестру. — А должно, — вступаюсь я. Богдан отвлекается, чтобы смерить меня уничижающим взглядом. Возможно из-за вечно недовольной гримасы он мне кажется куда менее симпатичным, чем Грач. Те же каштановые патлы, что и у брата, только собранные в хвост. Одет в простую рубаху и поношенные джинсы, совсем не молодежный стиль. Впрочем, работает он в поселке, на пилораме, выряжаться некуда. — Припадочных не спрашивали, — цедит он. — Я только с твоей сестрой побеседовать хочу. Смотрю на Ульяну. Та пытается сделать вид, что в порядке, но в глазах отблески страха. — Она не хочет с тобой разговаривать, — слышится знакомый голос за спиной. Грач все-таки не оставил меня одного. В груди вспыхивает огонек благодарности. — О, — Богдан расплывается в нехорошей ухмылке. — Я бы на твоем месте не вмешивался, Коль. — Пошел ты, — бросает Грач и со всей силы пихает старшего брата на металлическую балку, что служит опорой трибунам. — Погнали отсюда! — а это уже нам с Ульяной. Не сговариваясь, мы стартуем прямо с места. Я в последнее время много хожу, да и в принципе хорош в беге, так что вырываюсь вперед. Травмированный Грач и сердечница Ульяна едва за мной поспевают. Несемся по разбитому пыльному асфальту, обгоняем неспешно идущих старушек. Только когда убеждаемся, что за нами никто не гонится, то останавливаемся, тяжело дыша. По случайности наш дом оказывается прямо за поворотом. — Я… щас… умру, — Ульяна обнимает березу и держится за сердце. — Да уж, — Грач потирает пластырь на ключице. — Демьян, ты монстр. — Объясните мне, что вообще творится с этим Богданом, — прошу я. — Уль, ты же с ним встречалась. — Он хороший, просто не хотел расставаться. Не отстает теперь, — жмет плечами сестра. — А ты чего? — смотрю на Грача. — Зачем его толкнул? И что значит «я бы на твоем месте не вмешивался»? — Да забей, семейные разборки. Опять дома получу. В первый раз, что ли? — тон друга легкий, но разве можно спокойно говорить о подобном? — Твой отец как на это смотрит? — осторожно уточняет Ульяна. — Он и сам может дать леща, если понадобится, — жмет плечами Грач. — А ваш… нет? Синхронно качаем головами. — Ну он же с вами не живет. Нет отца — нет проблем, — прикол выходит совсем не смешным, в воздухе повисает неловкость. Чтобы реабилитироваться, Грач делает вид, что пихает меня в плечо, филигранно избежав прикосновения в последний момент: — Мы поговорить собирались. Го на великах куда-нибудь? — Неохота до тебя переться, может пешком? Или у меня на багажнике? Грачевы живут на противоположном краю поселка, близко к речке, церкви и кладбищу. Мне тот район почему-то не нравится, то ли дело наша тихая улица возле леса, через который по живописной тропке можно прийти к озеру. В этом году я еще не купался, это Ульяна у нас экстремалка, но скоро вода прогреется и надо исправить упущение. — Ну щас. Ты не развалишься меня везти? — смеется Грач и поворачивается к Ульяне: — Может я просто твой одолжу? Верну вечером. — Ну… ладно, — без особой охоты соглашается сестра, открывая нашу калитку и шикнув поднявшимся собакам. — Любите вы, Грачевы, всем распоряжаться, словно у себя дома. Грач, не слушая ворчание, лихо опускает сидение ее велика, настраивая под себя. Я лениво чешу Барсика, пока жду его. Проверяю сообщения. Заморин пока молчит, у него период активности начинается ближе к вечеру, а вот Нина написала. rastereha: вы куда делись всей компашкой? demidante: ульяна с богданом снова поругались rastereha: и? demidante: мы свалили, чтобы не доводить до драки не знал, что вы с ульяной такие хорошие подруги rastereha: да просто к био вместе готовимся ревнуешь, что я с ней гуляю, а не с тобой? Да что они все заладили?! У меня ведь Никита