Тарас

я старался остаться, но даже и тут опасно.

иногда верный способ спастись, если сорван пластырь —

не пытаться его заменить на другой, получше.

иногда лучший способ спастись — дать случиться худшему.

и прощать себя за недостаточность и тревожность.

иногда верный способ спастись — поослабить вожжи,

принимать себя вместе с любым из своих решений.

идеальность для мёртвых,

живые — несовершенны!

И.Врублевский

      Тарас сидел в кресле. Ночник тускло светил и осенял только тот угол тёмной комнаты, где был Тарас. Рома спал в кровати, сопел и иногда немного шевелил расслабленной рукой, чем каждый раз сбивал Тарасу композицию.       Что-то сегодня произошло у него в сердце, сдвинулось, скрипя, ржаво шевельнулось. То ощущение свободы, воздуха, восторга, что испытал Тарас, бродя по залам Русского музея, было не с чем сравнить. Он задыхался там от переизбытка чувств. Потом, уже чуть успокоившись и вспомнив своё поведение, Тарас, сгорая от стыда, ругал себя за эту дичь, за несдержанность, за вскрики, за дурацкие вопросы и, конечно же, за слёзы. Но это было неподвластно его воле в тот момент. Слишком всё было другое, невыразимое, невероятное — совершенно новый мир ему открылся. И болело. В груди болело, рвалось сердце, захлёстывало, уносило. Тарас будто бы очнулся. Увидел всю убогость своей жизни, её серость, скупость и однообразие. В его жизни не было ничего, что хоть на гран могло бы вызвать что-то настолько светлое, большое, что он ощущал весь день, гуляя по блистательным залам и белым лестницам. Господи помилуй — белым! Словно райские чертоги! Красота сковала разум, и Тарас не совладал с собой, с той силой, что обрушилась на него разом всей своею мощью.       Запомнил ли он что-то? Да едва ли. Всего было так много, разного, сражающего наповал. Но. Во всём этом великолепии, в громаде, в немыслимом восторге след в памяти оставил Ромка. Его тактичность, тихий голос, лёгкие касания, удерживающие, ненавязчивые, его ум и знания, способность, не подчеркивая разницу меж ними, объяснять — шутя, легко, понятно. И то, что он сказал потом... в машине. Тарас был вспорот этими словами. Никто другой никогда не говорил ему такого, не поддерживал ни в чём, не верил, никому он был не нужен столько лет. И вдруг из ничего, из беглого случайного рисунка и татухи, о которых и вспоминать-то стрёмно, вот из этого-то пустяка Рома вывел целую вселенную Тарасу! Сверхновую. Взорвавшуюся в одночасье. Никогда, никогда Тарас не думал в этом ключе, не смотрел в ту сторону, где нет тяжкого труда, грязной работы, грубой силы, а всё будто бы совершенно. Как вот Рома. Ему! Ему всё это подходило. Он был рождён в такой среде, он был в ней вскормлен и взращён и стал абсолютно безупречным. Сам как произведение искусства. Тарас по-настоящему любил слушать его речь, как он говорил, рассказывал, как двигался при этом. Даже многого не понимая и краснея из-за того, Тарас наслаждался их общением, наслаждался этой возможностью — слушать образованного человека. Не заносчивого, как порой бывает, не ломаку. Ромка был его братан. Всегда. Им и остался, хоть и разделяла их даже не пропасть — океан. Но Рома стал тем первым человеком, кто посеял в голове Тараса сомнение. Своей поддержкой, мягкостью, но и строгим убежденьем, своей заботой дал толчок для непривычных, сложных, ломких размышлений, и немного сказочных, конечно.       А вдруг? Что если... можно? Может, можно?       