Тарас

вас сведёт то ли бог, то ли меткий купидон,

это будет похоже на яркую вспышку,

в сердце что-то ёкнет: «да, это он»,

и тут ты поймёшь, почему с другими не вышло.

у него будет заразительный смех и простое имя,

ты поймёшь, что тебя незримо к нему влечёт.

однажды его глаза встретятся с твоими,

и у вашей истории начнётся отсчёт.

Анна Захарова

      Смешной такой был, мосластый, с торчащими треугольниками ушами, серый в пятнышко, не мохнатый, не гладкий, скорее куцый, нос влажный, кожаный и холодный. Рома присел на корточки, раскинул руки нешироко, приглашая, попробовал посвистеть. Пёс дёрнул ушами, незадачливо повилял колечком хвоста и подбежал — не близко, не далеко, вначале так настороженно обнюхал Рому.       — Хороший ты мой, — сказал тот. — Голодный, наверно, — и достал из кармана котлету, выложил её на раскрытой ладони. Он где-то читал, что так выказывают доверие к животному: жест дружелюбия — «мы с тобой одной крови». Пёс принюхался и будто всей мордою улыбнулся, схватил пастью котлету, жадно проглотил за секунду, почти не жуя, лизнул широко всё ещё раскрытую для него ладонь.       — Поиграем? — предложил Рома и погладил пса по голове. Тот утробно, предупреждающе зарычал, клацнул в воздухе пастью. — Не кусайся, — строго сказал Рома. — Я не причиню тебе зла, — он бросил палку, и пёс побежал.       Рома был счастлив, он с детства мечтал о собаке, причём именно о такой вот — дворовой, безродной, смешной, не вислоухой, игривой. Но мама всегда говорила: «Не хватало ещё! Блохи, чумка, лишай, бешенство и, кстати, у меня аллергия. На собак в частности и на всех животных вообще. Мне достаточно за вами с отцом убирать...» А Ромка хотел, так хотел!       Пёс весело бегал за палкой, подпрыгивал, переворачивался в снегу, напрыгивал иногда Ромке на ноги, оставляя следы грязных лап на голубых джинсах.       — Пойдёшь со мной, да? — улыбаясь, трепал Рома пса и чувствовал солнце в груди. Вот его он и ждал так долго, так терпеливо. Именно этого вот серого в пятнах, дворового, не породистого, подозрительно злого и, конечно же, забияку, но преданного, вот сразу же верного и такого смешного.       — Назову тебя Лютик, — сказал Ромка и... вдруг проснулся. Сел в постели. Сон был такой настоящий, что он даже взглянул на ладонь — а не жирная ли она после котлеты и жадных слюней. Ладони были сухие, а сознание — острым. Это он, что ли, так Лютого проецирует?! Стыдоба. Или... Нет, не думал он так о Тарасе. Уж точно не как о приблудившемся псе, которого можно привадить котлеткой. Так что же? Какое значение у подобных видений? Рома был в меру чувствителен к подобным вещам — не то чтобы загонялся, но с оказией верил, пытался понять что к чему, что пытается ему сказать его разум? Может, это желание приручить? Приручить Лютого?! Да с чего бы?.. В груди как-то подозрительно жгло, щекотало ещё не оформившимся и дразнящим, плавно перетекающим из обрывков мыслей и ощущений в зыбкое и таинственное — в сомнение.       Рома привычно поискал глазами в постели кота. Но его не было. «Вот предатель», — со смехом подумал Ромка, догадываясь, где и с кем теперь спит его Бах. «Подлый, неблагодарный комок рыжей шерсти», — мстительно фыркнул Рома, вставая. На часах было девять утра, в горле немного першило, но вчера он после своего нагого забега превентивно принял лекарство и по идее не должен был разболеться. Рома набрал сообщение маме. Он обещал ей зайти сегодня на завтрак, рассказать о вчерашних успехах, да и вообще повидаться. Идти было недалеко — родители жили буквально в соседнем доме, так что Рома решил даже кофе не пить, а быстро умыться и позавтракать полноценно уже там — у мамы.       Она обещала блины. Рома их обожал. Тонкие и широкие. Сам он даже никогда не пытался сделать такие. Как-то рискнул, хотел романтично побаловать Фила, но вышли в лучшем случае оладушки, и то — только название. Начадил, перемазался, одна часть подгорела, другая, наоборот, оказалась сырой, про форму лучше вообще не вспоминать. Вместо романтики и красивого завтрака по итогу — одна нервотрёпка, сгоревшая сковородка и язвительные шуточки Фила. Он вообще его редко хвалил. Точнее, в принципе кого-то и что-то хвалил очень редко, а если и да, то зачастую через губу. Дескать, валидация такого рода расслабляет и не даёт развиваться. Но Рома, если уж быть откровенным, всегда думал, что таким образом Фил просто набивал себе цену, придавал значимости своим словам. Мол, если уж похвалил, то всё — можно смело и счастливо помирать! Чсвшник!       