е… То есть вовсе я не ревную! И вообще, мне надо как можно скорее выяснить, почему в детстве мы общались, а потом перестали. demidante: Терехина, сними корону rastereha: 😅😅😅 Назаров, разуй глаза demidante: от скромности не помрешь кстати, что ты завтра делаешь? rastereha: как же долго он держался demidante: ты уймешься уже? если не хочешь идти, то и ладно rastereha: я такого не говорила demidante: 😑😑😑 завтра в 12 около почты — Ты собакена тренируешь? — привлекает мое внимание Грач. Барсик открывает глаза, до этого безмятежно сощуренные. Показывает, что начеку. — Да он и без этого загрызть может, — большим пальцем я разглаживаю короткую блестящую шерсть у Барсика на лбу — там у него светлая отметина. — Что-то не верится. Ладно, поехали, — Грач порывистый, словно весенний ветер — не удержишь на месте. В школе еще как-то сдерживается, но лето, футбол и почти свобода от занятий быстро сорвали ему тормоза. Дорога знакомая, правда Грач с непривычки не так гоняет. Велик Ульяны с оранжевой рамой и прикрученной спереди корзиной явно его требованиям не соответствует. Температура приятная — пока что не жара, но и не холодно — но от физической активности моя футболка в два счета начинает липнуть к спине. Миновав недружелюбные центральные улицы поселка, поворачиваем на проселочную дорогу, следуя за линией электропередач. Мне удается вырваться вперед, и я собираюсь вывернуть к речке как в прошлый раз, но Грач кричит «направо!». На кладбище, что ли, собрался? — Куда? — спускаю одну ногу с педали, резко остановившись. Потные ладони соскальзывают с руля. — Кто последний — тот лох! — придурок пролетает мимо меня, выжимая из велика Ульяны максимальную скорость. Ну я ему покажу! Мы действительно едем на кладбище. В любое время года тут будто холоднее, чем в остальном поселке. Дорога превращается в размокшую грязь, хотя я не помню, когда в последний раз шел дождь. Колеса моего велика проезжают по дешевому венку из искусственных цветов. Он валяется растерезанный в месиве и уже никогда не украсит чью-то могилу. Памятники на поселковом кладбище простые и скучные — куски камня со стершимися надписями. Грач, оторвав одну руку от руля, указывает мне направление. И тут я, наконец, понимаю — мы собираемся навестить его мать. Насчет ее смерти ходят разные слухи. Слишком это странно — затоптали коровы. Но моя мама, которая в курсе всех сплетен, все же говорит, что вполне верит в произошедшее, тем более «на коровьем-то мосту!». Я там особо не хожу, он выводит на автомобильную трассу, а мне куда проще ездить на электричке. Но говорят, что стадо одного из местных ходит туда-сюда совсем без пастуха. Машины скот объехать часто не могут и, бывает, врезаются, чтобы поторопить. Животные пугаются — вот и результат. Не представляю даже, на что мать Грача была похожа, когда ее нашли. — Привет, мам, как ты тут? — Грач, спешившись, садится на шаткую скамейку возле одинокого надгробия. Затем наконец бросает пару разъяснений мне: — Ну, я давно к ней не приходил. И атмосфера тут умиротворяющая. — Ты бы хоть предупредил, взяли бы что-то, — с легким упреком произношу я. — Вон с прошлого раза сколько конфет осталось, — Грач кивает на потускневшие обертки. Он не торопится протирать памятник — ему нечем, так что он только убирает налетевшие веточки. — Глупая традиция, да? — Как и большинство, — пожимаю плечами я, не решаясь сесть рядом с ним, зато потягиваю ему пачку влажных салфеток. Грач благодарит кивком, прежде чем заняться какой-никакой, но уборкой. — Я тут подумал… — не то от могильной прохлады елового леса, не то от интонации Грача по моим рукам бегут мурашки. — Надо бы объяснить, почему я решил с тобой помириться. — Я на