Тарас уже два часа как лист за листом рисовал. Вначале Баха, потом дом, пейзаж из головы, маяк с календаря, лодку, Ромку. И никак не мог остановиться. Он не мог оценить, выходит или не выходит, но рука сама вела, вела, вела. Листы летели на пол, пальцы пачкались, душа горела. Переполненная почти до краёв, она пылала благодарностью, сомнением, стыдом. Расплакался. Потом так тупо полез обниматься! Тарас не находил внутри себя ответов почему. Но там, перед картиной, всё перевернулось, выжало его до капли, словно впилось острыми клыками. И было больно, но и хорошо. Те слёзы... Может быть, давно копились, давно искали выхода. Но мужики не плачут. Или можно? Вот рядом с бесподобным и большим, рядом с великим — можно? Или рядом с Ромкой? Почему-то рядом с ним не страшно. И даже эти глупые объятия... Порыв. Так хотелось ему всё сказать. Всё вот это. То, что никогда, никто, ни разу... не говорил, не делал, так не относился. Будто он, Тарас — нормальный, будто у него есть будущее, словно может больше, должен больше. Как выразить словами эти чувства? Тарас и сам не понимал, как это объяснить. Но Ромка... Ромка стал невероятно близким, важным. И так хотелось тоже что-то сделать для него. Но что он мог? Благодарить. Уткнуться в это славное плечо деревянным пустым лбом и благодарить. Замереть в моменте, в снеге, в глупости этой беспечной — два обнимающихся мужика! — и вдруг подумать, ощутив тепло и дикую неловкость, подумать, что он наконец-то не один. Вот в тот момент, чудовищно нелепый и позорный, Тарас остро почувствовал, что он больше не одинок.       Летели белые листы бумаги — Рома на подушке, Рома с ладонью на лице, Рома со спины, волосы веером по щеке. Тарас почти бездумно рисовал и рисовал, и всё больше уходил в мечты. В то, о чём сказал Рома. Что если и правда получится заработать на шарашках и пойти учиться? Заниматься дома, пробовать. Тарас знал, что он упёртый, и, если что-то надо, он приложит все усилия, чтоб сделать. Так он обучился многому. Сам. Без помощи почти. Наверное, это целеустремлённость, но скорей ещё один способ выживать — быстро ловить на лету необходимое. И вот теперь… Зыбкая почва, туманная область, неконкретное, неразборчивое что-то, что смогло его пленить, взбудоражить, окрылить и обнадёжить. Верить всегда риск. Тем более, в такое призрачное. Но Ромка в него верил, и почему-то это было важно. Важней всего сейчас. И пусть всё это — лишь мираж, воодушевление под влиянием восторга и тёплых слов. Но может, можно? Может, всё же можно? Если не исправить, то начать с начала. По белому листу простым карандашом.       Рома проснулся от знакомого до боли запаха. Его не перепутать ни с чем. Блины! Ромка влетел в кухню и застал Тараса у плиты с деревянной лопаткой в руках, пританцовывающего под лёгкое техно, льющееся из телефона. Те самые чёрные шорты, танцующие ягодицы под ними, голый торс, летящий сокол прямо в неподготовленное утреннее мироощущенье Ромы, одуряюще сдобный, сладкий запах, лёгкий дым.       — Здоро́во, соня, — обернулся Лютик. — Ну ты давить горазд, — смеялся он, ловко перебрасывая тонкий блин со сковороды в тарелку. — Налетай, — выставил он уже полное блинов блюдо на стол.       Рома как стоял в проёме коридора, так и замер. Сбылось. Только наоборот. И не так слащаво, а совсем обычно. По-другому, но сбылось. Утро, красивый полуголый парень в его кухне, любимые блины... Не хватало только поцелуя. Сонного. Сладкого. Вот между лопаток.       — Ты чего? — спросил Тарас, видя, что Рома завис и плавает в своём.       — Мне ещё никто не готовил блины. Кроме мамы. Это, знаешь... мило, — не подумав, ляпнул Рома, и Тарас уставился на него как на больного.       — Дурак, что ли? — изогнул он бровь. — А что, твоя сосуля-Филя не готовила тебе, что ль?       Рома встрепенулся.       — Ага, как же! — хмыкнул он и пошёл умыться, по дороге отмечая на своём столе разложенные листы, мельком — рисунки, открытый ноут с множеством вкладок. — А ты чего так рано? — крикнул он из ванной, булькая полосканием для рта.       — Я немного занимался, — ответил Лютик. — Типа вдохновение... — рассмеялся он смущённо. — Посмотрел школы, программы. Дорого. Надо искать работу срочно. Да и тебе я надоел поди — надо искать жильё, думать, в общем.       