Возвышение

      Зеркально чистая гладь озера в лесу — синяя, как безоблачное январьское небо и такая же кристальная, как первый снег в декабре. Кустарник на берегу: что-то ярко-жёлтое, цветастое, и бесконечные ряды папоротника, уходящего за невысокие холмы у горизонта. Над широким обрывом — сосновая роща из вековых деревьев, помнящих времена Короля Артура. Когда ветер стихает, можно услышать гром — но это и не гром вовсе, это гонит свои могучие и холодные волны Атлантика на скалистые берега Англии.       Крошечный пляж у озера примыкает к трёхэтажному поместью — поросшему плющом, с высокими узкими окнами, из серо-жёлтого камня, цвета океанского песка. На другом берегу тоже поместье — точная копия первого, но для девочек. Пауль узнал это от Аластора Грюма. Тот добавил, что если Пауль проболтается кому-то, то Грюм выгонит его из Консерватории, и сотрёт память.       В их поместье, кроме Пауля и преподавателей, проживали ещё пятнадцать учеников, хотя места хватило бы на тридцать. Грюм сказал, что это в порядке вещей — способной молодёжи всегда было мало. Он произнёс это, не отрывая взгляда от окна, словно ждал кого-то с того берега. Пауль не спорит со старым мракоборцем — тринадцатилетнему мальчишке это всё равно не под силу.       Каждому — по комнате: шкаф, стол, мягкая кровать, книжная полка и пейзаж на кирпичной стене. Во всех пейзажах — одинокое дерево у воды. Но у каждого — своя тень, своё небо, своё время суток. Пауль часто задавался вопросом, кто их рисовал.       Запах пыли и сосновой смолы сопровождает Пауля везде, куда бы он не пошёл в этом здании. В самом низу — холл — пространства в нём столько, что хватило бы устроить роскошный бал. Всё уложено мрамором, выточенным радиальными узорами в обсидиане — чёрно-белая гамма плещется ровными геометрическими контурами, как волны от упавшей в воду капли. В строгих серебряных рамках с вензелями, картины, неизвестных Паулю художников, занимают все стены — серо-оранжевое марево батальных сцен; портреты мужчин и женщин с овальными лицами и слишком мелкими для людей чертами; гончие, смотрящие слишком пристально и разумно для охотничьих псов. Окна узкие, высокие — и свет через них проникает с трудом, а то, что пробивается — утопает в ставнях из чёрного дерева.       Ученики просыпаются, когда захотят. И делают — что захотят. Единственное и нерушимое условие, перед выходом из комнаты — это принять то, что обнаруживается на столе каждое утро. Иногда это оборотное зелье. Иногда карнавальная маска. Иногда и то, и другое. Записки с привычками, которые им необходимо демонстрировать целый день. Никогда не знаешь — настоящее ли перед тобой лицо человека, и не будешь этого знать, даже если кому-то взбрёдет в голову срывать маски с тех, кто их сегодня надел. Бывает, что ученикам попадается одно и тоже лицо несколько раз, иногда они видят свои предыдущие лица на ком-то другом. Пауль ещё в первый день замечает, что все они разного происхождения. Всех их отобрали из разных семей. Вечерами, они обычно сидят у камина. Играют в волшебные шахматы и карты, плюй-камни, травят байки. Они не знают имён друг друга, ведь перед каждым завтраком они обязаны вытянуть листочек с прозвищем, которые им полагается носить сегодня. Им обещают проверки с сывороткой правды, поэтому мухлевать нет смысла. Кто нарушит правило, назовёт своё настоящее имя, попытается узнать истинную личность другого ученика — вылетит.       Их тщательно обмерили перед самым прибытием, и всем выдают официальные костюмы-тройки каждое утро, которые подстраиваются под пропорции сами. Некоторым суждено примерить форму Аврората, когда длительное обучение завершится. Некоторые останутся в гражданской одежде, даже став мракоборцами.       По утрам Пауль встаёт раньше всех и идёт плавать на озеро. К чужим телам он привыкает быстро. Погода всегда пасмурная, но вода, на удивление, тёплая. Каким-то внутренним чутьём Пауль знает, что вся эта свобода — ненадолго, им просто дали немного времени расслабиться после учебного года в их школах. Он старается высыпаться. Он давно не спал так долго и так крепко.

***

       — Моё имя — сэр Чарльз Джонатан Мюррей, — представился пожилой, высокий мужчина. Глаза у него были серые, как утренний туман, и такие же непроницаемые, всегда смотревшие с чуть насмешливым и чуть презрительным выражением. Седые уже не одно десятилетие волосы — зачесаны назад. Черты лица — правильные, прямые, но уголки рта вечно опущены, отчего казалось, будто он недоволен тем, что видит.       Мюррей был одет в строгую мантию чёрного цвета, и постоянно держал руки, сложенными за спиной. И было понятно, что в этом положении он проводит почти всю свою жизнь.        — Вы, конечно, придумаете мне прозвище. — Усмехнулся он. — Чтобы вы не тратили свое время, я назову одно из них. Дирижер.       Он шагнул вперёд. На полу мягко скрипнули доски. Он сделал паузу. В зале стало слышно, как кто-то от волнения принялся тихонько покашливать.       — Само это место именуется Консерваторией. Вы будете прибывать сюда каждый год, в период каникул — летом, осенью и зимой — и проводить здесь всё свободное от вашей официальной учебы время. В конце следующего года, после зимней аттестации, для тех, кто останется в Консерватории, будет отменено правило о сокрытии настоящей личности. Тем, кто аттестацию провалят, сотрут память. Я полагаю, не надо объяснять, что любые попытки рассказать кому-то об этом месте, будут сурово караться. Теперь я хотел бы поговорить с каждым из вас лично.       Он остановил взгляд на Пауле. Позже Пауль будет вспоминать, как в этом взгляде не было ни малейшего жеста. Чарльз никогда не указывал рукой. Только глазами.        — Какое имя вы носите сегодня?        — Масло, мистер Мюррей, — смутившись ответил Пауль.        — Следуй за мной, Масло, — он повернулся кругом и повёл Пауля за собой через коридор.        — Слушаюсь, мистер Мюррей.        — Зовите меня просто Чарльз.        — Слушаюсь.       — Забудьте это «слушаюсь». Мы не в Министерстве. Возможно, вы — будущее Аврората. Мы готовим вас не в патруль, а на самый верхний этаж структуры, борющейся с тьмой. В Девятый Департамент.       Он говорил, не оборачиваясь. Ровным шагом вёл Пауля по гулкому коридору.       — Если, конечно, вы выдержите. Если нет — отправим вас так глубоко в архивы Министерства, что даже вспомнив, чему вас учили, вы будете казаться просто фантазёром. Вам не помогут ни оценки, ни связи.       Он остановился у массивной двери, положил на неё ладонь — и замок щёлкнул сам.       — Иногда я размышляю, — сказал он задумчиво, — что без этих всех выдумок Девятого и без масок, вы могли бы вырасти нормальными волшебниками.       Он чуть повернул голову.       — Но, боюсь, нормальных нам уже не нужно.       Пауль замер, не зная — спросить ли, ответить ли. Тишина затянулась.       — Поэтому забудьте это «слушаюсь», — повторил Чарльз. — Вы можете не маршировать и не семенить.              — Я… да, я постараюсь, мистер… Чарльз.        — Первое тебе задание, Масло — научись быть расслабленным. Ты ходишь и сидишь так, будто прошёл муштру в отдел Мракоборцев или стажируешься в отделе Магического Правопорядка. От тебя за милю веет, что ты будущий госслужащий. Даже превратись ты завтра в министра магии, я пойму, что это ты. Так опытные агенты себя не ведут. Если хочешь выжить в этой профессии — учись забываться. Понял?       Паулю показалось, что он — не ученик, а подопытный. Что его проверяют не вопросами, а — молчанием. Не словами, а жестами. Что его изучают не как личность, а как будущий инструмент. Он шмыгнул носом и ответил:        — Понял.