Мысли о Филе внезапно испортили настроение. Сразу вспомнился клуб, вечер, тот его наглый взгляд. И сотни других вечеров, взглядов и клубов. Тысячи подозрений. И одно-единственное, в какой-то момент ставшее постоянным — унижение. Только сейчас Рома вдруг с поразительной лёгкостью осознал и признал без внутренних отговорок, что Филипп его систематически унижал. Вроде это называлось газлайтинг?! Вот очень похоже на то, что именно в таких отношениях Рома и состоял всё это время. И даже не думал об этом, не подозревал. Рома посмотрел в зеркало и позволил себе пару минут насладиться принятой ролью жертвы. Выходит, что Фил сделал ему одолжение. Отпустил. Не бросил, нет. Именно отпустил. Рома натянул белый свитер и решил вот так вот, в конце января, неожиданно, без подводов и долгих изнуряющих самокопаний, что он больше никому не позволит с собой так обращаться! Он достоин любви! Как бы рекламно и клишированно это всё ни звучало. Достоин честности! Достоин здоровых, искренних, уважительных отношений. Он уже взрослый мужчина. А мужчине не до́лжно быть чьей-то половой тряпкой. Удобной такой мягкой тряпочкой...       — Радар, ты проснулся? — услышал Ромка окрик Тараса из кухни. — Я яичницу жарю, ты будешь? — и Рома вдруг так пожалел, что успел договориться с мамой вчера и что не сможет попробовать яичницы Лютика и позавтракать с ним.       Тарас стоял у плиты в семейниках в тонкую синюю полосу и футболке. Чайник кипел, глазунья сочно вздыблялась белком.       — Доброе утро, — вошёл Рома и мазнул взглядом по худым длинным ногам, которые казались ещё более худыми из-за огромных трусов парусами.       — Ты уходишь? — спросил Тарас, обернувшись и заметив, что Рома полностью одет и причёсан.       — Я к маме. Вчера ещё договорился. А потом мне надо в РНБ, — ответил тот.       — РНБ? — настороженно изогнул бровь Тарас.       — Российская национальная библиотека, — пояснил Рома. — Надо книги сдать. Я задержал уже, и приглядеть кое-что на будущее. Есть такие, которые не выдают, и надо записываться, чтоб получить в зале доступ на конспектацию.       — А есть там интересные? Простые. Ну, знаешь... — Тарас присыпал глазунью укропом и выключил чайник. — Как Лондон или Агата Кристи. Интересные, в общем.       Рома поочерёдно испытал два разных чувства. Первое — удивление. Лютик читал книги! Художественную литературу. Популяризированную, но весьма неплохую. А второе — стыд. Стыд из-за того, что подумал вот первое. В конце концов, почему бы Тарасу не читать книги? Почему бы ему не знать классиков английской литературы? Потому что он из детдома и дворник? «Белая кость, Рома, да?» — сам себя отругал очень нелестно Рома и улыбнулся Тарасу.       — Там разные книги. Но если ты что-то хочешь, я могу просто взять у мамы. У неё полный шкаф. Предпочтения? — спросил он с интересом.       — Ну без розовых соплей – точно, и без драконов, и всякого тухляка, — ответил Тарас, и Рома так и представил, как передаёт такое описание маме, которая всю жизнь преподаёт литературу в университете искусств, но, к слову, наверняка справилась бы и с такой неоднозначной задачей.       — Ты надолго? — спросил Тарас, перекладывая яичницу на тарелку и усаживаясь за стол.       — До вечера, — пожал плечами Рома. — А, и вот ещё что, — вспомнил он результат своих вчерашних размышлений. — Я решил, что разумней всего нам с тобой будет делить пополам бюджет на провизию. Ну, на самое основное-расхожее. А всякое мелкое по желанию будем докупать каждый своё. Хорошо? — и Рома достал бумажник, отсчитал три тысячи и положил их на стол. — Моя доля на эту неделю, раз уж ты говорил, что хочешь закупать сам. — Рома внимательно, настороженно наблюдал за реакцией Лютика, готовый мгновенно ретироваться и предложить выбор и варианты.       — Хорошо, — спокойно кивнул тот, уплетая яичницу. — Я тоже выйду сегодня, хочу поискать на районе работу, может, есть что в округе, поспрашиваю. И шорты куплю, а то в джинсах жарко, а в трусах как-то... — он поднял взгляд, и в них читалась усмешка и немой вопрос: «Я тебя не смущаю?»       — Да нормально всё, — рассмеялся Рома, не преминув опустить глаза на голени Лютика, покрытые светлыми волосами, и на его аккуратные ступни с очень высоким подъёмом. — Тогда до вечера, — крикнул Рома уже из прихожей. — Созвонимся. Ключи не забудь.       Рома пошёл до дома родителей пешком. Машину вообще решил не брать — до РНБ потом можно и на трамвае доехать. По дороге зашёл в цветочный, купил маме букет хризантем. Он старался почти каждый раз приходить к ней с цветами. Было приятно, что мама всегда удивлялась и теплела глазами: «Спасибо, сынок».       Яркие жёлтые хризантемы, упакованные от ветра в два слоя бумаги, сумка через плечо с книгами и бутылка воды. Снова снег, видимо, потеплело немного, хотя и не мягкий лепкий снежок, а опять словно мелкое серебро с неба. День ясный и солнечный, и Роме хотелось всем улыбаться. Лёгкий трепет в груди чуть-чуть лихорадил, тянул на лицо беспричинную эту улыбку, возбуждённо вибрировал мелкой приятной дрожью. С чего бы? Ничего вроде не произошло. Ну, карьерный рывок — да. Но грело как-то иначе. Не о том было это разлившееся во всём теле тепло и томленье.       У мамы пахло, как и было обещано, блинчиками. А ещё родительским домом. Тем особым, необъяснимым, но враз узнаваемым родным ароматом, очень хитросложенным из прошлого, настоящего и неизменного здесь стабильного будущего. Родительский дом — и Роме снова двенадцать!       — Ну а шарф где? — с укором сказала сразу же мама. — Спасибо, сынок, — это уже про цветы. – Отец, пока выходной, к тёте Тусе поехал, совсем она старенькая у нас стала, не видит вообще ничего. А потом в банк, так что мы с тобой сегодня одни.       Рома вальяжно расселся на синем кухонном диване, посмотрел блок рекламы по телику, пока мама заканчивала сервировать стол, и чувствовал чудесный покой в сердце и голод — пахло тестом, начинкой из фарша, сметанкой — аппетит проснулся мгновенно. Мелькнула дурацкая мысль попросить маму с собой положить в контейнер пару блинков, чтоб Тарас тоже попробовал дома, но Ромка подумал, что это как-то нелепо вести себя словно квочка.       — Ну, рассказывай, что там вчера. Хвалили? Ругали? — мама села напротив и стала смотреть, как Ромка ест. Рома жевал блины, запивал их какао и рассказывал очень подробно и с удовольствием о презентации, о том, как всё прошло, о спорах и заступничестве начпроекта. — Он молодец у вас. Стоит за всех, — одобрила мама. — И когда теперь ты в столицу?       — На следующей же неделе, наверно. Полечу знакомиться с коллективом. Дня на два. Но график, как всегда, гибкий. В основном ничего не поменяется — как был дома, так и останусь.       — Это хорошо. Меньше стресса, меньше бактерий, — серьёзно закивала мама. Рома в детстве часто болел, чуть что — сразу сопли и кашель, и так неделя через неделю. Вырос — окреп, но мать по старинке всегда волновалась о каждом сквозняке, чихе и замёрзших ногах. — Мы с отцом за Бахом присмотрим, — сказала она. — Если, конечно, он нас подпустит, — рассмеялась. — Пока ты в Москве, буду заходить кормить-убирать.       — Не надо, — отмахнулся Рома. — Он не один будет, — и осёкся. Но тут же подумал: а что, собственно, ему тут скрывать? — У меня сейчас друг живёт, — вкрадчиво добавил он.       — Опять Фил? — не скрывая неудовольствия, спросила мама. Тут надо заметить, что ориентация Ромы не была ни секретом, ни шоком в своё время — родители Ромы были ярые либералы, противники всех запретов, табу и гонений, и в силу своих опыта и убеждений не видели никогда в предпочтениях сына не то что беды, а вообще ничего вопиющего. Ну гей — и гей. «Главное — предохраняйся, — сказал отец тогда. — Это самое важное. И не жди, что все будут принимать тебя таким, как ты есть. Бояться, конечно, не стоит — прятаться и стесняться. Но и выпячивать личное тоже не рекомендую. Хотя, тебе жить...» Вот такой тогда был разговор, случившийся лет в семнадцать. Увлечениями сына родители Ромы впоследствии не очень интересовались, не спрашивали, разумно предполагая, что если наметится что-то серьёзное-важное, он сообщит. Так и вышло. Когда Фил метеором влетел в его сердце, затмил собой всё, Рома тут же сказал маме, что он влюблён и, видимо, навсегда! Мама тогда пожала плечами, дескать, посмотрим. Фил знакомиться отказался. В итоге родители и Филипп так и не повстречались, но кое-что друг о друге, конечно же, знали и сделали выводы. Мама чутко седьмым знанием знала, что Фил «чёрт какой-то!» Так и говорила: «Твой Филипп — чёрт из табакерки, посмотришь, и видно — его волнует только он сам». Рома спорил тогда с мамой до ссор, до скандалов, но... сердце матери видит всегда ясно и глубоко.       — Нет, мам, — поморщился Рома. — С Филом точно всё.       — Хвала небесам, — иронично воздела мама руки вверх и рассмеялась. — Вот уж засранец был, ты уж прости.       — Я тут встретил старого друга, и он у меня пока поживёт, — сказал Рома, пропустив замечание мамы о Филе, с которым он теперь был всецело согласен.       — Что за друг? Почему у тебя? — с умеренным любопытством спросила мама.       — Может, ты помнишь, — обмакивая блинчик в сметану, ответил Рома. — Тарас Лютиков. Он учился со мной в одном классе. Приходил к нам и к бабушке часто. Мы много общались...       — Как не помнить, — уверенно и уже с интересом ответила мама. — Помню, помню. Тощий такой, хулиган и оборванец. Его ещё в колонию потом определили.       — В специнтернат, — поправил её, чуть напрягаясь, Рома.       — Это одно и то же, Ромаш, — отмахнулась мама. – Колония, только для несовершеннолетних, — уверенно резюмировала она. — Никто тогда не удивился. Семейка-то та ещё. Один краше другого.       — А что там было? Ты знаешь? — навострил уши Ромка. По рассказам Тараса он помнил и понял, что тот не знал ничего о судьбе своих близких, после того, как его отправили в интернат. Может, что-то сейчас прояснится. — Мам, расскажи, — попросил он. Не для себя. Он точно не чувствовал ни толики праздного любопытства, если честно, вообще мысленно почти не касаясь горькой судьбы Лютика, предпочитая видеть и знать его настоящего, или того — детского. Но не Лютого из интерната, не Лютого, который, судя по всему, прошёл через ад, пока он, Ромка, выбирал себе новые кроссы, а после – специальность. И все заботы его были — не провалить контрольную, сдать ЕГЭ, а самая сильная боль — это прививка и первое серьёзное удаление зуба с последующей установкой брекетов на два года. Ох, он считал это чистым мучением!.. И Лютик — с ожогами на ладонях, с серповидными шрамами на плече и боку, и ещё много где — Рома мельком заметил — мелкие возле рёбер, крупный, жуткий возле бедра, средний у щиколотки, и даже знать не хотелось, от чего они, от кого, почему.       — Ну, а что там рассказывать, сына, — вздохнула мама и задумчиво протёрла ладонью стол, будто от крошек. — Тарас этот твой мелкий был очень, худой, как скелет, вечно голодный и неопрятный. Как волчонок. И повадки такие же. Матерился, курил, от него половина учителей воем выла. За тобой всё таскался. Мы с отцом тогда сильно переживали...       — Это я помню, — недовольно заметил Рома, опять вспоминая про «белую кость» и опять ощущая стыд до тошноты.       — Отвадить его, вроде бы, получилось, хотя всё равно он тут шастал по двору и везде. Вечно один, без присмотра до ночи, без шапки, без смысла...       — Мам, ну он не по своей же воле так вот шастал, — перебил маму Ромка, ему было больно за Лютика, за того мелкого и за нынешнего, ведь теперь-то он знал... Много знал, и сердце его противилось каждому несправедливому слову, пусть даже от мамы, пусть даже она по незнанию — всё равно.       — Не по своей, понимаю, — выдохнула мама. — Но что сделаешь.       — А потом? Родители его что? — спросил главное Рома.       — А что родители? Ничего, — пожала мама плечами почти равнодушно. — Пили. Всё время. Отца-то его я и не знаю почти, так, пару раз... А её видела часто. Серенькая такая, невзрачная. Вначале, помню, в цветочном сидела, потом лестницы мыла. И всё за мужем ходила, таскала его на себе. Есть такие, знаешь, вот всё нипочём. Не надо ни дома, ни работы, ни сына, а вот только ширинку...       — Мам! — ошарашено вспыхнул Рома, отродясь не слышавший такого от мамы.       — Ну, а что, сын?.. Ты взрослый, — хмыкнула та. — И пила с ним в итоге. Так и спилась. Обычное дело. Пропили всё. И квартиру. И всё, что было, — она передёрнула нервно плечами. — Как не встречу на улице или в магазине, спрошу: «Как Тарас?» А она: «Нет Тараса, сидит». Вот и все разговоры. Какая там мать? Потом и пропали куда-то. Квартиру не то продали, не то ещё что-то там у них было, но живут там давно уже другие люди, а этих и след простыл. Ни их, ни Тараса не видно, не слышно было всё это время. Да и яблоко от яблоньки поди...       — Нет, мам, — резко сказал Рома. — Тарас совсем не такой! Он не пьёт вообще. Много работает. Он очень хороший.       Мама глянула на Рому с изумлением и вдруг так характерно приложила ладонь к сердцу.       — Ром, ты что? — даже отпрянула она. — Ты и он... — она не договорила, но Рома и так понял.       — Нет, Тарас не такой, — сухо ответил он. — Ему сейчас просто жить негде. Сама же сказала, квартира — тю-тю.       — Так а сам-то он что говорит? Где родители-то в итоге? Если умерли, так ему как сироте полагалось жильё, — строго сказала мама с совершенно очевидной неприязнью в голосе.       — Я не знаю, — честно сказал Рома. — Да и сам он не знает. Ничего о своих не знает совсем. Бросили они его.       — Эх-х-х... — мама вздохнула, поджала губы, её мимика была так схожа с Роминой. — Жалко его. Жалко, конечно. Пропащий, — посетовала она и подняла быстрый взгляд. — Только, Ром... Ты осторожней, сынок. Не твоего круга он...       — Всё, мам, прекрати! — дёрнулся Рома. — Я уж давай сам решу, кто там моего, кто не моего. Тарас — мой друг. Всегда был и остался. И он ни в чём не виноват и совсем не заслужил такого к себе отношения.       — Невиноватых не забирают в колонию, — сердито выдала мама.       — В интернат! — не выдержал Ромка. — И за него совсем некому было вступиться, бороться! Он никому был не нужен! Неужели ты не понимаешь? Он же маленький был совсем!       — Дурная кровь возраста не имеет, — отчеканила мама.       — Всё, не хочу больше об этом говорить, — отрезал Рома. — Спасибо, что рассказала. И за блины, — он старательно улыбнулся, понимая отчасти мамино беспокойство и не желая с ней спорить, но точно зная, что не потерпит упрёков в сторону Лютика.       — Да на здоровье, сынок, — тоже смягчилась мама. — Я тревожусь о тебе просто, ты уж прости. Чужой человек в доме. Мало ли что?..       — Он не чужой, — твёрдо сказал Рома, и мама не стала ничего возражать, но тревога, конечно, осталась. Кому, как не ей, было знать, видеть своего сына насквозь. Этот свет в глазах, эти мягкие буквы в словах: «Тарас», «друг», «хороший». Всё было так очевидно. Даст бог, только ей. Пусть Тарас правда будет, как Рома сказал, «не такой». Пусть сам Рома не признает в себе же эту искру. Вот уж лучше пусть Фил или вообще кто угодно, но только не этот волчонок бездомный.       