Рома вышел из ванной.       — Живи сколько тебе надо, — твёрдо сказал он. — Мне по кайфу. Особенно, — он скорчил умилительную хитрую мину, — если ты будешь вот так готовить по утрам, — и свернул блин в трубочку.       — Повар с проживанием? Первый раз такое слышу, — усмехнулся Лютик. — Но я подумаю, — сел он напротив. — Кофе?       Рома кивнул и не без удовольствия отметил, что Тарас налил ему чёрный, без молока и сахара — именно как он любил.       — Но мне всё равно нужно начать искать что-то, — завтракая, говорил Тарас. — Ты, конечно, очень добр, и мне, что скрывать, тут хорошо...       — Вот и оставайся, — перебил его Рома, совершенно не желая думать о том, что Тарас съедет, уйдёт, исчезнет из его жизни. Теперь это казалось абсолютно неприемлемым событием, хоть, видимо, и неизбежным.       — Всё равно надо искать работу. Постоянную. Стабильную, чтоб я хотя бы коммуналку тебе мог платить. И за еду. Сегодня буду шарить целый день. Звонить, писать, — он почесал затылок. — А ты чего?       — Мне надо будет съездить в бюро. В офис, в общем. Кое-что обговорить с начальником. Это ненадолго. Я ведь скоро уезжаю, помнишь?       — В Москву, — кивнул Тарас.       — Приглядишь за Бахом? — спросил Рома.       — Лучше — он за мной, — смачно хрустнул шеей Лютик. — Может, вечером покажешь мне что-нибудь... ну... по рисунку, — неуверенно, смущаясь, спросил Тарас. — Если не устанешь.       — Хорошо, — с радостью ответил Рома, подавляя кучу вопросов о решениях Тараса, о вчерашнем дне, о тех рисунках, что он мельком видел только что. Видимо, пока он спал, Тарас здесь занимался, думал и надумал что-то. Но Рома решил не торопить события, не пугать Тараса напором, и любопытством. Пусть поварится в себе, а он... он будет рядом, чтоб помочь.       — Отличный план, — встал Рома из-за стола. — Значит, я поехал, а ты, если что, звони, и вечером позанимаемся. Я как раз подумаю, с чего начать.       Тарас убирал посуду в мойку. Рома напоследок глянул на его красивую спину, на разлёт плеч, на ямочки на пояснице. Всё больше понимая, что любуется. Как явлением, даже не человеком. Он — как стихия. Можно ли любить, по-настоящему влюбиться в дождь? Ветер? Пламя? Нет. Только любоваться.       Рома уходил в тот день в свою контору с тихим тёплым чувством удовлетворения. Такое утро... Милое, спокойное. И Тарас стал рисовать! Хороший день, хорошее его начало.       Он и не подозревал, что через несколько часов всё круто переменится для них обоих. Пластырь будет сорван.       Тарас заварил себе огромную кружку кофе, взял блокнот, ручку, перенёс ноут на кухню и принялся штудировать сотни объявлений о работе, отвлекаясь только на перекур и симпатягу Баха, который был слишком красив, чтоб Тарас мог игнорировать такое чудо.       — Мы вредному хозяину не скажем, да? Не скажем этому садюге? — ласково гладил Тарас рыжее мохнатое брюшко. — А дядя Лютый для тебя кое-что припрятал... — он достал из кармана куртки банку кошачьего паштета и вывалил его в миску Баха. — Ешь, мысык, ешь, мой красавчик.       Тарас листал ленту объявлений, отмечал для себя вакансии — сторожа, разнорабочего, грузчика, уборщика. Глянул санитаров, но это вряд ли. Или уход за больным с проживанием. Тоже сомнительно. Кто доверит своего старика челу без документов, да ещё с такой-то рожей?! Но в пару мест Тарас всё равно написал, куда-то позвонил и обломался.       Перекусил в обед. Посмотрел на стопку своих ночных рисунков. Один ему нравился. На нём Ромка лежал, обняв обеими руками подушку, рот приоткрыт, ресницы длинные, как у Мальвины — забавный. Наверное, рассердился бы, узнай, что он его вот так вот ночью рисовал без спроса.       