***

      Время летит быстро и беспощадно. Промежуточная летняя аттестация — шесть экзаменов. Каникулы — пять дней. Пауль решает не ехать. Он сдаёт экзамены, но ему ещё многое предстоит усвоить. Почти все остаются. Итоговые летние экзамены, снова каникулы — и Пауль снова проводит последние две недели лета в Консерватории, даже перед началом учебного года в Дурмстранге. Осенняя двухнедельная программа на Хэллуин, аттестация, затем — Рождественская, итоговая — снова аттестация.       Группа тает. Никто не знает — провалил ученик экзамены, нарушил какое-то правило или не прошёл проверку, но он просто исчезает навсегда и не появляется.       Новый курс обучения начинается сразу после окончания официального учебного года, в этот раз без предварительных перерывов и каникул.       Изгоняют тех, кто теряет сознание от перегрузки, впадает в горячку, истерику, кто в одиночестве твердит, что его зовут иначе, что у него есть мама, что он хочет домой. Изгоняют тех, кто ошибается при выборе. Кто не способен принять решение под давлением. Кто не может выучить алхимические формулы, освоить древние языки или разложить нумерологическую матрицу с первого взгляда. Тех, кто слишком полагается на палочку. Тех, кто реагирует медленно. Тех, кто боится. Тех, кто не рискует.       Пауль понимает — надо работать. До чёрных пятен в глазах, до головной боли, до онемения рук. Никто не препятствует. Можно сидеть ночами над санскритом или латынью. Можно спать по четыре часа в сутки или не спать вовсе. Это не порицается.       После зимней аттестации они прощаются всё ещё под выдуманными личинами. Но когда летом возвращаются — уже остаются собой. Правило анонимности отменено. Теперь можно смотреть друг другу в лицо и произносить имена. Теперь не требуется чужая манера речи или походка, чтобы спрятаться. Теперь маски больше не нужны.       Из шестнадцати остались шестеро.       Пауль знает: быстрая дружба — капкан. Такие знакомства чаще заканчиваются долгой враждой. Знают это и его одноклассники. Все, кто дошел до этого этапа, — достаточно умны, упорны и осторожны. Они не сближаются — они изучают. Присматриваются. Слушают.       Их проверяют. Их проверяют на уравновешенность, на выдержку, на сообразительность, на преданность. Проверяют не только Пауля. Всех проверяют. Кому улыбаются, кому — нет, с кем общаются, с кем соперничают. А если ни с кем — почему?       Они учатся. Они учатся дни и ночи. И уже не различают дней и ночей. Все несется серым колесом. Языки, нумерология — днём. Практика заклинаний, зельеваренья и трансфигурации — ночью. Дуэли один на один. Дуэли двое на двое. Дуэли один против всех. Тесты. Тесты. Тесты. И снова практические занятия. Учебные дуэли и дуэли, приближенные к реальным боям. Окклюменция. Непростительные заклятия — пока только Круцио и Империо, и пока только противодействие. Опять дуэли и опять экзамены.       Пауль всё ещё иногда вспоминает запах яблок в отцовской библиотеке, но с каждым месяцем — всё реже. И всё чаще ловит себя на том, что забывает, какое лицо носил до этого лета.

