Тарас

      Рома проснулся от щекотки. Что-то так приятно ластилось к нему сквозь сон. Он открыл глаза и всеми вмиг пробудившимися рецепторами ощутил тело Тараса. Жёсткое, прижатое к его спине, тёплое и совершенно точно спящее, тяжёлое. Рука на животе, ступня к ступне, пах прижат к ягодицам, нос у шеи, щекотное дыхание на коже. Тарас вжался в него идеальной ложечкой с непосредственностью ребёнка или словно кот, который, к слову, тоже был на месте — на подушке в изголовье. Рома чувствовал каждый миллиметр тела, где они соприкасались, сна как не бывало, вместо дрёмы — испуг, напряжение, растерянность. Тарас размеренно дышал, и колебание его груди отдавалось Роме в спину — он так давно не чувствовал такого! Фил любил свободу, развалиться, откатиться. Спать вдвоем, но будто и не вместе, было нормой. Так удобней. И сейчас пару секунд Рома позволил себе насладиться ощущением тела рядом. Не просто рядом, а невероятно близко. Между ними — слой одежды и огромная бездна непонимания. «Да к чёрту!» — порывисто решил Рома и слегка изогнул шею, чтоб словить волну мурашек от дыхания Тараса — его губы слегка прикасались к коже, и это было так интимно, ласково, так манко, словно они и впрямь любовники, и это утро будет общей негой. Рома сдался сам себе и замер, понимая, что стоит шевельнуться — и конец. А он хотел, да, блядь, хотел, хотел продлить! Зачем? Да похер! Потому что! Хотел, и всё! И он лежал натянутый как тетива, готовый ко всему, зная, что в любой момент это прекратится.       Но миг, вот этот, эта вот минута-слабость стала вдруг волшебной. Нельзя, нельзя, господи, нельзя! Но рука Тараса так расслабленно лежала поверх живота Ромы. Левая. Не изуродованная ожогами, красивая, изящная рука со сбитыми всё ещё костяшками после той драки. В лице Тараса разница между Эросом и Аресом стёрлась. Голова почти кружилась, Рома перестал дышать, задержал воздух на мгновение, прикрыл глаза... Нет! Нет. Нет. Боже, нет! Что ты творишь?! О чём ты думаешь?! И выдохнул. Пошевелился. Осторожно сполз-стёк с постели на ковёр, оставляя после себя тёплую вмятину и покрывало. Тарас тоже пошевелился, приоткрытые до того губы сомкнулись, он отвернул лицо, лёг на живот. Рома встал и посмотрел на него. В своей постели. Тарас в его постели. Эти мысли... как крамола. Обман. Он был обманщиком. Никогда, совершенно точно никогда Тарас не лёг бы с ним в одну кровать, не доверился бы так, не расслабился настолько, чтобы обнять во сне, если бы знал... Если бы знал! Тонкая черта. Рома дал себе зарок больше не переступать её, даже в самых тайных уголках сознания не затевать этой игры в поддавки с самим собою. Да, стоило признать, Тарас его увлёк. Он был хорошо сложен, необычен, непонятен, силён и так не похож ни на кого из тех, кто был в окружении Ромы. Но нельзя, нельзя идти на поводу своих фантазий. Рома знал себя, он уже чувствовал, что отношение его к Тарасу изменилось. Как? Когда? Кто же поймёт-поймает тот момент? Но факт: Рома этим утром ощутил прилив нежности и тут же — грусти. Плохой знак. Плохо! Плохо. Это очень плохо! Интерес, жалость и сочувствие, гордость, снова интерес, восторг, восхищение, теперь ещё влечение, испуг — ядерный коктейль. О, Рома правда знал себя. Даже одной составляющей перечисленного было бы довольно, чтоб впечатлить его и заставить плавать в романтичном киселе, а тут целый набор. Неудивительно, что он поплыл. Но оскорбить Тараса, обмануть его доверие, воспользоваться ситуацией — подлость. Даже думать о таком отвратно.       «Возьми себя в руки, придурок! — обругал Рома себя. — Это — не единственный крутой мужик на свете, который тебе никогда не даст. Смирись!»       