Тарас

обними меня в тесном лифте,

поцелуй меня у подъезда

под жужжащей мигающей лампой,

прислонившись всем телом к двери

с прошлогодними объявлениями, неработающим домофоном...

снег так тихо падает с неба

на твои прекрасные плечи,

на мою влюбленную голову

Дзеси Икита

      — Ромыч, подъём! — гаркнул Тарас, и Рома аж подпрыгнул, потряс головой, вцепился в одеяло.       — Ты рехнулся?! — недовольно шикнул он. — Чего орёшь-то?       — Я здоров! — смеялся Лютик. — И приготовил завтрак, — он так и источал бодрость и энергию.       — Я не ем с утра, — сонно буркнул Рома, лёг обратно и укрылся с головой.       — Подъём, — всё смеялся Лютик и стянул с него одеяло. — У тебя есть планы на сегодня? — плюхнулся он на край кровати и потянул из-под головы Ромы и подушку тоже.       — Есть, — прошипел Рома. — Убить соседа, — вперился он злобно в Тараса.       — Замётано, — хохотал тот. — Но перед смертью своди его в музей, как обещал.       Рома проморгался и сел в постели, размял шею, тут же ощущая, что начинается утренний стояк. Он смущённо прикрыл пах ладонью, опуская вздыбленный член. Тарас проследил его движение и рассмеялся:       — Я, по-твоему, хуя не видел?       Рома покраснел как рак.       — Иди ты, — хмуро огрызнулся он.       — Вставай и пошли в музей, — соскочил Тарас с кровати. — Мне полночи снились всякие статуи.       — Ладно, — выдохнул Ромка, уже проснувшись окончательно и запуская чёткость мысли. Дел у него особо не было намечено, а те, что были, можно сделать вечером. — Хорошо, давай сегодня, — согласился он, вспоминая тут же план маршрута, есть ли там парковка и где можно будет после перекусить. — Ты точно в норме? — потягиваясь и вставая, спросил он Лютика, который беспечно сидел на полу и гладил Баха по спине.       — Точно, — сказал Лютик. — Если так пойду, нормально будет? — развёл он руки в стороны, и Рома оглядел его — чёрная шерстяная водолазка, чёрные же джинсы, немного выцветшие, но будто так и надо. Тарасу шло быть в чёрном, худоба его казалась утончённей, ноги бесконечней, шея длинной-длинной, изящные запястья и улыбка до ушей.       «Сексуально», — подумал Рома и решил, что тоже надо будет приодеться.       Чёрный кофе. Яйцо всмятку — Лютик настоял. Синие джинсы, белый свитер, каплю «Живанши», куда без них, ключи от дома, от машины.       Тарас начищал берцы, Рома надевал кроссовки. Пальто. Куртка. Шапочка. Капюшон.       — Мен сени сууп jадым, — присел Тарас на корточки перед Бахом.       — Что ты ему сказал? — спросил Рома.       — Что люблю его, — запросто ответил Лютик.       — Он тебе в кровать нассал, а ты его сюсюскаешь, — рассмеялся Ромка, втайне наслаждаясь отношением Тараса к Баху — никогда ещё тому не доставалось от других такой безусловной теплоты. Рома всегда думал, что по тому, как человек относится к животным, о нём многое можно понять. Может даже, поэтому Тарас с первых минут вызвал в нём столько доверия и позитива. Ведь он очевидно Баха обожал. И всех котов вообще. Да и, наверное, собак и других животных — тоже. Он рассказывал как-то Роме о том, как на Алтае возился со скотом, пас лошадей и всегда с такой любовью говорил об этом.       Машину расчищал Тарас, благо её не занесло совсем уж, и не пришлось опять искать лопату. Вырулили без проблем. Будний день, полдень, на дорогах почти пусто. Рома с удовольствием выехал на проспект. Ему нравилось водить, нравился комфорт, нравилась скорость.       — Дашь как-нибудь погонять? — спросил Тарас.       — Ты умеешь? — удивился Рома.       — Ну, прав у меня нет, конечно, но умею, — ответил Лютик. — На Алтае научился. Любой мужик должен уметь, — выдал он, и Рома усмехнулся.       — А что ещё должен уметь мужик? — иронично спросил он.       — Драться, — без заминки сказал Лютик. — Уметь заработать по-любому, не бояться боли, разбираться в оружии, ездить верхом, ебаться, пришить пуговицу, плавать.       — Всё? — усмехнулся Ромка.       — Основное, — без тени шутки отвечал Тарас.       — Как у тебя всё сложно-однозначно, — сказал Рома, выключая подогрев сидений. — По твоей теории я — точно не мужик, — лукаво улыбнулся он. — Я и половины не умею из того, что ты сказал.       — Чего? — спросил Тарас.       — Я никогда не дрался, — честно сказал Рома. — И боюсь, — пожал он плечами. — Никогда не видел лошадь ближе, чем вот на Дворцовой. И я точно не отличу один ствол от другого. Никогда и не хотел уметь. И плаваю я только по-собачьи, — он повернул голову, проверяя перед поворотом.       — Ладно, а по-твоему, что должен уметь мужик? — спросил Тарас.       — Не знаю, — слегка приоткрыл со стороны Тараса окно Рома, потому что тот прикурил. — Быть надёжным. Щедрым. Заботиться о семье. Может, разбираться в политике, финансах. Ну, да... зарабатывать, водить машину, — согласился Рома с частью пунктов. — А ещё быть верным, — чуть тоскливо добавил он.       — Мне кажется, я буду верным, — задумчиво сказал Тарас, выдыхая дым в щелочку окна. — Если влюблюсь, то навсегда. А иначе смысл? — выбросил он окурок на улицу, а Рома скосил на него быстрый взгляд, не без лёгкого укола подумав: «Повезёт кому-то».       За окном мелькал усталый после долгих праздников, но всё ещё нарядный город. Ёлки, Деды Морозы, выключенные днём гирлянды и снежинки. Чем ближе к центру, тем ажурней украшения домов, витрин, столбов — везде растяжки в виде зайцев и щелкунчиков, летящих балерин-снегурок.       — Красиво, — смотрел Лютик за окно. — Давно в центре не был. Может, погуляем после?       — Если не устанешь, — улыбнулся Рома, зная, что обычно после ходьбы по музею идти потом ещё куда-то нет уже никаких сил.       Припарковались возле площади Искусств, Тарас вышел из машины и тут же закурил опять. Рома подумал, что он, наверно, нервничает, но Тарас смотрел по сторонам и улыбался, чуть покусывая фильтр.       — Пушкин! — радостно узнал он памятник и рассмеялся. — Он сеял зло без наслажденья, нигде искусству своему он не встречал сопротивленья, и зло наскучило ему...*       — Это Лермонтов, — поддел его локтем Ромка.       — Да пиздишь, я же вижу — Пушкин, — легко толкнул его в ответ Тарас.       — Это, — показал на памятник Рома, — Пушкин! А стихи ты рассказал Лермонтова.       — Да? — с сомнением скривился Тарас. — Ну и ладно. Хорошо, хоть что-то помню.       — Елизавета Петровна тобой бы гордилась, — усмехнулся Рома, вспоминая, как Лютому люто доставалось от русички. Казалось, Лютик не способен был запомнить вообще даже ни одного четверостишия. Ан вот. Оказывается, мог и помнил.       Нервничать Тарас начал у касс, оглядываться, пихать Ромке деньги за билеты, суетиться.       — Лютый, хватит дёргаться, — обхватил его запястье Рома. — Это музей. Просто музей, чего ты?..       — Чувствую себя как идиот. Не в своей тарелке.       — Почему? — Рома решился и легонько, ненавязчиво погладил, успокаивая, Тараса по внутренней части запястья, там, где пульс шарашил слишком сильно.       — Да ты посмотри на меня! — ощерился тот и высвободил руку.       — А что с тобой не так?       — Да всё!.. — свёл брови Лютик.       — Всё с тобой отлично. Ты опрятный, умный, и если перестанешь дёргаться, всё будет хорошо. Выдыхай давай.       Они разделись в гардеробе, Тарас придирчиво оглядел себя в огромном зеркале с золочёной рамой, компульсивно поправил ворот свитера.       А дальше Рома только с упоением наблюдал искренний восторг Тараса.       Начиная с лестницы и колонн, тот сразу же стал походить на совершенно ошарашенного ребёнка: он крутил головой в разные стороны, глаза его округлились, блестели, рот чуть приоткрылся, и он то и дело тянул Рому за рукав то в одну сторону, то в другую, спрашивал обо всём, что видел.       — А это настоящее золото?       — А зачем столько ковров?       — А почему тут эта мебель стоит?       — Вот это люстра? Охренеть, да?       — Посмотри какой толстый младенец, почему он такой толстый-то?       Ромка только успевал сдерживать свой умильный смех и негромко рассказывать и успокаивать перегруженного эмоциями Лютика.       — Не говори так громко.       — Ковры поглощают шум.       — Мебель — тоже экспонат.       — Подобные люстры всегда украшали дворцы, театры и музеи, это тоже отчасти деталь экспозиции и антураж.       — Это не младенец, это херувим, их так принято изображать.       А ещё Тарас, как маленький, тянулся всё потрогать — статуи, обивку, стёкла у витрин, даже шторы на окнах в выставочном зале. Ему всё было интересно. А Ромка наблюдал.       Часть картин Тарас проходил быстро, не задерживаясь, останавливался чаще у пейзажей и сюжетных изображений. Рассматривал их, читал описания. Иногда смеялся над лицами или, как ему казалось, странными позами. Роме пришлось воскресить в памяти многое из того, что он изучал по истории искусств. В какой-то момент они незаметно прибились к проходящей экскурсии. Тарас влился в группу туристов и с неподдельным интересом слушал гида-рассказчика. Рома на пару минут выдохнул. «Последний день Помпеи» и «Девятый вал». Огромный зал, тревожно-алый. Тарас стал уставать, отстал от экскурсовода, сел на мягкий диван в середине зала. Рома рядом.       — Может быть, домой? — спросил он Лютика, но тот мотнул головой.       — Нет, давай ещё, — и взгляд его был просто ошалелый, звенящий, заворожённо волшебный.       Рома улыбнулся. Он не ошибся — будто знал наверняка, что Лютику понравится, что он захочет больше-больше-больше, что будет впитывать как губка эту красоту, величие и роскошь, что не станет ныть, что ему скучно, как зачастую делал это Фил, всем видом демонстрируя великосветскую пресыщенность. Не-е-е-ет, Лютик был голодным, он жадно поглощал всё-всё вокруг, от освещения до вереницы гениальнейших полотен величайших мастеров. Да, он не разбирался в технике, не знал историю, не понимал сюжетов и отсылок, но интуитивно чувствовал, любовался сердцем. «Как и должно быть», — думал Рома, следуя за ним из зала в зал как тень или телохранитель, сам даже не особо уделяя внимание картинам. Рома наблюдал сейчас гораздо более интересное — он смотрел всё время на Тараса, на его реакции, мимику, на руки. Движения Тараса изменялись в зависимости от того, был ли он удивлён, расстроен, безучастен — всё отражалось на его лице, в переборе нервных пальцев, в позе. Тарас слушал красоту, поглощал её всем телом, разумом, внимал, а Рома изучал и поглощал Тараса. Он любил искусство, он им жил, но сейчас искусством для него был сам Тарас — оживший Ганимед или Икар, опалённый солнцем, силой красоты, впервые прикоснувшийся к прекрасному, большому. Он был великолепен в своей искренности, радости и восторге.       Спустя четыре пролетевших как мгновение часа, уже почти в конце корпуса Бенуа они зашли в один из залов, небольшой и, в сравнении с другими, весьма скромный. Рома подумывал уже сворачиваться, ноги тяжелели, и хотелось есть. Тарас остановился у большого полотна и замер. Рядом никого. Рома ждал его в сторонке, уже поглядывая на часы и чувствуя усталость, но не желая беспокоить, обрывать полет Тараса. Тот как вкопанный стоял перед картиной. Минуты капали. Тарас стоял. Рома подошёл поближе. Он уже не особо обращал внимание, на что смотрел Тарас, но тут вгляделся. Это было полотно Нестерова «Дмитрий — царевич убиенный». Огромная картина. Довольно мрачная, но и влекущая к себе светлой печалью. Рома встал возле Тараса, тот как завороженный смотрел на холст, руки его сжались, плечи напряглись, и Ромка вдруг заметил, в ужасе и в то же время потрясённый до глубины души, увидел, что Тарас плачет — тихо, скупо, не меняясь в лице, но слёзы расчертили его скулы, и Рома, поражённый, взял его за руку.       — Ты чего? — тихо спросил он.       — Он ведь умер, да? — сипло спросил Тарас, не отводя взгляд от картины.       — Они здесь все мертвы, — попытался пошутить Рома и отпустил ладонь Тараса, чтоб не привлекать внимания.       — Он совсем мальчишка... — хрипло говорил Тарас. — Посмотри на его лицо. Он улыбается. Он даже ничего не понял...       