***

      Серый рассвет. Холодный ветер в лицо. Над миром встает кровавая заря. В морозной мгле над лиловыми верхушками елей выкатилось лохматое, надменное солнце. Пар валит из ртов тяжёлыми клубами. Сердце ходит в дикой пляске. В ушах шумит адреналин, как прибой, словно кровь давно ушла по другим маршрутам.       Их будущая работа требует умения — одинаково ловко догонять и скрываться. И в том, и в другом они должны быть лучшими.       Пауль чувствует себя волком. Волка кормят ноги.       Он гонит себя вперёд — сквозь еловую тьму, через зимний лес, туда, где нет ни троп, ни дорог, ни пути назад, и где нормальному человеку нет места.       Жарко. Пот заливает глаза. Волосы под шапкой сбились в мокрый тугой жгут. Куртка варится на спине. Рюкзак весит, как проклятие — тянет вниз, ломит плечи. Всё тело пропитано потом, одежда стоит колом, как из коры. Морозный воздух дерёт лёгкие. Перед глазами — оранжевые круги. Тошнота подкатывает к горлу — Пауль уже не уверен, что вылетит первым: сердце или завтрак. Мир скачет.       Слева, где-то на левом фланге, издалека прорывается долгий, хриплый вой. Он катится по снегу, цепляется за каждую кочку, раскалывается эхом о стволы.       Пауль знает этот звук. Знает и тех, кто его издаёт. Зверь в сто раз опаснее собаки, натасканного волкодава или низших чудищ. Свиреп, кровожаден, упрям, хищно умён — и в этом его угроза. Вцепившись, он не отпустит. В его взгляде нет слепой преданности пса, — там разум, расчёт, бешенная злость и намерение, которое невозможно предугадать.       Лютоволки.       Они рвут по команде, и не отпускают, даже умирая и даже умерев.       Их используют в Аврорате. В Девятом. В Консерватории. В бандах. Те, кто охотится за тварями или магами. За каждым волком стоит хозяин, иногда — хуже самой твари. На тренировках, лютоволков сдерживают заколдованные ошейники. Только запах. Только погоня. Оттого и злее этот зверь — что не может вцепиться жертве в глотку и напиться крови, а только нюхать воздух, потому и доходит до исступленной ярости. Ему ведь без разницы — настоящая это погоня или тренировка. Дирижер говорил, что иногда они срываются с ошейников.       «Зачем?» — этот вопрос бьётся в голове Пауля, как птица о стекло, но он давит его. Сейчас — не время.        — Бегом! — рявкает он, и не узнаёт собственного голоса.       У Базиля и Даниэля языки свисают, как у загнанных собак. Они хрипят, спотыкаются, морщатся — и бегут. Пауль тащит их через мелкую речушку, в заросли. Ветви хлещут по лицам, корни норовят схватить за ноги. В ботинках плещется снежно-водяная каша. Базиль стонет, но Пауль рычит на него — вперёд! Он гонит их через кусты и шиповник, пока еловая темнота не накрывает их, как саван.

***

      Лица у всех бледные, как у мертвецов. Мышцы гудят натянутыми струнами, и каждый шаг даётся усилием. Базиль и Даниэль опускаются в снег, закинув ноги на рюкзаки, не возясь с палатками — только подложив под спины спальные мешки. Базиль даже улыбается, как тогда, когда они играли в плюй-камни на крыльце. Он всегда проигрывал. И сейчас — тоже. Даниэль сдавленно ругается, черпает ладонью снег, чтобы натереть лицо.              Они запутывали следы в сосновых борах и по кромке болот, петляли через равнины, взбирались на песчаные косогоры и спускались к пляжам. И всё это время, на самом краю слуха, тянулся вой — не звук, а предчувствие, которое нельзя стряхнуть, как липкий сон.       От него сердце замирает, а в животе туго сводит, словно от ледяной воды. Стоять прямо — уже испытание. Пауль уговаривает себя, что это всего лишь наваждение, что вокруг тихо, спокойно, пусто. Что тут нет никого, кроме них троих.       Даниэль, задремав, запрокинул голову, сбил шапку на макушку. Из-под куртки медленно тянулся пар. Одиночная снежинка опустилась на распахнутую грудь и растаяла, оставляя крошечное тёмное пятно. Глаза у Пауля слипаются. Он глубоко и медленно дышит, стараясь ни о чем не думать. Если о чем-то думать, знает Пауль — это как пытаться бежать за горизонт — можно свихнуться, никогда не добежав. Поэтому он смотрит на концы своих ботинок, и ни о чем не думает.

***

      Начинаются поездки в Министерство — сначала в Отдел Магического Правопорядка, затем — в Аврорат. Их учат принимать решения так, будто они руководят работой группы или целого отдела: выдают материалы старых дел, самые первые отчеты. Они читают о совершенных давно преступлениях, о бандах, преступных организациях, жертвах и последствиях. Им дают в руки воображаемую власть и ограниченные ресурсы, просят разрабатывать стратегии и планы. Двигать фигурки по картам Лондона, Бирмингема, Манчестера. Отчитываться о принятых решениях и объяснять свою мотивацию. Против них, за плохих парней, играют настоящие мракоборцы. Иногда по одному, иногда группой. Детские юношеские лица всегда хмуры и сосредоточены в интеллектуальном напряжении. Дирижер говорит, что ему не так важна их победа в этой игре. Подросткам, пусть и способным, почти невозможно выиграть у закаленных волков Аврората. Но они все равно пытаются.       Одним тёплым июльским утром их снова привели в Министерство, распределили по Отделам, и не вернули в Консерваторию к вечеру. Работники Отделов тоже остались. Удивление сменилось азартным возбуждением. Началась настоящая работа. Может, тренировка, а, может, действительно оперативная работа — этого Пауль не знал. Его и Базиля приставили к старшим мракоборцам, и они, как молодые борзые, начали метаться меж отделами, коридорами, этажами, кабинетами, выполняя поручения. Слава Мерлину, Аврорат и Отдел Правопорядка в шаговой доступности друг от друга, иначе, решил тогда Пауль, они бы просто потерялись в бесконечных лабиринтах Министерства. Сообщения сыпались как из рога изобилия, камины полыхали зелёным пламенем так часто, что у Пауля начало рябить в глазах. В Аврорате нет окон, ни единого окошка — от тяжёлого пыльного воздуха кружилась голова. Мракоборец в огромных очках и с крючковатым длинным носом не отрываясь сидел над волшебным радио, и крутил ручку, вслушиваясь в помехи. Иногда его сосредоточенное лицо просвещалось, иногда хмурилось ещё сильнее. Он что-то писал на идеальном прямоугольнике плотной бумаги, складывал вдвое, бил печатью сверху, и отдавал суетящемуся Базилю каждый час. Тот уносился по коридорам — иногда на минуту, иногда на часы. Ни во время, ни после Базиль никогда не рассказывал, куда убегал, и кому передавал эти прямоугольнички. Что носатый там искал в эфире и кого слушал Паулю было знать запрещено.        — Эшворд!        — Я!        — Контроль первой опергруппы!        — Понял!       Пауль сдвинул синий флажок с цифрой «1» по карте Лондона — в точку, отмеченную последней запиской связного. Карта светилась. Контртрансгрессивные маяки мигали голубым. Зелёные флажки патрульных на мётлах описывали медленные дуги над Тауэром, над мостами, над улицами. Как циферблаты.       Глядя на расстановку, Пауль вдруг увидел простую и гениальную в своей структуре ловушку: кольцо синих точек сжималось вокруг маленькой красной группы, которую гнали по городу уже несколько суток. То подпуская поближе, то — отпуская. Создавая у преследуемых иллюзию выбора.       В голову Паулю почему-то пришло воспоминание о зимнем лесе и лютоволках. Как они тоже отпускают, чтобы потом схлопнуть пасть. Он тихо засмеялся.