Тарас насторожился вдруг, услышав неуверенные повороты ключа в двери. Для Ромы ещё вроде рано — тот писал всего-то час назад, что, может быть, задержится, да и открывали будто неумело, не быстро и привычно, а словно наугад. Тарас вышел в коридор как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, и в прихожую вошёл мужик. Высокий, в тонком сером пальто не по сезону, весь прилизанный. Тарас быстро подумал, что на отца Ромки не тянет по возрасту — мужик был молодой, а брата у Радара отродясь не значилось.       — Ты, блядь, кто такой? — свёл брови Лютый и сжал кулаки.       Мужчина удивлённо замер, прикрыл дверь, окинул Лютого недоумённым неприятным взглядом и выдал:       — Ровно тот же вопрос к вам, — и голову откинул так по-скотски нагло, будто он тут — барин, а Тарас — говно на палке.       — Ты охуел? — прошипел Тарас и дёрнулся навстречу, всем загривком чуя, что мужик — мудак. — Сбейся, морось, кто ты такой, я спрашиваю?! Хули надо?       Мужик отпрянул, с опаской посмотрел вглубь коридора.       — Ром, — позвал он.       — Завали, — рыкнул Лютый. — Ещё раз повторяю: Кто. Ты. Блядь. Такой? А то въебу так, что не опознают, — и он, не откладывая в долгий ящик намеренье, схватил мужика за грудки, тот опешил, дёрнулся, но собрался быстро, скинул руки Лютого с себя, отпрянул.       В этот момент в коридор выбежал Бах и не долго думая вцепился мужику в ногу, прямо в голень. Тот заорал:       — Сука, Бах, отъебись, кусок дерьма.       Тарас резко присел на корточки, поглаживая Баха, отцепил его от мужика. «Имя кота знает — значит, здесь бывал», — подумал Лютый и прижал шипящий рыжий ком к себе.       — Ты заебал, — посмотрел он на взбешенного мужика. — Ты кто, бля, немощь?       — Я — Филипп, — зло процедил тот. — А вот вы кто — непонятно, — дёрнул он брезгливо ногой, будто всё ещё фантомно чувствуя кота.       — Я тот, кто ща тебе пропишет, если быстренько не объяснишь, какого хера ты тут трёшься?       — Я принёс ключи, — злобно свирепел глазами Фил и бросил со всей дури ключи об галошницу. Он был в ярости. — И мне надо забрать кое-какие книги. Я писал Роману...       — Ключи? — нахмурился Тарас, ничего не понимая, но всё внутри него ощерилось, а этот мужик вызывал чувство омерзения. У Тараса так порой бывало. Сразу! Вот сразу же хотелось челу всечь.       — Я тут жил, — процедил сквозь зубы Фил.       — Не помню что-то я тебя, — хмыкнул, чуть сбавляя обороты, Лютый. — Какая у тебя машина?       — Никакая, — огрызнулся Фил. Его всё стало раздражать. И то, что Ромы нет, и то, что тот ему так и не ответил на сообщение, и этот лось с горы, непонятно из какой помойки взятый, и сумасшедший кот, по которому давно ветеринарка плачет.       — Я тебя не видел, — как отрезал Лютый и всем телом преградил проход дальше в квартиру.       — Слушай, как там тебя?.. — посмотрел Фил как на идиота.       — Я не говорил, — оскалился Тарас.       — Мне проблемы не нужны, — выдохнул надменно-раздражённо Фил. — Давай я тихо пройду, возьму что надо, и уйду, хорошо?       — Нихуя не хорошо, — скривился Тарас.       — Ты тупой? — не выдержал Фил и рефлекторно напрягся, готовый, если что, обороняться.       — А ты, видимо, бессмертный, — сузил глаза Лютый. — Какие вещи? Я тебе еблан, что ли? Ты кто такой ваще? Приходит... Что-то забирает. Щас, ага.       — Я — Ромин бывший партнёр, — специально, как для неразумных, медленно и тихо сказал Филипп. — Я тут жил. Остались вещи. Понимаешь? — посмотрел он так, будто Тарас орангутанг, из тех, которых обучают коммуницировать с людьми.       — Коллега? — свёл брови Лютый.       — Нет. Парт-нёр, — с нажимом процедил Филипп.       — По танцам, что ль, — осклабился Тарас.       — По сексу, идиот. Я его бывший! — рявкнул Фил и, резко отстранив Тараса, всё-таки прошёл по коридору в комнату.       Тарас остолбенел, глаза забегали, челюсти свело до скрипа. Он слышал, как передвигает что-то в комнате Филипп, как шипит Бах, и как внутри что-то оборвалось и будто покатилось кувырком прямо из груди в живот.       