эмоциях тебя ударил, — развожу руками. — Прости еще раз. Видя, как он страдает без футбола, я сделал вывод, что недостаточно выразил свое раскаяние. — Да перестань извиняться, — Грач недовольно щурит глаза, даже в тени радужки напоминают по оттенку зеленый виноград. — Один пропущенный матч против нескольких месяцев, когда тебя все чморили. Я же знал, что тебе тяжело будет без меня! — Ну как-то же я выдержал, — один лишь намек на мою несамостоятельность заставляет выставить иголки. — Так с чего мнение-то сменил? Ты же все еще не справился со своей гомофобией. — У меня нет никакой… — Есть, и огромная. Ты бы себя видел, когда я упоминаю Славу или Антона! И это он не знает о моих встречах с Никитой. — Я стараюсь! Меня отец все время таскает в церковь. — Мне почему-то это не мешает. — Ой, да иди нахер! — Какие слова на могиле собственной матери. — Назаров, блять, — Грач почти рычит и сжимает кулаки. — Я специально тебя сюда притащил, чтобы поговорить спокойно, но умудряешься же вывести! Ладно, я признаю, что эти… что те, кому нравится свой пол, тоже люди. И да, мне легче было задирать тебя, чем принять свою ошибку! И не заставляй меня повторять! — И не думал, — пока он размахивал руками, край его футболки на пару мгновений задрался, демонстрируя пожелтевший синяк на животе. — У тебя дома точно все в порядке? — У бати новый виток шизы, а так все четко. — Ты правда простуду подхватил на прошлой неделе? — больше не хожу вокруг да около. — А. Ну да, — он использует против меня свою самую широкую и обаятельную улыбку. — Как твои приступы, кстати? Ага, совершенно беспалевный перевод темы. Впрочем, я его поддерживаю. Если Грач не хочет о чем-то говорить, то из него и под пытками слова не вытянешь. — Я пытаюсь выяснить, что со мной произошло в детстве. Перед тем как приступы начались. Помнишь что-нибудь? Грач пожимает плечами. — Знаешь же — в началке я был забитым, ты бы со мной не стал дружить. Ну помню, что ты был пиздец какой страшный на внешку. — Э-э-эй! — Да что? Меня почему-то пугают рыжие дети — на бесов мелких похожи. Сейчас ты посимпатичнее. — Помощи от тебя никакой, — закатываю глаза. — Пока только от приступов есть толк, ей богу. — А они у тебя настолько осмысленные? Ну тут хоть могу подсобить, — Грач намекающе хлопает себя по колену. — Ложись сюда. Спорим, что на кладбоне у тебя еще прихода не было! — И что это будет? «Мы с Грачом (не геи)»? — насмешливо приподнимаю бровь. — Головой хотя бы при падении не ударишься, — фыркает тот. — Ну не хочешь, как хо… — Уговорил, — сажусь на скамейку возле могилы его матери и, словно боясь передумать, укладываюсь к нему на колени. Меня вырубает быстро и безболезненно, только успеваю осознать, что Грач отвел волосы с моего лица, касаясь щеки. Будто щелкнули выключателем, и вокруг меня вместо захолустного кладбища готическая красота. Поднимаю голову с каменной скамейки и оглядываюсь. Контрастность выкручена на минимум, все кругом серое и коричневое, даже на деревьях нет листвы. Прямо надо мной статуя ангела с занесенным мечом. На его поясе застегнут неуместный кожаный ремень с кобурой. Вытащив револьвер, пересчитываю патроны в обойме. Шесть, как и положено. На мне удобная одежда, похожая на полевую форму агента секретной службы, дополненная кожаной портупеей. Вкладываю оружие в пустую кобуру. Чувствую себя уверенно, наверное, даже слишком в подобном месте. Каждый сантиметр кладбища дышит холодом и опасностью. Интуиция ведет меня к склепу на возвышенности, конечно же, запертому. Судя по полустертому изображению на ручке тут нужен… — Ключ с пиками! Хорошо хоть, что не с точеными, — бурчу себе под нос. На самой двери выгравировано стихотворение:

По темному кладбищу бродит Дурак,

Он ищет ответы — не там и не так,

В объятия Смерти беспечно идет

К девятому кругу, где царствует лед.

Неведомо вовсе тому дураку,

Что Дьявол уж тянет свой палец к курку,

Что Сила покинет его в тот же час,

Когда лес дремучий начнет свой рассказ.

Повешенный сумрачно ждет приговор,

Дурак же не видит угрозы в упор,

И если не знать ничего наперед

Влюбленный погибнет, и Жрица умрет.

Такая подсказка запутывает только больше. Оглядываюсь по сторонам в поисках решения, стараясь отогнать мысли о том, что именно карта Дурака попалась мне на вечере гаданий. Слава Богу, что все это чепуха и вымысел! Наверное, все дело в выделенных словах… Смерть, Дьявол… Лес еще какой-то говорящий… Собраться с мыслями мне не дает рычание. Под покровом зловещего серого тумана из разрытых могил вылезают мертвецы. Тут я начинаю паниковать, потому что патроны у револьвера мощные, однако их количество ограничено. Двери не поддаются с издевательским стуком, когда пытаюсь открыть их силой. Полчище зомби заставляет меня соображать быстрее. Перемахнув через ограду крыльца, я несусь прочь, оскальзываясь на грязи. Пока не осознаю — коварный туман скрывает лишь новую волну противников. Собравшись с духом, я расстреливаю пять патронов в самых жирных, а затем подношу ствол к виску. Зажмуриваясь, жму на курок, а прихожу в себя уже в реальности. Неосторожно скатываюсь со скамейки, ссаживая ладони и пачкая их в грязи. — Да Боже, хотел тебе доброго утра пожелать, но ты в своем репертуаре! — всплескивает руками Грач. Я хриплю, не в силах совладать с голосом. Выстрел в голову оказался неприятнее, чем мои обычные пробуждения. Мне требуется полбутылки воды и несколько конфет с могилы матери Грача, чтобы прийти в себя. Сладкое мне подсунул сам друг, заявив что краше меня только в гроб кладут и надо поднять сахар в крови.

***

Домой мы отправились неспеша, наслаждаясь теплой погодой и закатом. А у своего дома Грач резко затормозил, и я тут же понял, почему. Машины у них нет, а сейчас перед домом стоит понтовый внедорожник. Бросаю вопросительный взгляд на Грача. — Лёшка походу приехал, — сияет улыбкой тот. Порой я забывал, что братьев Грачевых трое. Раньше в поселке шутили, что они как из сказки. Только Грач такое не приветствовал, потому что тогда выходило, что он «и вовсе был дурак». Сам он брата очень любит, ведь тот привозит ништяки из города, где работает в адвокатской конторе. Долго ждать не приходится. Видимо, заметив наше присутствие из дома, на крыльцо выходит старший брат Грача. Волосы у него такие же темные, только зализаны назад, прибавляя возраста. Дорогой костюм с галстуком смотрится инородно на фоне облезлых стен дома. — Привет, Лёш! — Грач бросает велик Ульяны на дороге и мчится к брату. Тот треплет его по волосам. — Здорово, мелочь. Кто это с тобой? — кивает на меня. Наверное, не помнит, я бы тоже его не узнал. — Демьян, мой друг. И тут — готов поклясться — с лицом Алексея происходит странная метаморфоза — взгляд становится хищным, черты лица заостряются. Но длится она всего миг, Грач ведет себя как обычно, так что, может, показалось? — Назаров? — уточняет брат Грача, слегка картавя. Киваю. Светские беседы вести не очень хочется, так что я собираюсь домой. — Грач, велик-то завезти поможешь? — зову я, но тот весьма неохотно переводит взгляд на меня. — Блин, может сам? Брат раз в сто лет нас навещает! — он строит жалобные глаза. — Должен будешь, — ворчу я, но послушно слезаю и везу оба велика за руль. Лучше так, чем оставаться здесь. Еще батя их откуда-нибудь вылезет, его я со сцены у кабинета директора не видел и желанием не горю. На улицы наползает полумрак. Дорога полна ухабов, колдобин и моего растущего раздражения по отношению к лучшему другу. Немного исправляет ситуацию лишь Ульяна, которую я замечаю у почтовых ящиков. Они собраны в одном месте минутах в пяти ходьбы от нашего дома. Сестра, высунув язык, пытается совладать с заедающим замком. — Бу! — мне неведомым образом удается напугать ее, хотя «крался» я с двумя великами. — Божечки! Ты ненормальный? — она хватается за сердце. — Где Грач? — Дома, к нему брат приехал. — Кидает тебя, а ты терпишь, — снова заводит свою шарманку Ульяна. Я лишь отмахиваюсь. — Да все, без комментариев. Давай открыть помогу. Чего там пришло? Крошечный ключ никак не желает поворачиваться, я боюсь просто-напросто его сломать. — Мне тут обещали… подарок, — по тому, как она мнется, понимаю, что в деле замешан таинственный поклонник. — Ага, есть! — мне удается открыть замок, и на меня валится кипа листовок — как только поместились в ящике. И чего бы сестра ни ждала, получила явно не то. На выщербленный асфальт, словно осенние листья, планируют несколько десятков глянцевых бумажек, с одной стороны у которых пентаграмма, а с другой — изображение ухмыляющегося красноглазого Дьявола.