***

      — Ты бывал когда-нибудь в Хогвартсе?       — Нет.       Кабинет был под стать хозяину — аскетично, жалюзи заперты чуть неплотно в любое время года — косые лучи солнца выхватывают танцующие в воздухе пылинки. Широкий стол, сейф, одинокий шкаф. Никаких фото семьи, друзей, флажков любимой команды, дипломов на стенах или благодарственных писем — стерильно рабочая обстановка.       Дирижёр буравит своими глазами-бойницами Пауля, но взгляда Пауль не отводит, и чуть улыбается наставнику. Дирижер улыбнулся в ответ, но глаза у него остались всё такими же стальными и непроницаемыми.       — Тем лучше. — Он вдруг стал очень серьезным. — В приближающемся учебном году ты туда отправишься.       Он медленно поднялся, подошёл к окну, не касаясь жалюзи. Говорил в полоборота.       — Твоя задача — войти в доверие к потомкам старой аристократии. Так, чтобы они видели в тебе своего. Привратника. Особое внимание — детям тех, чьи семьи были связаны с Тёмным Лордом во времена Первой войны. Малфой. Паркинсон. Крэбб. Гойл. Ты сам знаешь.              Пауза — тягучая, как жвачка. Дирижёр вернулся за стол.       — У нас есть основания полагать, что они затевают что-то новое. И у нас нет времени. Агенты нужны на других заданиях, и Департамент задействует Консерваторию.       — Я отправлюсь с началом учебного года?       — В первой неделе сентября. Там ты и останешься. До выпуска. Это официальный перевод.       Он посмотрел на Пауля внимательнее, как хирург перед разрезом.       — Ещё кое-что. Тебе предстоит пройти Распределение. Шляпа определяет факультет — по качествам студента. Но она также учитывает личное желание. Я настоятельно советую тебе захотеть на Слизерин. Как следует.       Лицо Пауля отразило неуверенность — и Дирижёр добавил, качнув головой:       — После итоговой аттестации — неделя отпуска. Пользуйся почтовыми совами, если нужно. Финансовые траты — только из личных средств. Ты сам за себя и сам по себе. Вопросы?              — Что если я не попаду в Слизерин?        — Считай, это итоговым экзаменом.       Он внезапно посмотрел на Пауля. У Дирижера жестокие глаза, без единой искорки, как удар ножа в грудь. Он использует свой взгляд внезапно и беспощадно, как холодное оружие из-за пояса в животной схватке за жизнь. Пауль не готов, но выдерживает эту дуэль. Медленно пропустив через себя воздух, Пауль спросил:        — Какие методы я могу использовать?        — Какие хочешь, пока не попадешься на горячем, и не загремишь на дисциплинарное слушание в Визенгамоте. И без непростительных заклятий и чьих-то смертей. С ними любой дурак сможет.        — Если я узнаю, кто-то из них всё ещё Пожиратель Смерти, куда мне сообщить?        — Мне. Личным письмом.        — Почему не в Аврорат?        — Потому что ты всё ещё часть Консерватории.        — Что в таком случае их ждёт?        — Азкабан.       На языке вертится вопрос. Пауль мнётся. Дирижёр цепляется за него взглядом.        — Догадываюсь, о чём ты думаешь. Почему проверкой потенциальных Пожирателей Смерти должен заниматься студент вроде тебя, а не квалифицированные мракоборцы. Почему своей шеей будешь рисковать ты, а возможные плоды твоей работы пожну я.       Пауль отвёл взгляд, смотря в сторону — именно об этом он и думал. Дирижёр отклонился чуть в бок, чтобы поймать глаза Пауля в свои.        — Потому что, во-первых, — он снова смотрит в окно, — если доказательства противозаконной деятельности бывших Пожирателей Смерти, Министру Магии предоставит Консерватория, а не Отдел Магического Правопорядка или Аврорат, Фадж вызовет на ковер руководителей этих отделов, и задаст им вопрос — почему сопляки из Консерватории могут поймать Пожирателя Смерти, а они — взрослые и опытные волшебники — нет. Последуют соответствующие выводы и решения.       Он стучит пальцем по столу, приковывая внимание Пауля.       — А, во-вторых, если всё пойдёт плохо, Организация потеряет только тебя — любопытного студента, переведенного из Дурмстранга, который случайно узнал что-то, чего ему знать не стоило, а мы все равно получим сигнал о том, что этим семьям есть, что скрывать. Если не хочешь сам рисковать своей головой, найди того, кто это сделает за тебя. В конкуренции рождаются настоящие бойцы, понял?        — Да.        — Тогда желаю тебе успехов, Пауль. И помни, что ты делаешь большое дело.       Перед тем, как уйти, Пауль бросает взгляд на стену в коридоре, где висят портреты выпускников Консерватории — это не волшебные портреты, они недвижимы и нарисованы карандашом. В полутьме коридора суровые красивые лица выглядят, как грубые наброски, не лишенные лаконичного изящества. Чёткие резкие линии, контраст — никакого компромисса. У некоторых из них нет табличек. Ни имён. Ни дат. У тех, где есть — только прозвища: Арес, Струна, Соломинка, Пересмешник, Кольцо и так далее. Он улыбается им — как будто друзьям, которых никогда не знал. И подмигивает — не столько им, сколько себе.        Пахнет пылью и железом. Камень под ногами втягивает звук, и каждый шаг кажется слишком громким. Лампы гаснут за его спиной, пока он удаляется к лестнице. Лица в рамках становятся неразличимы.