Бах громко мяукнул, и Тарас очнулся от потрясения и вбежал в комнату.       — Не трожь Баха, гондон, — рявкнул он, видя, как Фил пнул кота под брюхо, и тот отлетел на добрый метр.       — А ты, значит, новенький? — брезгливо скривился Филипп, беря со стола стопку книг и полоснув любопытным взглядом по Тарасу — тельник, шорты, партаки...       — Ага, блядь — свеженький, — вскинулся Тарас.       — Как низко пало русское дворянство, — язвительно срезал взглядом Фил. — Удачи с этим сопляком, — добавил он, и тут забрало Лютого упало. Он подскочил ближе и, не думая, прописал Филиппу свой умелый справа. Мир качнулся. Фил осел. Книги из его рук выпали. У Тараса разве что пар из ушей ещё не шёл. Всё стало чётче, резкости прибавила багрота. Филя! Филя, мать твою! Грудь Тараса вздымалась гневом, кулаки не разжимались. У Филиппа наливался глаз, и из ноздри потекла кровь.       — Пиздуй давай, — кивнул на дверь Тарас. — И чтобы я тебя не видел больше.       У Филиппа кружилась голова. Боль оглушила, страх сковал. Это был первый раз, когда он с кем-то дрался. Точнее, кто-то дрался с ним. Он облокотился о диван и встал. Чуть шатнувшись, вышел в коридор под пристальным надзором Лютого, и тут вошёл Ромка.       — А что это у тебя дверь открыта... — сказал он входя, но тут же осёкся, замер, увидел окровавленного Фила и выронил из рук пакет, из которого посыпались по всей прихожей солнышки мандаринов. — Фил?! — ошарашенно выдохнул он. — Что произошло? — и поднял взгляд дальше, на Тараса. Взгляд испуганный, растерянный, кричащий.       — Я от тебя в шоке, Ром, — прокряхтел Филипп. — Что это за неандерталец? — запрокинул он голову, чтоб кровь не текла на подбородок. — Из какой дыры ты его откопал?..       — Тебя это не касается, — взяв себя в руки, холодно сказал Рома. — Ты за книгами? Бери и уходи.       — Да уже не надо, спасибо, дорогой, — ухмыльнулся Фил.       — Слышь, лошара, — подал голос Лютый. — Пиздуй давай отсюда, пока не вломили ещё раз.       — Тарас!.. — шикнул Рома.       — А чего? — сощурился тот. — Я ж твой новенький, — иронично сказал он и посмотрел в упор. — Пусть чешет.       — Уходи, Филипп, — повернулся Рома к Филу. — Я книги и всё остальное пришлю тебе.       Фил бросил ещё раз взгляд на Тараса, хмыкнул и с кривой ухмылкой вышел. Дверь закрылась. Тарас, срезав Ромку взглядом, развернулся и пошёл на кухню. А Рома вспомнил как дышать. Медленно. Постепенно. Вдох-выдох. Всё. Это пиздец. Он всё узнал! Сомнений не было. Так посмотрел, что впору застрелиться. В упор, навылет, вдребезги. Роме было страшно. Страшно раздеться, пройти внутрь, сдвинуться с места, страшно шевельнуться. Нет, не Лютого боялся, а того, что тот уйдет.       Но надо было что-то делать. Не стоять же так в прихожей. Рома медленно снял куртку и разулся, собрал мандарины, взял пакет, поставил его ровно. Подавляя дрожь, прошёл до ванной и умылся. Стянул свитер. Что сказать? Он посмотрел на себя в зеркало. Зачем Тарас ударил Фила? Лучше и не знать. Филипп и более уравновешенных выводил порою из себя. Да и поделом. Рома на секунду почувствовал совершенно иррациональное, недружелюбное, противоречащее его духу — сладкое удовлетворение произошедшим. О, как он хотел иногда вмазать Филу! Вот так же — в кровь! Особенно в последний раз. И в предпоследний тоже. Да чего там — часто. Но Рому воспитывали иначе. Всё можно решить словами. Как же, всё! Не желая признавать это в себе, Рома против воли всё-таки испытал сейчас ликование! Он не знал, за что Тарас влепил Филу по морде, но в любом случае тот давно просился. «Не влепил бы сейчас и тебе», — шепнул внутренний голос. «Да и за дело», — подумал Рома. Врать — нехорошо.       