Рома тихо, почти на носочках вышел из комнаты. Уже рассвело. Девять на часах. Лучше всего отвлекала работа. Рома, стараясь не шуметь, умылся, глотнул ледяного сока прямо из пакета и, взяв свой ноут, сел просмотреть записи для будущей поездки. Надо было выбираться из этого внезапного пике, пока он не столкнулся со скалой и всё вокруг не разъебал. Работа. Да. Работа — хорошо.       Тарас проснулся почти в полдень, вышел сразу же на кухню, сонный, мятый.       — Как самочувствие? — спросил Рома, почему-то пряча взгляд. Воспоминание о губах Тараса на своей шее так и не померкли даже после трёх часов сосредоточенной работы.       — Вроде бы нормально, — сладко потянулся тот. — Ещё не понял, — сел за стол и посмотрел в окно. — Опять твою тачилу занесло, — зевая, сказал он.       — Чай? Бутер? — спросил Рома.       — Да я сам, — отмахнулся Лютик. — А чем пахнет? Курица, что ли? — повёл он носом.       Роме мама с детства говорила, что куриный бульон — лекарство от всех-всех болезней.       — Да, варю тебе вот снадобье, — усмехнулся Рома.       — Мясо я не буду, — скривился Тарас.       — Это не мясо! — округлил глаза Ромка. — Это бульон! И хватит уже гнать на мясо! Ты простыл из-за того, что разгружал какие-то вагоны...       — Грузовик, — поправил его Лютик.       — Да хоть самолёт, — огрызнулся Ромка. — Вспотел, потом вышел на мороз. В ТЦ опять вспотел и опять потом вышел на мороз. Так что мясо тут ни при чём, а вот твоё вопиющее пренебрежение своим здоровьем — очень даже.       Тарас сидел и улыбался, Ромка даже растерялся, он-то думал, тот сейчас начнёт с ним спорить, возражать.       — Какой же ты пиздливый иногда, — смеясь, сказал Тарас.       — Не откажи в любезности, перестань вести себя как ребёнок, — фыркнул Рома.       — О-о-о-о! Не откажи в лю-без-но-сти.... — пародируя его, протянул гнусаво Тарас и кивнул. — Хорошо, я перестану, а ты скажешь «блядь», — смеялся он.       — Что? — не понял Рома.       — Скажи «блядь», скажи, Радар, — хохотал уже Тарас.       — Блядь, Тарас-с-с-с... — сощурился Рома и тоже рассмеялся.       — Так-то лучше, а то как на приёме у принца Уильяма — ни вдохнуть, ни пёрнуть, — встал Тарас и включил чайник.       — Знаешь принца Уильяма? — язвил Ромка.       — Ага, кореш мой, — усмехнулся Лютик. — Познакомить? Будете на пару пальцы гнуть.       Тарас делал бутерброды — хлеб, масло, сыр и сверху кетчуп.       — Извращенец, — фыркнул Ромка, глядя на то, как поверх кетчупа Тарас положил ещё и кругляшок солёного огурца. — Поешь и выпей это, — подтолкнул он к Лютику таблетку. — И в кровать обратно.       — Да я в порядке вроде, фигли мне лежать, — возразил Тарас.       — Лучше денёк отлежаться, — настоятельно, с нажимом сказал Рома. — Или у тебя дела?       — Ага, прям делового нашёл, — хмыкнул Лютик.       — Ну вот и не пизди, — улыбнулся Рома, и Тарас удивлённо рассмеялся.       — Оказываю пагубное влияние.       — Мама моя всегда так думала, — улыбнулся Ромка.       — А я знаю, — легко согласился Лютик.       — Знаешь?       — Ну, нетрудно догадаться, — пожал плечами Лютик. — И к тому же, она мне лично как-то это сообщила.       — Что?! — округлил глаза Рома и сел на стул. — Что сообщила? Ну-ка, ну-ка...       — Да забей, сто лет прошло, — отмахнулся Лютик.       — Не, не, Лютый, говори давай.       — Да как-то поймала меня во дворе, — с усмешкой стал рассказывать Тарас, — и говорит, чтоб я держался от тебя подальше. Что я мешаю тебе учиться и вообще, мол, если я не перестану рядом ошиваться, то она на меня заяву в ментовню напишет.       Рома аж побагровел. Стало жутко стыдно. Да, понятно, что дела давно минувших дней, но всё равно. Вот оно, значит, как.       — Ты хотел от меня «блядь»? — округлил Рома глаза. — Бля-я-я-ядь! — выдохнул он в сердцах. — Мне так жаль...       — Да брось ты, — отмахнулся Лютик. — Она же о тебе заботилась. Ты, кстати, ей сказал, что я сейчас здесь? — метнул он острый взгляд.       — Сказал, — кивнул Ромка.       — Она, наверно, рада! — иронично рассмеялся Лютик.       — Ну, знаешь, я давно уже большой мальчик, — вскинул брови Рома.       — И важный, — шутил Лютик.       — Кстати, — встрепенулся Ромка. — Мама тут спросила, почему тебе после выхода из детдома не предоставили жильё? Должны же были.       — По идее да, — скривил губы Лютик. — Но жильё предоставляют тем, от кого отказались официально, или у кого родители погибли, умерли. А мои... — он прищёлкнул языком. — Мои просто хуй положили и съебались, — он провёл рукой по голове, потёр свой ёжик. — Так что я будто бы ни то ни сё. Да и там же хер чего добьёшься. Я даже не вникал. Без толку. Не докажешь ничего. Формально я не сирота, не отказник, а просто принудительно выписанный из жилья. Там же ипотека-хуитека, я не знаю. Короче, в этих дебрях я не шарю.       — Знаешь, надо посоветоваться с Глебом, — помешивая бульон, сказал Рома. Он ещё вчера подумал, что стоило в тот раз Глеба задержать и расспросить о том, как сделать документы.       — Ну вот найду работу, чутка озолочусь — и позвоню ему. Может быть, — скептически ответил Лютик. — Хотя там вряд ли что-то выгорит. Да и времени прошло сколько...       — Ты недооцениваешь Глеба, — хмыкнул Ромка. — Он же как бульдог.       — Порвёт любого? — усмехнулся Лютик.       — Именно, — поддакнул Рома, почему-то вспомнив неуместно, как нежно трахался всегда Глеб, и «порвать любого» — это точно история не про него. Но. Фигурально выражаясь — в точности. Глеб — акула. Восходящая звезда правовой диаспоры. И что важно — безотказный для своих.       — Ты поел? — строго посмотрел Рома на Тараса, праздно гоняющего кубик сахара по дну кружки с чаем. — Марш в кровать.       — Вертухай, — шикнул тот как кот, но из-за стола встал, взял свой ноут из комнаты и пошёл в кровать, всем видом демонстрируя сопротивление приказам и гордость, только хвоста трубой не доставало, как у Баха — и один в один. Ромка усмехнулся.       Тарас смотрел «Джона Уика», гладил кота, покорно пил бульон, таблетки, снова мазал грудь. Долго упирался за право выйти покурить, но был избит подушкой насмерть и угомонился.       — Забирайся с головой, я буду проветривать, — грозно заявил Рома и набросил поверх Тараса плед. Окно распахнулось, повеяло морозом. Тарас высунул голову из-под одеяла и улыбнулся. Рома стоял рядом и поймал его этот смешливый взгляд. — Чего ты? — спросил он.       — Солнечный зайчик, — посмотрел тот так игриво, что у Ромки будто от хурмы завязало рот, чуть сжало горло. Глаза Тараса весело лучились, стали словно бы светлее. — На щеке зайчик, — кивнул он Ромке, и тот нелепо дотронулся до своего лица, будто мог поймать случайный блик, видимо, от зеркала напротив.       — Скройся, — по-деловому подошёл Рома поближе и, словно в воду, макнул Лютика в подушки. — Дует, — на ладони осталось ощущение смешной щекотки от колючей головы.       Тарас под одеялом забрыкался и, смеясь, попытался выбраться из плена, но Ромка не давал, то тут, то там пресекая его руки, ноги, голову шлепком или подушкой. Возня в одеялах, смех, сквозняк — Ромка даже запыхался. Вообще в тот день было так много смеха, солнца, дружеских подначек. В перерыве между дел Ромка прилёг рядом с Тарасом и посмотрел с ним часть «Джона Уика». Как же они оба потешались над боёвкой. Ржали словно кони. Ромка совершенно не знал сюжета, по его мнению, его там, в общем-то, и не было, но комментарии Тараса стоили потраченного времени. Наслушался Ромка фольклора.       «Я у мамы не монашка — я у мамы ебанашка». «Привет девчонки — у меня хуй в сгущёнке». «Прыгает как макака на банановой фабрике». И прочее тому подобное, Рома не всегда даже успевал понять, в чём смысл сказанного, но было потешно. А ещё было приятно наблюдать Тараса таким расслабленным, спокойным и домашним, весёлым, шумным, будто отмотали десять лет назад, и они снова вместе смотрят телик у бабушки в квартире, глупо шутят и дерутся за последний крекер.       