***

      Иногда, когда Паулю случалось навестить Консерваторию во снах, ему казалось, что всё это произошло не с ним. Он лежал на постели, в своей слизеринской спальне, и изучал движение водных потоков на потолке, пока мысли в его голове ворочались медленно и лениво.       Скосив взгляд на часы, Пауль решил посвятить ещё несколько минут созерцанию вод Чёрного Озера, а затем — одеваться к завтраку. Было что-то в этой бесконечной тёмной глубине умиротворяющее беспокойные мысли. Он глубоко вздохнул и встал.       Буря кончилась ещё вчера, но потолок в Большом Зале оставался пасмурным. Тяжёлые свинцовые тучи клубились над головами, когда Пауль изучал своё расписание. Учеников за столами пока ещё было не много — раннее утро.        — Не так уж и плохо, — проговорил он тихо, водя пальцем по колонкам на листе. Он отпил из кубка немного вишневого сока, и прикрыл глаза.       К нему подсел Нотт. На лице и в движениях — ни единого следа участия в ночном вертиго. Разве что мешки под глазами чуть больше нормы. Он шумно приземлился рядом с Паулем, дружески хлопнул его по плечу и улыбнулся.        — Трескаешь углеводы? — он схватил тост с тарелки Пауля, принялся энергично жевать. — Ты вчера как-то быстро пропал, а я с тобой хотел кое-что обсудить!       Он посмотрел на гриффендорку сидевшую напротив, улыбнулся ещё шире и шутливым кивком поприветствовал её:        — Bonjour mademoiselle! Позвольте отметить, что сегодня вы не менее очаровательны, чем вчера!       Та закатила глаза, одним глотком допила свой сок, бросила на них раздраженный взгляд — и, вспорхнув, ушла. Нотт состроил грустное лицо, но глаза у него смеялись.        — Я что-то не так сказал, как думаешь? — рассеяно протянул он.        — Придумай что-нибудь оригинальнее заезженных фраз, и может быть — она скажет тебе однажды — доброе утро. Или нет.       Теодор фыркнул.        — Ладно! Первым делом — квиддич, а недотроги-девушки — потом! — он стащил второй тост с тарелки Пауля.       «Чёрт возьми, Нотт, найди себе свою порцию!», — раздраженно подумал он.        — Сегодня будут отборочные после полудня. Приходи. Если ты летал в команде с Крамом, значит в воздухе ты держаться умеешь.        — Я был в дублирующем составе. Не в основе, — равнодушно ответил он. — И с чего ты решил, что я хочу пробоваться в сборную?       Нотт, не задумываясь, ткнул куском тоста на руки собеседника, где между большим и указательным пальцами и на ладонях бугрились мозоли, и стертая кожа.        — Это, мой дорогой друг, маркер горячо больного игрой человека. Ты летал без перчаток, и летал много. Оборванца, который не может позволить себе перчатки, ты мне не напоминаешь, а, значит, что-то такое случилось с твоими, что ты не мог ими пользоваться, но всё равно летал так, что стёр себе руки о древко. Я знаю, потому что сам такой же.       Пауль удивился наблюдательности слизеринца, но виду старался не подовать, всё так же сосредоточенно жуя завтрак. Примерно так всё и было, с той лишь разницей, что летал он не для того, чтобы потренироваться в бросках квоффла.        — Если ты, конечно, не стёр себе руки каким-то другим способом… — вальяжно добавил Тео, описывая остатком тоста круг в воздухе.       Пауль нахмурился на мгновение, но всё же посмотрел в веселое лицо Нотта спокойным ровным взглядом, стараясь определить, что именно стояло за его фразами. Теодор глаз не отводил.        — Нет. Я летал.       Нотт абсолютно развеселился.        — Рыбак рыбака. Я обратил на это внимание ещё в поезде. — Он улыбнулся одним уголком рта, и стёр крошки с лица, и вдруг посерьезнел. — Буду ждать тебя в четыре на поле. Не опаздывай.