Рома ехал в трамвае до РНБ в полном смятении. Очевидные намёки мамы, её неодобрение, её мнение о Тарасе. Тяжко. Опять несправедливо. Опять неуместно. Она решила, что между ними что-то есть... Нелепость. Такой парень, как Лютик, даже имея гомосексуальный опыт, что, кстати, было для Ромы до сих пор феерическим фактом, но даже при условии этого, такой, как Тарас, точно воспринимает подобное как эксперимент, как что-то, лишённое значимости — ну было и было в силу стечения обстоятельств. Тарас точно не стал бы встречаться с мужчиной, вступать в отношения, он точно не думает о себе как о гее, скорее всего, вообще не задумывался об этом. Бисексуал — да. Возможно. И то с поправкой на нашпигованное подростковыми гормонами и тестостероном замкнутое пространство. А ещё мама подкинула интересную мысль, факт, о котором сам Рома почему-то не думал. Ведь и правда, если родители Лютика умерли, что очень возможно, то ему полагалось государственное жильё. Ведь предоставляют детдомовским что-то. Рома решил, что надо узнать об этом получше. Прощупать. Почему сам Тарас не задался этим вопросом? Впрочем, тоже понятно. Что такой парень знает о жизни вообще? Выйдя из детского дома один в никуда. Кто мог ему подсказать? Помочь?       Рома сам помнил, как, съехав из родительского гнезда, он долго учился всяким простым бытовым мудростям. Оплачивать счета, снимать показания счётчиков и прочей взрослой лабуде. Да даже просто на каком режиме лучше стирать — и то пришлось узнавать путем проб и ошибок. Всё это приходит с опытом, но вначале должен же кто-то показать и объяснить. У Ромы всегда были рядом родители и друзья. У Тараса не было никого. Что он мог знать? Куда обратиться? Как бороться за свое место под солнцем при нулевых вводных, и когда всем на тебя наплевать? Песчинка в пустыне. Один из миллионов. Рома знал, что это глупо, но против воли всё равно примерял на себя жизнь Тараса. Что бы он делал, останься вот так — без поддержки, без денег, без дома? Сам по себе. Куда вот идти? Чем заняться? Куда склонить голову? И, думая так, он восхищался Тарасом. Его силой воли, решениями, смелостью, самостоятельностью, и ещё тем, что, несмотря ни на что, тот не стал сволочью или преступником, вором, наркошей. Нет, он честно карабкался в жизни, делал что мог, как мог и не сдавался, не опускал рук, не терял человеческое лицо. Рома уважал Лютика. И жалел. Странная смесь. Ещё никто не вызывал в нём таких двойственных чувств.       Рома сдал книги, записался на нужные ему экземпляры, посидел немного в читальном зале. Тишина, шелест страниц, мягкий свет. Рома дрёмно листал книгу, скорее для вида, и думал, думал о Лютике, о его судьбе, о том, как видела его мама, каким помнила и как сказала: «пропащий». Всё внутри Ромы противилось такому. Разве что от слова «про́пасть». Бездонная глубина. Глаз. Выцветше-синих. Иногда яростных, иногда злых, а порою теплеющих, редко смешливых. Но чаще, словно замершие синички — тревожные, быстрые и пронзительные под опереньем крыльев-ресниц.       Рома вернулся домой в начале шестого, на улице уже было темно, по ощущениям снова сильно похолодало. Прихожая встретила его тишиной. Потом выбежал Бах — хвост трубой, деловой, сел в коридоре, посмотрел на Рому без интереса и, развернувшись, ушёл.       — Ну точно предатель! — рассмеялся Рома, поняв этот финт как то, что ждал Бах не его, а, видимо, Лютика.       Но того не было. На секунду у Ромы иррационально тревожно кольнуло в груди. Он поспешно разулся и прямо в куртке прошёл в комнату посмотреть на месте ли вещи Тараса. Сумка стояла, как и была, возле дивана, там же – ноут, и на стуле лежала аккуратно сложенная тельняшка. Именно ей почему-то Ромка обрадовался больше всего, даже подошёл и потрогал — мягкая, в катышках и в шерсти Баха, видно, тот спал на ней всё это время. Рома подумал и написал Тарасу сообщение: «Я уже дома. Ты где? Скоро будешь?» Но даже спустя полтора часа, когда Рома уже умылся, переоделся, поел, сообщение его всё ещё висело в непрочитанных у Тараса. Поводов для беспокойства Рома не находил, но... беспокоился. Холодно. Рано темнеет. Из-за этого кажется, что на улице небезопасно. Хотя бред, разумеется. Он сам же только пришёл. Чтоб отвлечься, Рома стал переписываться с друзьями, но то и дело поглядывал на вкладку с Тарасом. Ещё час, два — ничего. Решил позвонить. Гудки и ничего. И так раза четыре. Теперь уже Рома стал тревожиться не на шутку. Что там Тарас говорил? Поищет работу здесь где-то. Где? Ну не к Палычу же он пошёл. Исключено. А потом хотел шорты купить. Ближайший торговый центр был в четырёх остановках. Куда делся? Почему не берёт трубку? Беспокойство всё нарастало и достигло почти своего апогея в половине десятого, когда в двери послышался поворот ключа. Ромка выбежал в коридор, чуть не споткнувшись о летящего в ту же сторону Баха.       — Привет, — улыбнулся Тарас, весь с мороза румяный, припорошенный снегом, пахнущий только что скуренной сигаретой и с пакетами в обеих руках.       — Ты где был? — выпалил Ромка.       — Ты батя мой, что ли? — свёл брови Тарас и поставил пакеты на пол. Рома осёкся и уже легче добавил:       — Я волновался. Холодно, поздно, и ты не отвечал на звонки.       — Пф-ф-ф... — выдохнул Лютик. — Чего волноваться? Я — взрослый мужик, что со мной будет?       Рома хотел возразить, что по теории вероятности — что угодно! Но промолчал, понимая, как это всё странно и глупо. Чего это он, действительно, так взвинтился?       — Работал я, — раздеваясь, сказал Лютик. — Поэтому и не ответил. А потом в магаз ходил, — он достал из кармана деньги, ровно три тысячи. — Не пригодились, — отдал он деньги Роме, и тот тут же нахмурился.       — Я думал, мы договорились, — сказал он. — Пополам.       — Это в счёт предыдущих дней и твоих трат, — рассмеялся Лютик. — Отложи пока, понадобится — я скажу.       Ромка понял, что спорить сейчас бесполезно, да и сил не было, видимо, чёртова гордость вперёд самого Тараса появилась на свет.       Тарас прошёл в кухню, начал разбирать пакеты. Рома заметил, что руки у него очень красные, мёрзлые, кожа сухая и воспалённая.       — Ты замёрз? — спросил он.       — Есть немного, — кивнул Лютик. — Я тут в «Бристоле» помог пару машин разгрузить, — рассказывал он. — У них грузчика не было, вот я и подоспел. Подкалымил малость. Жаль, на постоянку нельзя — у них без доков не берут. Но продавщица сказала, если что, позвонит. Это тут рядом, быстро подскочу. Я пойду погреюсь, лады? Поставь, чайник, пожалуйста, — и он скрылся в ванной, а Рома обалдело стоял и переваривал, и смотрел на неразобранные пакеты: целая куча продуктов, самых обычных, но всего понемногу — разумно. Молочка и крупы, мясо и яйца, пельмени и чай, сахар, сладости. Тарас закупился по полной. В пакете лежал ещё сверток, судя по надписи — из спорт-магазина. «Шорты», — догадался Ромка и улыбнулся: видимо, теперь он часто будет видеть Лютиковы худые ноги.       Из душа послышался кашель. Рома насторожился. Кашель сухой, неприятный.       — Ты есть будешь? — крикнул Рома Лютику через дверь ванной. — Могу пельмени сварить.       — Не надо, — крикнул в ответ тот. — Я выйду, сделаю себе кашу.       Рома пожал плечами. Кашу так кашу. Сам он крупы не очень любил, разве что рис, а все эти манки-овсянки — такое себе угощение.       Тарас грелся-мылся долго и всё время кашлял. Вышел в одном полотенце — Рома опять посмотрел на шрамы, татухи. В этот раз разглядел лучше: на спине, на правой лопатке, летящая птица, на плече — чёрт с трезубцем, на груди — череп, чуть ниже — вензеля с чёрной розой в шипах, ещё ниже — какие-то треугольники один в другом и будто стрелки часов. Хаотично, красиво и капельку агрессивно, но Тарасу вне всякого сомнения это всё было к лицу. Он пошёл одеваться, а Рома словно завис, потом вспомнил про кашу, достал из пакета овсянку и молоко, и всё это под стремительный рёв-бой сердца. То ли из-за необоснованных предположений мамы, то ли из-за отсутствия секса, но Рома поймал себя на том, что только что посмотрел на Тараса как на того, к кому хотелось бы прикоснуться не как к другу. Потрогать. Чувственно дотронуться до страшного шрама. Коснуться рисунков на теле и острого кадыка... М-да-а-а... Надо было срочно с кем-нибудь переспать, подумал Рома и решил, что сегодня же, не откладывая, напишет одному своему несостоявшемуся ухажёру. А то того и гляди спалится. Увидит вот так опять невзначай, мельком и спалится. Члену ведь не прикажешь особо. Он не разбирает, друг там это или не друг. Надо вставать или не надо.       Тарас вышел в кухню в новых шортах — черных, коротких, и всё в той же футболке с надписью «Не сегодня».       — А ты как сходил? — спросил он Рому, начав варить себе кашу и то и дело подкашливая.       — Отлично, — ответил Рома, вглядываясь в Тараса и всё больше подозревая, что тот простудился. — Я тебе книгу от мамы принёс, — вспомнил он. — «Граф Монте-Кристо». Кстати, мама моя тебя хорошо помнит, — добавил он осторожно, ещё не решив, стоит ли говорить остальное Тарасу, ведь по сути он ничего нового не узнал, так чего бередить?       — Я читал, — улыбнулся Тарас. Шорты на нём сидели отменно, плотный нейлон красиво подчёркивал ягодицы, крепкие, небольшие, узкие. Ноги казались ещё длиннее, чем были. Роме определённо нравился этот вид.       — Я спросил у мамы, не знает ли она что-нибудь про твоих, — всё-таки сказал Рома.       — И как? — обернулся Тарас, и в глазах мелькнула тревога и интерес, может, даже надежда.       — Увы, — дёрнул плечом Ромка.       — Да похуй, — вернулся к помешиванию каши Тарас. — Скорее всего... — он не договорил и с силой постучал ложкой по краю ковша. — В пизду! — шикнул он и выключил газ. Рома видел, что Тарас злится. Оно и понятно... неизвестность пугает и раздражает, а тут ещё и неизвестность, замешанная на равнодушии. И непонятно, что хуже: думать, что родители живы и бросили тебя на произвол судьбы или что умерли, и ты теперь точно совсем один в этом мире. Рома жестоко подумал, что лучше, наверно, второе.       Тарас съел свою кашу, выпил две кружки чая и устало откинулся на спинку стула.       — Чёт мне как-то хреново, — признался он, и Рома по-деловому подошёл ближе и дотронулся до его лба. Лоб был горячий.       — У тебя точно температура, — сказал Рома. — Знобит?       — Вроде того, — согласился Тарас. — Я пойду лягу, — встал он из-за стола и пошёл в комнату, стал разбирать постель и вдруг рявкнул так, что Ромка чуть кружку не выронил из руки. — Ах ты сволота-сука! Бах, блядь-пиздец, твою мать, обоссал весь диван!       