Знал же, что так будет! Знал же, что по краю. Что вот теперь делать? Рома снова брызнул в лицо холодной водой. Решил, что первый не заговорит. Будет делать вид, что всё в порядке. Может, Фил и не сказал ничего... Хотя... «Я же твой новенький!» Блядь! Бля-я-я-ядь! Нет, он точно знает. Точно!       Рома вышел в кухню как на эшафот. Готовый ко всему. К издёвке. К мордобою. К гневу...       Тарас сидел на стуле, видимо, он только что курил — пахло сигаретой. Он осторожно сжимал и разжимал кулак, снова чуть порозовевший от удара. На коленях у него лежал Бах, жмурился от удовольствия и урчал под ласковыми пальцами. Рома опустил взгляд. Включил чайник. Он ждал. И ожидание это ледяным потом стекало ему по спине, в которую, он чувствовал всеми поджилками, безотрывно смотрел Тарас.       — Значит, ты всё-таки голубой? — как камень упало в напряжённой, терзающей тишине. — Почему не сказал?       Рома вдохнул, развернулся и, не зная куда деть глаза, тихо вытолкнул из себя:       — Я боялся... что ты не поймёшь. А потом — что уйдёшь...       — Ясно, — спустил Тарас Баха с коленей. — И что? — вскинул он бровь.       — Что «что»? — неуверенно переспросил Рома, вообще не зная, чего ожидать.       — Ну, я тебе нравлюсь? — наклонил голову Лютик и смотрел прямо-прямо, почти прожигая дыру в Роме. Тот растерялся, свёл брови, неуверенно дёрнул плечом. Это был странный вопрос, неожиданный и совершенно нелепый.       — Ты симпатичный, — промямлил он, выдохнул шумно. — Но я не... рассматриваю тебя как партнера. Мы же друзья, — попытался улыбнуться он.       — В жопу не дам, — резко выпалил Лютик.       — Ты что?! — отшатнулся обескураженно Рома. — Я и не думал... Ты что вообще?!       — А почему тогда скрывал? — взвился Тарас.       — Да боялся я, — выпалил Рома. — Думал, ты уйдёшь сразу. Думал, что осудишь. Что свалишь. А тебе ведь некуда. И я...       — А тебе-то что? Ну, некуда — и что? Какое тебе дело? — с нажимом говорил Лютик.       — Я хотел помочь, — выдохнул Рома. — Чтобы ты остался. Встал на ноги. Ты же мой друг...       — В жопу не дам! — ещё раз рыкнул Тарас.       — Да чтоб тебя, — взвился Ромка. — Что ты заладил-то? Будто я — животное какое, и мне любой сойдёт. Жопа, жопа!.. — расходился он, негодуя. — Сдалась мне твоя жопа. Я вообще не по жопам, если что, — выпалил он.       — В смысле? — откинулся на спинку стула Лютик. — Ты...       — Я — пассив, ясно? — почти прошипел Ромка. — Мне жопа твоя не интересна. Разве что с эстетической точки зрения, не более.       — А хуй? — сощурился Лютый. И Рома готов был биться головой об стену.       — Блядь, Тарас! Отвали! — простонал он, уже не зная, плакать или смеяться.       — Нет, ты скажи, — давил Тарас. — Хочешь мне отсосать? Ну?! Думал об этом? Колись!       — Думал! Ясно?! Да! — выкрикнул Рома, срываясь. — Думал! И что? Свалишь теперь опять? Или что? — сердце так и стучало, он был взвинчен, расстроен, не понимал ничего, в голове полный бардак.       Тарас встал, подошёл ближе, в глазах смесь из вопросов и гнева, раздраженья и огня. Поднял руки. Рома весь сжался. Тарас опустил ладони на Ромины плечи и чуть надавил.       — Ну давай, — тихо, с вызовом сказал он и ещё раз слегка надавил, давая понять, чтоб Рома встал пред ним на колени.       И тот встал.       Медленно опустился, не думая, не видя, почти не дыша, стянул резко с Тараса чёртовы чёрные шорты, уткнулся лицом в пах, потёрся щекой об его член. «Большой», — мелькнуло там, на задворках. И сладкое: «Справлюсь».       