***

      Пауль не опоздал.       В три пятьдесят восемь он стоял на стадионе, переодетый в спортивную форму и с метлой модели Чистомёт-9. Все, кто пришёл пробоваться в команду пользовались полупрофессиональными или вовсе любительскими мётлами старых моделей — других в инвентаре Хогвартса просто не было, либо же потенциальные игроки не могли позволить себе дорогие профессиональные модели. Старый же состав Слизеринской сборной стоял чуть в стороне, отдельной группой, и каждый держал наполированную Нимбус-2004. Пауль почти что с завистью глядел на чёрное лакированное древко и армированную каким-то блестящим металлом раму. Почему каждому новичку не давали пробоваться на этих мётлах Пауль так и не понял. На противоположной половине поля отбор проводили гриффиндорцы, и мётлы там у всех были одинаковые.       Трибуны занимали несколько группок зрителей — Пауль задрал голову вверх, стараясь рассмотреть — кто сидит там, но с такого расстояния разве увидишь?       Теодор о чём-то спорил с Драко. Малфой скривил губы в усмешке, и отвечал что-то колкое. Двое верзил загонщиков, стоящих за ним, скалились. Нотт выдал резкое, ухмылка на лице Драко потускнела, он сощурился. Загонщики насупились. Что-то ядовитое соскользнуло с губ Драко — короткое, как укол. Нотт сделал шаг назад, поднимая руки и делая безразличное выражение лица, будто ему надоело доказывать что-то очевидное. Он развернулся, и пошёл к новичкам.        — Спасибо, что пришли! — кивнул он всем. Голос ровный. — Начнём с простого. Хочу посмотреть, как вы держитесь в воздухе.       Он оседлал свою Нимбус, и толкнулся ногами от земли. Метла плавно поплыла вверх, быстро набирая высоту. Новички последовали за Ноттом. Пауль решил не играться в спиральный подъём, а пошёл вверх свечой, резко выровнявшись уже рядом с Тео. На этой высоте солнце показалось из-за горизонта, ярко осветив лицо Пауля и окрасив вершины холмов далеко на юге в нежно-розовый цвет, неожиданно сделав их похожими на праздничный торт с кремом, в то время как впадины между ними заполнили черные как чернила тени. Нотт одобрительно кивнул и глянул вниз, поджидая остальных игроков.        — Что, не любишь, долгих виражей?        — Не вижу в этом смысла прямо сейчас.        — Ладно, артист! — Тео азартно улыбнулся, и оглядел остальных. — Пять кругов по полю!       И рванул на какой-то совершенно сумасшедшей скорости по воздуху. Пауль наклонил корпус вперёд, опустил древко на доли градуса ниже нуля,, и погнался за Ноттом. Маленькая хитрость, что не раз его выручала: в наборе скорости гравитация — союзник, особенно если соперник быстрее.       Они рассекали поле, сначала разминаясь, демонстрируя базовые финты и виражи. Тео проверял — на реакцию, пластичность, управление. Когда Нотт удовлетворил своё любопытство в этом плане, он подозвал с земли загонщиков, чтобы потренировать тройки охотников и потенциального ловца.       Вот тут началось действительно то, что в квиддиче принято называть «собачей свалкой».       Для Крэбба и Гойла, похоже не было разницы между игрой и тренировкой, и они остервенело лупили бладжеры, посылая их в игроков. Тео приходилось даже пару раз прикрикивать на них, чтобы умерить пыл, но те успокаивались всего на минуту или две.              Пауль проклял всё на свете, увернувшись от бладжера, просвистевшего у самого уха, и заложил крутой вираж влево. Почему-то последние несколько минут загонщики уделяли ему особое внимание, и посылали стальные шары в него, чаще, чем в остальных. В ушах свистело, мышцы горели. Пауль выкручивал древко в разные стороны, уводя метлу то вверх, то вбок, стараясь скорректировать свой полёт, но на каждый его маневр бладжер отвечала своим, все время скользя следом. Чистомёту отчаянно не хватало скорости. На земле улюлюкал старый состав сборной.       Почти в ту же секунду Паулю пришлось совершить головокружительный манёвр вправо и вверх, чтобы не столкнуться в воздухе с таким же бедолагой, за которым следовал второй бладжер. Пауль развернулся и, по широкой дуге, ушёл вниз. Бладжер со свистом рассекал воздух следом. На последних метрах виража, он резко направил метлу, уходя почти вертикально, и вытянул её уже у самой земли. Бладжер с громким гулом протаранил землю, вспахивая поле. Глина и трава взлетели фонтаном. Поле вспороло, как от артиллерийского снаряда. Сквозь шум ветра в ушах, Пауль услышал, как на трибунах кто-то зааплодировал.       Они тренировали броски по воротам — сначала в пустые, просто на меткость, с разных дистанций. Потом с вратарём, потом — с одним загонщиком, потом — и это был сущий кошмар — с обоими! Двое новичков отправились в больничное крыло раньше окончания отбора. Нотт выжимал из потенциальной замены все возможные максимумы.Несколько игроков показали себя с неожиданно сильной стороны, и с некоторыми из них взаимодействие на поле оказалось почти интуитивным — как будто они уже играли вместе. В какой-то момент он поймал себя на том, что наслаждается — на самом деле, по-настоящему. Он чувствовал лёгкость, азарт, будто снова оказался дома. Голы, распасовки, резкие манёвры, уловленные на грани инстинкта — всё это было не хуже, чем в Дурмстранге. И если бы ему предложили остаться в воздухе ещё час или два — он бы не отказался.       