Рома вскочил и, подойдя, тоже увидел большую, расползшуюся уже в середине дивана пахучую лужу-пятно. Не в первый раз, увы, Бах делает эту пакость.       — Вот мудила! — свирепо дёрнулся Лютик в сторону Баха, а тот невозмутимо и безнаказанно упал на бок и стал издевательски дёргать хвостом. — Не будь ты такой паскудой красивой, получил бы за ссанину под пузо, — рыкнул на него Лютый.       — Бельё в стирку, — рассуждал Рома. — А диван я замою, но надо будет после просушки опять нести подушки в химчистку.       — Ладно, я на полу тогда лягу, — устало сел Тарас на ковёр и прислонился к стене.       — Ещё не хватало, — снимая испачканное бельё и бросая его в кучу, фыркнул Рома. — У меня ляжешь. Ты и так дохлый.       — Да норм всё, не парься, Радуля. У тебя спальник есть? — отмахнулся Тарас.       — Нет у меня никакого спальника, и ты спишь в кровати. И выпьешь таблетку, — строго отчеканил Ромка и, важно перешагнув через ноги Тараса, понёс описанное Бахом бельё в ванную.       — Не кипишуй, я нормально посплю на ковре. И одеяло почти не задело, — противился Лютик.       Рома не слушал. Достал аптечку. Колдрекс. Градусник. Пшикалка от кашля и согревающая мазь. Развёл порошок. Тарас что-то там всё ещё возмущался и материл Баха.       — Пей, — протянул ему лекарство Рома. — И температуру измерь.       Тарас нехотя, но послушно выпил шипучку со вкусом химозной смороды и засунул под мышку градусник.       — Тридцать восемь и семь, — спустя пару минут сообщил он, и Рома полез за шерстяными носками, кинул их в Лютика и демонстративно пошёл менять бельё и у себя в комнате. Свежие простыни, наволочки, одеяло и плед.       — Ты куда это? — остановил он Тараса, крадущегося в сторону лоджии.       — Покурить, — через кашель ответил тот.       — И не думай, — преградил ему путь Рома. — Ложись-ка давай, — подтолкнул он несильно Тараса к кровати. — Я тебе сейчас молока тёплого сделаю с мёдом. От кашля очень хорошо помогает.       Тарас скривился, растерянно покрутил между пальцев красную прозрачную зажигалку, отложил её на подоконник и лёг в постель, устало выдохнул, потянулся, укрылся лёгким, но тёплым одеялом.       — Вот и лежи, — одобрительно кивнул Рома.       — Это всё из-за мяса, — приподнялся удобнее на взбитой подушке Тарас.       — Чего? — вскинул бровь Рома и протянул ему баночку с душистой согревающей мазью.       — Много стал жрать мяса с тобой и посыпался. Сразу всё заболело, — взял Тарас банку. — Это что? — покрутил он её перед глазами.       — Ты совсем дремучий? — прыснул Ромка. — Мясо причём? Грудь намажь хорошенько, — кивнул он на банку.       — А при том, — задумчиво сунул Тарас пальцы в пахучую мазь и осторожно стал наносить её себе на грудь. Рома отвёл взгляд. Соски эти... Блядский боже!.. И пальцами водит по ним. Спасу нет!       — Надо ещё спину намазать между лопаток, — сказал он, отворачиваясь.       — Намажь ты, я не достану, — попросил Лютик.       Рома взвёл глаза к небесам.       — Поворачивайся, — скомандовал он и забрал мазь у Тараса. Тот перевернулся на живот, задрал кверху футболку и руки под подушку засунул — расслабленный, весь горячий, будто готовый... Ромка сглотнул, сунул пальцы в проклятую банку и осторожно дотронулся до спины Лютика. Тот был как печка!       «Он бы избил меня наверняка, если б узнал, о чём я сейчас думаю», — решил Рома и, взяв себя и свое разгулявшееся либидо в руки, интенсивно стал втирать мазь Лютику в спину.       — Приятно, — как назло сказал тот, и Рома поморщился.       — Красивая птица, — сказал он, чтоб отвлечься. Татуировка на правой лопатке изображала парящего сокола.       — Это я сам, — чуть развернув голову, сказал Лютик. — Эскиз мой, а бил чел один.       — Серьёзно?! — удивился Рома и стал разглядывать рисунок детально. Чёткий. Ровный. Умный. Воздушный и лёгкий. — У тебя талант! — восторженно похвалил он. — Я не знал, что ты рисуешь.       — Ну, ты тоже рисуешь, — хмыкнул Тарас.       — Так я не умею, — не удержался Ромка и погладил вольную птицу на спине Лютого.       — Толку-то от такого уменья, — зевнул тот.       — Не скажи-и-и... — протянул Рома, убирая руки с его спины и закрывая банку с мазью. — Всё. Сейчас принесу молоко и спать.       — А как же ты? — перевернулся Тарас обратно лицом.       — Я посижу ещё, а потом постелю себе на ковре. Всё нормально.       — Да нафига?! — встрепенулся Тарас. — Ложись тогда здесь тоже. Места полно. Я под пледом, тебе одеяло.       Рома подумал, что спать на полу не особо хотелось, но и делить кровать с Лютиком во взвинченном своём состоянии он не решался. Мало ли что...       — Брезгуешь? – по-своему понял Лютик его замешательство, и Ромка аж закипел буквально мгновенно.       — Совсем дурак, да?! — вспыхнул он. — Лягу я, лягу, — дёрнул он с Лютика покрывало и положил на свободную часть постели. Потом принес молоко, тёплое, но не обжигающее, с солнечной капелькой мёда, растаявшей по белой глади. Подождал, словно суровая медсестра, пока Тарас выпьет всё.       — Спасибо, — утёр тот молочные усики и улыбнулся так!.. Так непосредственно и по-детски, узнаваемо до щекотки.       — Всё. Спи, — почти ласково отозвался Рома и отвёл взгляд — слишком светились теплом сейчас глаза Лютика, слишком откровенно, по-настоящему благодарили.       Рома никогда ещё ни о ком не заботился. Ну, кроме Баха. Никогда не испытывал этого славного беспокойства и желания облегчить чужое плохое состояние. Это было приятно и хлопотно, но больше приятно.       Рома посидел ещё с книгой, потом бездумно полистал ленту твиттера и телеграма. Написал парочку сообщений. Проверил почту. Реклама, реклама, чек от Озона, приглашение на мастер-класс. Открыл переписку с Филиппом. Старые сообщения. Дикпики Фила. К паху тут же прилило. Ромка воровато заглянул в комнату, где уже давно точно спал Тарас. Погасил ночник, постоял неуверенно рядом и решил, что стоит сходить в душ и подрочить, чтоб уж точно не возникло неудобных нюансов. Обычно Рома любил это делать масштабно — с растяжкой, вибратором, под залихватское порно, но сейчас и по-быстрому передёрнуть сойдет. Что он и сделал тихонечко в душе, прикусив губу и стараясь думать о сочном члене Филиппа, а не об острых лопатках Тараса, его маленьких тёмных сосках, маленькой заднице, длиннющих ногах...       — А-х-х-х!.. М-м-м-м... — Рома сжал себя посильнее, ужасно хотелось члена внутри, просто дико хотелось, чтоб трахнули до искр из глаз. Оргазм, быстрый и яркий. Ромка не сдержался и тихонечко застонал — он всегда был очень шумным в постели, не мог контролировать себя, голос, стоны. Обмылся, взбодрился прохладной водой, и отпустило, перестало навязчиво жечь и томить. Рома надел тёплую целомудренную пижаму и осторожно, как мышь, юркнул под плед возле Тараса. Тот спал на боку, одеяло зажато между колен. Рома высвободил его и накрыл Тараса по плечи. Дотронулся аккуратно до лба, чтоб проверить — спала ли после лекарств температура. Едва прикоснулся — и тут Тарас резко схватил его за запястье, сжал его с силой и только спустя пару мгновений открыл глаза, мутно посмотрел на перепуганного от неожиданности Рому.       — Ты чего? — шёпотом спросил тот, и Тарас, проморгавшись, только тогда отпустил Ромкину руку.       — Прости, — сонно протянул он. — Рефлекс, — перевернулся на другой бок и тут же снова уснул.       А вот Рома не спал ещё долго. Всё смотрел на спину Тараса, на его колючий затылок и думал о том, что обычно делают обычные люди, когда их случайно разбудишь посреди сна. Ничего! Ну, может быть, вздрогнут. Может быть, поворчат недовольно. Скорее всего, даже и не проснутся от лёгкого-то прикосновения. А Тарас... Тарас едва не вывернул ему спросонья запястье, даже глаза толком не разомкнув, готов был напасть или наоборот — защищаться. Рефлексы. Какие это такие рефлексы?! И от чего они вырабатываются? Рома по-хорошему знать не хотел. Мог представить, наверно, абстрактно, но в любом случае утешительного было немного в этих картинах. Как там мама сегодня сказала? «Словно волчонок». Так и есть. Вот сейчас Ромка это увидел — оскал, доля секунды, но промелькнула горячая, дикая, скрытая ярость. Внутри Лютика и правда жил Лютый. Хорошо спрятанный, сдерживаемый волчара, молодой, резкий, поджарый.       Рома не рискнул больше трогать Тараса, он как можно дальше отодвинулся от него к краю постели. И хотя глупое желание коснуться колючего ёжика на затылке было удивительно сильным, Рома не смел. Никогда не позволил бы себе лишнего, даже простого прикосновения.       Тарас шёл по земле. Ступни отчего-то горели, будто он шёл по раскалённому солнцем песку. Перед ним было широкое поле, ровное, всё усеянное васильками, как море. Синее-синее-синее. И такая пронзительная тишина — ни птиц, ни стрёкота насекомых, ни ветра. Абсолютная тишина и покой. Тарас посмотрел на свои руки. Некрасивые. В шрамах, ссадинах и мозолях, покрасневшие, в цыпках — ужасные руки. Вдали он увидел мерцающий свет. Словно костёр. Тарас пошёл на него, на этот огненный свет. Шёл и шёл, шёл и шёл, а поле всё не кончалось. Синее-синее-синее поле. И пахло так нежно цветами. Тарас устал, он вдруг понял, что не дойдёт — свет костра был по-прежнему далеко, не приблизился ни на метр. И стало так страшно, так холодно, и цветы вдруг завяли-истлели. Тарас испуганно обернулся. Сзади был лес, и у кромки, на ясной опушке стоял олень. Очень красивый, высокий, с молодыми тонкими рожками. Тарас затаил дыхание, замер, боясь спугнуть чудесное диво. Он никогда не видел ещё ничего совершеннее! Олень не уходил в лес, не боялся Тараса, и Тарас доверчиво пошёл к нему, опять по цветам, по синему-синему-синему ароматному морю. Шёл и шёл. А олень всё стоял и смотрел на него. Ждал. Тарас протянул руку и оказался вдруг совсем близко, так, что кончики пальцев его скользнули по шелковистой, чудеснейшей шерсти. Олень вздрогнул и убежал.       «Не догнать... — подумал Тарас. — Никогда не угнаться».