У Ромки сжалось сердце — не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чём сейчас на самом деле думает Тарас, о чём страдает и болит его душа. И Рома не нашёл ни слов, ни мыслей, что сказать. Всё было бы напрасным и пустым. Сделанного не изменишь, руку с камнем не опустишь, мёртвого не воскресишь. Он бы мог сказать, мол, ты не виноват, это случайность, ты за всё уже с лихвою расплатился. Но Рома понимал... Понимал, что это всё несоизмеримо для Тараса. Что он всегда! Всегда будет жить с этим, всегда будет чувствовать вину, наказывать себя. Он всегда будет помнить, что он сделал, и чем всё это обернулось для других и для него. Рок. Точка невозврата. Лютый проживал её, наверно, раз за разом как персональный лимб — безвременье, безжалостное безнадёжье — пространство, заполненное потерявшимися, улыбающимися детьми, и среди них и сам Тарас. Не нужный никому, отброшенный, забытый. Он тоже часто улыбался. Он тоже ничего не понимал.       — Идём, — осторожно потянул Рома Лютика за рукав. — Идём, я хочу есть. Уже стемнело. Будут пробки.       Тарас послушно отмер, пошёл следом и молчал всё время, пока они выходили, одевались, шли к машине.       — Может, перекусим где? — спросил Рома.       — Не хочу, — покачал головой Тарас. — Давай домой?       Рома пожал плечами. Ну, домой так домой.       Выехали из центра на проспект в оглушающем молчании. Рома не решился включить радио, седьмым чувством понимая, что сейчас не в тему. Постояли в пробке. Тарас отвернул лицо к окну и за всю дорогу не сказал ни слова.       — Знаешь, я сегодня наблюдал за тобой, — не выдержал в конце концов Рома. — То, как ты воспринимаешь живопись, как пропускаешь её через себя, как понимаешь. То, что я увидел...       — Не хочу об этом говорить, — гульнули желваки Тараса. — То, что ты увидел... Забудь.       — Нет, — твёрдо перебил Рома. — То, что я увидел — было чудесно. Это твои чувства...       — Ага, разревелся как девчонка, — ещё сильнее отвернулся Тарас и весь будто съёжился.       — Не как девчонка, а как человек, который восприимчив к искусству. Это то, о чём я говорил вчера. Твоя реакция... — Рома улыбнулся. — Я подумал, может быть, это и есть твоё?       — Что моё? — покосился на него Тарас.              — Просто твоё, — легко ответил Рома. — Не дворник и не разгружать вагоны, а заниматься творчеством, — убеждённо говорил он. — Мне кажется, это твоё. Ты чувствуешь иначе...       — И чего теперь? — фыркнул Тарас. — На Невском шаржи рисовать?       — Почему шаржи? — рассмеялся Ромка. — Есть масса областей, где можно применять твои умения, способности. Вначале — курсы, обучение. Купишь планшет, будешь учиться. Сейчас это востребовано: арты, веб-дизайн, иллюстрации, реклама. Нужно пробовать! Это твоё!       — Не знаю... — сердито буркнул Тарас. — Я тупой. Я ничего в этом не понимаю.       — Прекрати, — нахмурился Рома, сворачивая к ним во двор. Место парковки было, как всегда теперь, свободно. Творившая чудеса табличка Лютика по-прежнему работала.       Припарковались. Вышли. Рома пикнул походя сигналкой.       — Прекрати так говорить о себе, слышишь? — обернулся он к Тарасу. — Ты умный, тонкий, восприимчивый, талантливый. Надо только чуть-чуть подучиться, огранить. В тебе всё есть.       Он подошёл к двери подъезда, стал искать ключи в кармане и вдруг почувствовал, как Тарас сзади уткнулся ему лбом в плечо. У Ромы даже перехватило дыхание, он так и застыл с зажатыми ключами.       — Мне никто не говорил такого, — едва слышно сказал Тарас ему в спину. — Никто. Никто в меня не верил. Ты... Я же тупой... и урка....       Рома резко развернулся и обнял его, вжал в себя, погладил по спине.       — Ты намного лучше почти всех, кого я знаю, — сказал он.       Чёрная шапочка под рукой, Рома осторожно погладил его по затылку. Фонарь мигал. Снег падал, падал, так красиво падал и сразу таял на плечах Тараса. Пикнул домофон. Тарас тут же отпрянул, отошёл в сторону, пропуская выходящего соседа.       — Идём домой, — придержал дверь Рома и улыбнулся, видя, как смущён Тарас. — Бах тебя, поди, заждался.       Лютик тут же улыбнулся во весь рот.       — Если он опять где-то нассал, я из него такую живопись сооружу. На кисточки пойдёт, — рассмеялся он и, проходя мимо Ромки, ткнул его щекотно в живот, тот смешно согнулся и пошёл следом, оставляя позади неловкость.       А снег всё падал, падал, засыпая их следы и место, где вот только что Рома обнимал сведённые тоскою плечи, которые давно пора было расправить.