Но Тео дал команду спуститься. Настало время посмотреть, на что способен старый состав.       Пауль и сам, отмечал про себя, что с удовольствием посмотрит на то, как себя проявят новые Нимбусы. Но его ждал резкий и не самый приятный контраст. Загонщики не показывали и половины того рвения, которое демонстрировали с новичками. Вратарь играл лениво. Ловец и вовсе просто накручивал круги по полю, разводя руками — ну, нет снитча, что тут поделаешь? Нотт сначала сохранял хладнокровие, затем — стал срываться на командирский тон и резкие выражения. Загонщики и вратарь качали головами — почти час с новичками, ты уже и так нас видел в деле! Охотники хмурились — никакого интереса, когда защита такая вялая. Теодор разразился гневной, долгой тирадой и вернул всех на землю.       Игроки спускались, не спеша. Позы — демонстративно расслабленные. Метлы — перекинуты через плечо. Малфой, как всегда, сохранял ледяное выражение лица — ровное, чуть приподнятое подбородком, с лёгкой тенью снисхождения. Он не сказал ни слова, но Паулю показалось, что именно это молчание и было самой громкой репликой на поле за весь день.       Тео подошёл к новичкам — хмурый, злой, раздраженный. Охрипшим голосом он сказал:        — Подходите по одному. Будем голосовать.       Пауль едва сдержался от целой кучи удивлённых вопросов. Ни в одной ещё команде, которую он знал, за нового игрока не голосовал весь старый состав. В этом попросту не было никакого смысла — кто же уступит своё место кому-то другому?        Тео уже отошёл к основной команде, которая тем временем вальяжно раскинулась на траве, будто речь шла вовсе не об отборе, а о послеобеденной беседе в саду. Кто-то лежал на спине, кто-то жевал яблоко, кто-то подпирал щеку, лениво щурясь на поле.       С трибун спустились болельщики — почти все Слизеринцы, и остановились неподалеку, но так, чтобы слышать, кого отберут, а кого — нет.       Первой вызвали гибкую маленькую пятикурсницу. Она сыграла достойно, пусть и не ярко: надёжно, умно, без провалов. На охотника или запасного ловца — сгодилась бы. Но её отмели сразу.       — Девчонка в нашей команде? — с театральным ужасом протянул Малфой. — Ну уж нет. Мы же не гриффиндорцы.       Загонщики заржали. Кто-то даже подхватил — «девчонка на метле — быть беде». Пауль покосился на Тео. Тот молчал, хмурился, но голосовал за. Его поддержал один из охотников — кажется, Ургхарт. Но ни одна кандидатура не прошла. Ни одна.       Игроки подходили один за другим. Новички, напряжённые и вымотанные, поодиночке выходили перед сборной. Каждый раз — короткий шепот, голосование, насмешка, качание головой, «не то».       Настала очередь Пауля. Его подозвали к команде.       Драко оглядел его без спешки, будто видел впервые. Его форма была безупречно чиста, движения — выверены. Вокруг сразу стало тише. Даже загонщики, только что что-то обсуждавшие, осеклись.       — Эшворд, — негромко начал Малфой. Голос мягкий, почти дружелюбный. — Ты всё-таки подумал над нашим разговором?       Он сделал небольшую паузу. Затем — с лёгкой полуулыбкой:       — Хочешь попасть в команду? Правила у меня простые.       Некоторые из игроков переглянулись. Ургхарт, стоявший чуть в стороне, замер, будто оценивая направление ветра. Теодор нахмурился. Даже вратарь, до этого ковырявшийся в кармане, поднял глаза.       Пауль чуть склонил голову набок. В груди у него стучало — не от страха, нет. От понимания. Он знал эти игры. Знал слишком хорошо, чтобы обмануться.       Слова Малфоя звучали черезчур вежливо. Слишком пусто.       Он не говорил о сборной.       — Зависит от игры, — спокойно сказал Пауль, не отводя взгляда. — Чужие правила мне не подходят.       Он сказал это тоном, будто отвечал на приглашение на шахматный турнир. Но в воздухе повисло напряжение, как перед первой каплей дождя в жаркий августовский день.       Драко молчал, улыбаясь чуть шире. Потом шагнул ближе — и заговорил тише, чтобы слышал только Пауль.       — Жаль. В некоторых играх проигравшие не получают второго шанса.       Он выпрямился, хлестнул Пауля холодным взглядом — как лезвие, проверяющее на излом.       — А победители забирают всё.       — Да, — кивнул Пауль. — Только победителем становятся после драки.       Малфой не ответил. Только смотрел — долго, пристально, холодно. Пауль держал его взгляд. Его учили держать взгляд. Ни улыбки, ни вызова. Через пару секунд Драко отступил, всё так же бесстрастно.       — Что ж… — Малфой сделал паузу, как будто взвешивал что-то. — Тогда, боюсь, в сборную ты не проходишь.              Он не повысил голос. Но сказал это так, чтобы слышали все — и команда, и другие слизеринцы поодаль.       — Удачи в следующем году, Эшворд.       — Не торопи финальный свисток, Драко.       Малфой усмехнулся. Секунда — и он уже развернулся, потеряв всякий интерес к Паулю, жестом подзывая Крэбба и Гойла. Те послушно шли за ним. Вейзи фыркнул — будто хотел что-то сказать, но замер под взглядом Тео. Ургхарт медленно перевёл глаза с Малфоя на Пауля — и чуть заметно качнул головой, будто бы оценивая оба выступления.       Теодор подошел ближе.       — Тебе бы в дуэлянты, — пробормотал он. — Или в актёры.       — Спасибо, — коротко ответил Пауль. — Но я уже нашёл своё призвание.       Он оглянулся. За его спиной — поле. Тренировка окончена.