Вечером Рома ещё немного поработал. Тарас всё-таки вырвался покурить. А Бах, проспав весь день, вышел на охоту и стал гонять по дому за невидимой, воображаемой добычей и орать. Тарас с ним поиграл. Рома пытался собрать мысли в кучу и, сидя за рабочим столом, под кошачий тарарам практиковал штриховку — ему часто помогало это сосредоточиться. Но, видимо, не в этот раз.       — Что делаешь? — возник за его плечом Тарас и посмотрел на плотный лист бумаги, весь испещрённый линиями.       — Думаю, — ответил Рома, механически чирикая по бумаге.       Тарас взял лежащий рядом карандаш и быстро, буквально в пару тройку линий сбоку нарисовал парусник. Рома ошарашенно замер, поднял голову к Тарасу.       — Вау, — искренне выдохнул он. — Покажи ещё, — вспомнил он, что ещё вчера думал о том, чтоб посмотреть, как Тарас рисует, после того, как тот сказал, что сокол на спине — его работа.       — Что показать? — спросил Тарас.       — Рисунок. Нарисуй мне что-нибудь. У тебя выходит офигенно! — Ромка достал планшет для зарисовок, протянул Тарасу.       — Да это ерунда, — неуверенно взял тот карандаш и сел напротив на диван, который теперь без подушек напоминал остов корабля — Рома ещё днем застирал чехол после преступлений Баха. — Что нарисовать? — спросил Тарас, быстро прокручивая между пальцев карандаш.       — Что хочешь, — дёрнул плечом Рома и вернулся к своим штриховкам — думать ни о чём не выходило. Ни о чём, кроме того, что ещё пара часов — и он опять окажется очень-очень-очень близко к Тарасу. И это было как навязчивый мотив, как не думать о дурацкой белой обезьяне!       Тарас рисовал и поглядывал на Рому, взгляд его изменился, стал как пуля — меткий, быстрый. Наверное, прошло минут десять-пятнадцать, не более, Рома толком не заметил.       — Ну вот, — смущённо протянул ему планшет обратно Тарас и аккуратно положил на стол рядом карандаш.       Рома взял рисунок и... словно обжёгся, даже сердце бухнуло о грудь разок сильнее. Уверенные линии, точные, плавные, но быстрые — несомневающаяся рука! Портрет. Молниеносный! Узнаваемый. Схваченный в моменте. Живой. Он. Ромка! Тарас нарисовал его! Даже пальцы затряслись, как это было воздушно, с лёгкостью и... лестно. Юноша на рисунке был очарователен. «Вот таким? Таким ты меня видишь?» — задыхался про себя Рома, не зная, что сказать, чувствуя прилив румянца и восторга.       — Ну как? — беспечно, не подозревая о шторме внутри Ромы, запросто спросил Тарас.       — Потрясающе! — искренне выдохнул тот. — Можно я оставлю его себе? — поднял он глаза на Лютика и погладил лист бумаги.       — Конечно, — пожал тот плечами. — Правда нравится? — удивлённо спросил он.       — Очень, — улыбнулся Рома. — Это очень хорошо, Тарас, — даже привстал он и ещё раз, подведя под лампу, стал разглядывать рисунок. Да, небезупречно. Ясно было, что нет техники и второпях. Но! Но! Ведь Тарас и не учился. Это просто... Талант. Не меньше и не больше. Вот такой сюрприз. Ещё один отсек в сундучке Тараса. Не ценимый им секрет. У него талант, настоящий, яркий. Сокол, парусник, портрет. Наверняка, и все другие рисунки на теле Лютика — его же авторства. Рома был сражён. Ну кто бы мог подумать?! Сам вот Рома хорошо знал базу, скажем так. Но его конёк — технический рисунок. То, что нужно для его работы, для эскизов. Чертежи. Вот это он умел, в этом развивался. Но не было в нём ни мастерства особого, ни тяги-страсти к рисованию вообще, к художественному изображению он был равнодушен. Как адепт, конечно. Так-то живопись Рома любил и тешил себя мыслью, что и разбирался. Способности Тараса его поразили, он был впечатлён. Разумеется, ещё и потому, что это было неожиданно, невероятно — всё равно что вдруг узнать, что, допустим, Глеб — тайный мастер спорта по бальным танцам.       — Ты же не учился этому, да? — спросил Рома.       — Нет, конечно. Это же не профессия. Зачем? — хмыкнул Тарас.       — Да ты что! Как это не профессия? — возмутился Рома. — Художники, дизайнеры, иллюстраторы, визажисты — да куча есть всего! И у тебя определённо получается.       — Лучше б у меня обои клеить получалось или штукатурить, — изрёк Лютик. — Ремонтом хат мог бы заниматься, там даже без документов можно.       — Ты не метишь высоко, да? — скорее утвердительно, чем с вопросом, сказал Рома. — Не хочешь получить образование?       — Ромыч, образование такое — это для богатеев. Для таких, кто тряпку половую двумя пальцами держат. Одни выебоны — толку ноль. Да и рожей я не вышел.       — Какое удобное мировоззрение: приравнивать образование к богатству, богатство — к заносчивости, а заносчивость, судя по всему, к моральному банкротству, — саркастично сказа Рома. — Я, по-твоему, тоже бездельник?       Тарас свёл брови, провёл пальцами по краешкам книг на полке.       — Нет, ты другое, — хрипло сказал он. — Ты делаешь полезное. Строишь дома.       — А, по-твоему, искусство бесполезно? — с интересом спросил Рома.       — А какой толк в этих стату́ях и мазне? — хмыкнул Лютик.       — Духовная пища, — многозначительно ответил Рома.       — Брюхо такой пищей не набьёшь, — скривил губы Лютик и хлопнул себя по плоскому животу.       — Ну вот скажи, тебе же нравятся книги, сам говорил — приключения, романы, — терпеливо говорил Ромка.       — Это ты к чему? — вскинул Тарас бровь.       — К тому, что литература — тоже пища духовная. Или с неё тоже толку нет? — улыбнулся Рома, и в глазах сверкнула хитрая искринка.       Тарас пожал плечами.       — Во-о-от. Литература тебе нравится, — победно вывел Рома.       — Не вся, — теребил и теребил корешок книги по основам барельефа Лютик.       — А живопись? Ты был хоть раз в музее? — спросил Рома.       — Ага, каждый день хожу, а потом сразу на балет, — ёрничал Тарас.       — Ну ты же, наверно, видел в своей жизни хоть одну картину? Что-то же должно быть? — не унимался Ромка.       — Ну-у-у... — Тарас сел снова на диван. — В спецухе в коридоре висело несколько картин — «Земля и вода», «Мишки на дереве», «Девчонка с яблоками»...       — С персиками, — поправил Рома.       — И ещё баба с самоваром и котом, — добавил Лютик. — Мне нравился на ней арбуз и кот. А где вот земля и вода, там сиськи были, — хохотнул он.       Рома хлопнул себя по лицу и рассмеялся, покачивая головой.       — А вот в детском доме были в общем зале открытки, всякие наборы. Я их часто рассматривал. Вот они мне нравились, да, — рассказывал Тарас. — Там был тот, что подсолнухи всё время рисовал. Ван Гог, во! — вспомнил Лютик. — И ещё мрачные такие, тёмные, не помню, кто их рисовал, но там было много всяких мужиков и баб, и на всех картинках все страдали. Вот их мне нравилось рассматривать. Всякие детали. Я одну даже забрал. На ней старик был с бородой седой, и у него был такой взгляд... Не знаю...       — В красном? — предположил Рома, и Тарас кивнул. — Это Рембранд. Кстати, он у нас в Эрмитаже выставлен.       Тарас молчал.       — Тебе надо сходить в музей, — решительно сказал Рома. — Я уверен, тебе понравится.       — Да заняться больше нечем, — буркнул Тарас. — И один я не пойду, — добавил он, скосив взгляд в сторону, и Ромка понял, что Тарас стесняется. Чего конкретно — было трудно определить. Скорей всего, непросвещённости, а может быть, того, что не поймёт чего-то или просто заплутает.       — Я с тобой схожу, — твёрдо сказал Рома. — Вначале — в Русский, потом — в Эрмитаж. Покажу тебе того старика в красном. Вживую это всё совсем иначе. И тогда поговорим, нужна живопись вообще или бесполезна. Идёт? — он посмотрел на Лютика и удивлённо, но довольно заметил, что тот немного покраснел — высокие скулы тронул лёгкий румянец, и Тарас кивнул.       — У меня костюма нет, — нахмурился он.       Рома готов был полезть обниматься — так он был растроган наивностью Тараса.       — Туда не надо, — сдержанно сказал он. — Это не театр. Впрочем, и в театр можно ходить в чём захочешь. Не в трениках, конечно, — улыбнулся он. — Но обычная одежда подойдёт.       — Это дорого? — спросил Тарас.       — Рублей пятьсот, — пожал плечами Рома.       — Тогда ладно, — согласился Лютик.       — Ты температуру мерил? — меняя тему, спросил Рома.       — Да нормальная температура, — отмахнулся Лютик. — Я жрать хочу. Ты гречку будешь? — уже из кухни крикнул он, и Рома сказал «да», подумав, что, живя с Тарасом, он, видимо, обречён стать против воли вегетарианцем.       И вот настал «час икс» для Ромы. Они ложились спать. Рома снова откатился к краю, обмотался, как шаверма, одеялом, выключил ночник. Тарас долго крутился, но потом тоже, повернувшись к краю, угомонился. На стене чудовищно громко тикали часы, и так же громко грохотало сердце Ромы. Он ждал. Сам не знал чего. Точнее, знал, но гнал от себя подальше эту мысль. Вот сейчас Тарас уснёт... Уснёт глубоким сном... Перевернётся... и, возможно, опять его обнимет, вновь прижмётся, и он сможет снова выгнуть шею и поймать его дыхание, представить... Идиот!       — Ром, — вдруг послышался голос Тараса, и Рома резко развернулся.       — Что? — тихо отозвался он, весь мелко подрагивая от своих тупых фантазий.       — Тот дед с открытки, — почти шёпотом сказал Тарас. — Я на него смотрел, и знаешь... — он замолчал на миг. — Я представлял, что это вот — мой дед, и что он за мной скоро придёт, заберёт меня, и мы уедем с ним в деревню.       Рома молчал, хотел протянуть руку и погладить Тараса по плечу, но не решился.       — Дед-то умер давно, — хмыкнул в темноте Тарас. — А я представлял, что нет. И ждал. Придумывал всякое. Как мы с ним в лес пойдём и на рыбалку. Я ни разу не был на рыбалке, — он развернулся, зашуршало одеяло. В тусклом свете из окна Рома увидел глаза Лютика. Вот те... старые, больные, сейчас почти что чёрные провалы. — Так что прав ты, — шёпотом сказал Тарас. — Не бесполезно это всё. Я два года таскал с собой эту открытку, мне так было легче. Представлял, что у меня хоть кто-то есть.       «У тебя есть я!» — хотел прокричать Рома, но молчал, потому что это было глупо. Не о том терзалось сердце его друга, не о том оно болело.       — Когда-нибудь у тебя будет своя семья, — шёпотом сказал Рома, подложив по-детски руку под щёку. — И у вас всё будет хорошо. Свой дом, и кот, и всё, что ты хотел.       Тарас улыбнулся, глаза тоже улыбнулись.       — Сказочник, — сморщил он забавно нос и закрыл глаза. — Спокойной ночи.       — Спокойной, — отозвался Рома, почти рассыпаясь по постели тихим бисером нежности и грусти. И ему больше не хотелось тайных, вороватых, сладостных касаний, а хотелось самому обнять Тараса, взять его руку, сжать покрепче и отдать всё-всё своё тепло, чтобы тот понял и поверил, что он больше не один, что он кому-то очень нужен. Очень. Очень нужен.

образцовые мамочки запрещают своим ангелочкам с такими водиться

с теми, кому может быть лучше бы было вообще не родиться

с теми, кто выглядит так, будто с пелёнок в контрах и с обществом и с законом

кто жизнью проверен на прочность не одним лишь железом калёным ...

а тонкие его пальцы ведут карандашным смычком по листу

и ты чувствуешь соль на губах и слышишь крик чаек и парусник нежно целует волну

а потом он рисует тебя и под этим взглядом его пристальным

клинком стальным

сквозным выстрелом

тебе открывается истина — он видит тебя насквозь

видит всю твою хрупкость и глубину

видит больше чем все, кто когда-то был ближе близкого

знаешь, мама, непутёвому твоему, повзрослевшему ангелу

перед ним таким ни за что не выстоять

Domenik Ricardi