***

      Чувства тяжёлой горечи, злости или обиды не захватили Пауля. Ускользнула лишь одна возможность из многих — и то временно. Но лёгкий осадок остался: он летал чисто, забивал точно, и уж точно не хуже половины тех, кто остался на поле. Его оценили не по игре, а по чьей-то воле. Страх перед старостой? Не сегодня. Может, зря. Но если прижмёт — он решит это так, как учили в Консерватории.       Он шёл от поля, погруженный в свои мысли, когда неожиданно с ним поравнялась Дафна. Она держала руки в карманах лёгкого осеннего пальто, изящный шарфик был повязан вокруг тонкой шеи так, чтобы создавать ощущение легкой небрежности. На лице у неё появилась дружелюбная полуулыбка, но глаза оставались отрешенными.        — Неудача?        Пауль попробовал понять — слышал ли он в её голосе насмешку. Он пожал плечами.        — Не оставляю надежд, даже после окончательного решения, если уж быть откровенным.        — А-а! — Протянула она, шагая рядом, и улыбнулась. — Честный оптимист! Редкость на нашем факультете.        — Реалист. — Хмыкнул в ответ Пауль. — Летал я чисто, бросал хорошо.        — Видимо, недостаточно чисто и хорошо, — сказала она, чуть задрав подбородок. Золотистые волосы струились по плечам, как водопад.        — Не заметил тебя на воротах, какое из колец ты держала? — саркастично поинтересовался Пауль.        Она нарочито обиженно вздохнула.        — Я создаю впечатление дикарки, готовой носиться по стадиону с квоффлом? Что, неужели я так похожа на этих неотесанных гриффиндорок? Это оскорбительно.        — Ты хотела поупражняться в сарказме и иронии, или просто поболтать о том, как я провалил отборочные и какое впечатление ты производишь?       Дафна фыркнула.        — Какой ты колючий и недружелюбный. Ни капли джентельмена… Как тебя там?        — Пауль. А тебя?       Она рассмеялась.        — Мисс Гринграсс. Но для тебя — просто Дафна. И ты действительно летал неплохо. И не только летал.       Пауль посмотрел на неё, стараясь отыскать в синих глазах, хоть какой-то намёк на насмешку, но девушка смотрела вполне дружелюбно. Дружелюбная слизеринка — вот так история — он почти засмеляся собственным мыслям. Он благодарно кивнул головой.        — У меня ощущение, что ты не это хотела сказать.        — Оно тебя не подводит, — она вдруг остановилась, посмотрев прямо в глаза Паулю. Было в ней что-то такое, будто она связала шнурки его ботинок, пока он считал ворон, и всё ждала, когда же он свалится лицом в грязь. — У меня к тебе небольшое предложение.        — Да? — протянул Пауль. — Что за предложение?        — Видишь ли, — она снова принялась идти по дороге, предварительно осмотревшись по сторонам и убедившись, что никого рядом нет. — Ты обратил внимание, что отбор игроков происходил не совсем с принятием во внимание мнения Тео?       Пауль несколько шагов следовал за ней, затем нагнал, и посмотрел на её профиль. Она задумчиво устремляла взгляд куда-то вперёд, будто бы за горизонт.       — Я пока не знаю всех ваших тонкостей, — признал он. — Но да. Обычно капитан что-то решает. А тут…       — Обычно — да, — кивнула она. — Но не у нас. Не на Слизерине. Когда Драко был на втором курсе, его отец, Люциус, сделал щедрый вклад в сборную. Так его сын стал ловцом. Предыдущий капитан — Флинт — отлично знал, чьи мешки с золотом надо замечать.       Она говорила сдержанно, будто пересказывала древний учебник по анатомии коррупции.       — Загонщики — тупые верзилы. Ловец — папенькин сынок, который действительно включается в игру только если против него летает Поттер. Один из охотников — Вейзи — слепой тролль, а вратарь… лучше промолчу. Ургхарт — хорош. Тео — тоже. Но вдвоём они не вытянут команду. Мы не выиграли ни одного кубка с тех пор, как Малфой в сборной. А с новыми мётлами, когда у всех равные шансы… — она качнула головой. — Нас ждёт разгром.       — И факультетские соревнования тоже проигрываются?       — Уже который год.       — Тогда вопрос: как в команду попал Тео? С Малфоем у них, вроде, не дружба.        Дафна хитро посмотрела на него.        — О! Здесь Малфой поступил довольно интересно. В прошлом году Драко получил значок старосты факультета, и метил на место капитана сборной. Как ты знаешь, капитанский значок и значок старосты дают одинаковые привилегии. Иными словами, он хотел попытаться вырвать звание школьного старосты.        — Но капитаном стал Нотт.        — Именно. После того, как мы проиграли очередной сезон, Тео при всем факультете очень сильно разругался с Малфоем. Он заявил, что, будь он капитаном, победа точно досталась бы нам. Драко этим воспользовался, и вышел из борьбы за капитанскую должность, отдав её Тео. Был, конечно, другой претендент — Эван — идеальный вариант, но его даже в команду не взяли.        — Почти все игроки — выдвиженцы Драко, — задумчиво сказал Пауль.       Девушка удовлетворенно кивнула.        — К тому же, он староста, а старосты имеют право снимать очки с учеников за нарушение школьных правил. Он может, и он будет влиять на то, как играет сборная факультета, чтобы унизить Тео. Каким бы умелым игроком или капитаном он не был — они не станут слушать его, пока в команде Малфой, и пока он имеет авторитет.       Пауль коснулся подбородка, обдумывая. Дафна не торопила его, просто ждала, пока он сделает выводы сам, и делала вид, будто наблюдает за тем, как живописно сентябрьское небо окрашивается в оранжево-красное марево и мягкие пористые облака уплывают за горизонт.       — Он сольёт игру, чтобы выставить Нотта идиотом, — наконец сказал Пауль. — И тогда факультет сам выживет капитана. Но если все знают, кто действительно собирает команду — зачем ему это?       Дафна принялась накручивать кончик шарфа на палец и немного замедлила шаг.        — Ты прав, — легко согласилась Дафна. — За Драко стоит авторитет его фамилии. Он богат, не глуп, амбициозен и достаточно талантлив, чтобы иметь среди факультетских немало прихвостней. Паркинсон — его тень, тоже староста. К тому же, это мы — слизеринцы — знаем, как обстоят дела у нас, а вот ученики из других Домов воспринимают ситуацию через призму собственного опыта. Проигрывает команда — значит, капитан ничтожество. С этой репутацией долго не продержишься. Тео придётся уйти.        — И тогда капитаном станет Малфой.        — Именно.        — Но что если сборная продолжит проигрывать?        — О, это будет совсем не важно. — Дафна чуть усмехнулась, как будто забавлялась его наивностью. — Зная Тео, он будет упираться чуть ли не до конца сезона, а когда уйдёт, и его место займёт Драко, тот сможет свалить все на него. Ему будет достаточно выиграть последние одну-две игры в качестве капитана, и тогда он получит звание старосты к седьмому курсу.       Пауль сделал вид, что поправляет манжету, скрывая короткий взгляд в сторону — отмечал, насколько уверенно она держится в этой версии событий.        — А тебе какое дело до того, что Малфой получит или нет? — поинтересовался он.        — У меня есть личный интерес, — ответила Дафна. — И своё виденье устройства факультета, и школы. Кроме того, Министерство — это власть, а корни Министерства идут в Хогвартс. Старосты часто выбивают себе укромные места в Департаментах, удачные стажировки, и очень быстро двигаются по карьерной лестнице. Я не хочу дарить такую прекрасную возможность Малфою.        — Допустим, — Пауль медленно кивнул, будто разрешая ей продолжить. — И что же ты предлагаешь?        — Слизерин должен проиграть следующий матч. С очень разгромным счетом.       Пауль нервно рассмеялся.        — И в чем же отличие твоего плана от плана Драко?        — В том, кто станет виноватым. — Голос её был почти ласковым. — Малфой и его дуболомы. Так, чтобы сомнений не осталось ни у нас, ни у других домов. Его отец всегда на трибунах. Такого позора он не проглотит. Если Драко сам не уйдёт — Люциус вытащит его оттуда за уши.        — Двух зайцев одним выстрелом. Выбить его из сборной и лишить авторитета, — Пауль почесал подбородок и бросил быстрый взгляд на Дафну. Она была опасно умна, умнее, чем он ожидал от избалованной дочери богатых родителей.        — Это твои слова, не мои, — она благосклонно кивнула и улыбнулась. — Мы сможем перетрясти состав сборной. А потом возьмёмся за то, чтобы лишить Драко и значка старосты. К концу учебного года, мы раздавим его, как клопа.        — Мы?        — Ты же хочешь играть? Вылетит Малфой, а с ним и его прихвостни — и появятся места. Все в выигрыше.        — Я сомневаюсь, что я единственный, кто хочет играть, но ты обратилась именно ко мне?        — А с чего ты взял, что только к тебе? — она повернулась к нему и игриво подмигнула. — Может быть только к тебе, а, может, и нет. Это в общем-то к делу мало относится. Я просто предлагаю тебе помочь мне, и получить с этого дивиденды. Ты же новый человек на факультете. Нужно уметь выбирать себе друзей. Врагов ведь ты уже себе нажил, — она улыбнулась, и провела ладонью по волосам.       Они подошли к воротам замка. Дафна повернулась к Паулю, и золотистые локоны заплясали в воздухе, ловя солнечных зайчиков. Взгляд холодных синих глаз определённо ей не шёл — подумал Пауль.       Решение он принял ещё до того, как она спросила.        — Я могу на тебя рассчитывать, Пауль Эшфорд? — она протянула ему тонкую кисть для рукопожатия. Пауль поймал её маленькую ладошку своей ладонью. Её рука была тёплой, сухой, уверенной. Не дрогнула. Он пожал её — с той же уверенностью. И отпустил первым.        — Да.