Тарас положил руку Роме на голову и настойчиво толкнулся головкой в сжатые губы. Рома раскрыл их, посмотрел вверх, словно спрашивая разрешения, поймал мутный взгляд Тараса и стал сосать. Обхватил руками узкие бёдра, не заигрывал, не медлил — взял целиком, сразу на всю длину, услышал хрип сверху и довольно продолжал. Тарас медленно покачивал бёдрами, перебирал его волосы, часто дышал. Рома работал ртом очень усердно, не помогая руками, вбирал в себя, расслабил горло, насаживался, на выходе всасывал посильнее головку. Тарас весь напрягся. Рома понял, что уже вот-вот, и немилосердно ускорился, добавил к ласкам язык, и когда пальцы в его волосах сжались сильнее, почувствовал горечь и жар, кайф и насадился сильней, почти задыхаясь, захлебываясь и дурея от протяжного стона Тараса.       Он отстранился, сглотнул, откинулся на пол на руках и посмотрел снизу вверх на Тараса. Тот заправил член в шорты, пальцы его немного подрагивали, взгляд плыл. Рома не стал ждать комментариев, встал и пошёл в ванную. В голове пустота, в джинсах давило, ноги словно вата. Никакого анализа произошедшему, никаких чувств. Это что-то... Неправильное. Дикое. Невозможное...       Прохладная вода, но Рома всё равно сгорал, возбуждение не отпускало. Пара резких, отчаянных почти движений. Не оргазм, а пытка, будто по сухому, по сути — даже без желания. Зачем? Зачем он это сделал? Петелька всё туже. И не понятно ничего. Ровным счетом ничего не ясно. Для чего? Что это было? Почему? Тарас был возбуждён, он кончил, он стонал. Но не сказал ни слова после. Совершенно отстранённо мазнул взглядом, заправился, на лице не отразилось ничего. Злился? Проверял? Хотел унизить? Очень странный метод для любого пункта.       Рома ошпарил себя ледяной водой, обмотался полотенцем, вышел в кухню снова как на поле битвы.       Тарас сидел на привычном ему месте и пил чай. С печеньем. Сама невозмутимость. А у Ромы сердце выпадало нахрен на пол. Встал в проёме. Замер. Весь вид его кричал: «Ну?! Ну же?! Ну скажи хоть что-то! Или это ерунда?»       Тарас совершенно буднично качал ногой, макал в чай с молоком овсяную печеньку и смотрел на Рому так... обычно. Словно и не он сейчас толкался в его глотку и сладенько поскуливал.       — Что теперь? — не выдержал Рома этого абсурда.       — Ты о чём? — без эмоций отозвался Лютик.       — Свалишь теперь, да? — выпялился на него Рома, всё больше и больше недоумевая происходящему.       — А надо? — совершенно бесстрастно спросил Лютик, и Рома растерялся, мотнул головой, подтянул неловко край сползающего полотенца.       — Нет, — тихо сказал он.       — Тогда пошли спать, — встал Лютик. — Я хочу ещё разок, — посмотрел он на Рому. — Рот у тебя пиздец тугой.       Рома вспыхнул, покраснел до кончиков волос. Он ожидал чего угодно, вплоть до драки, но вот это... Он пошёл следом за Тарасом, а тот, совершенно не стесняясь, разделся донага, лёг на постель, закинул руки за голову, улыбнулся краешком губ.       — Сможешь? — спросил он и чуть качнул бёдрами. У него опять стоял, бесстыже возвышался, тёмно-алый, гладкий, крупный.       Рома сбросил на пол полотенце с бёдер. Он тоже больше не смущался, тоже возбуждался снова. Что можно, что нельзя — он не очень понял, но... «Рот у тебя тугой». И его явно приглашали. Тарас согнул ногу в колене, поманил рукой и, как и в прошлый раз, едва Рома над ним склонился, положил ладонь ему на голову — вполне понятный жест. Рома не имел ничего против. Отрицать было бы нелепо. Он хотел Тараса. Хотел так, что перед глазами потемнело, всё внутри скрутило, сжалось. Он слегка провёл нежные линии пальцами по бёдрам, скользнул чуть выше, к животу, груди — проверяя грань.       — Ром, — толкнулся Тарас членом в лицо Ромы, и тот понял, что пока ему дают только вот это. Да и хрен с ним! Главное — дают! Не тот момент, чтоб размышлять. Рома обожал сосать, и ему хотелось сделать это превосходно. Так, чтоб у Лютого конфетти посыпались из глаз. О, как же он старался! На постели было проще, не отвлекало ничего, и он разошёлся во всю мощь: заглатывал и замирал, лизал, всасывал, задерживал в себе внутри так глубоко и долго, сколько мог, а мог он много. У Тараса мелкой дрожью покрывались икры, бёдра, он вцепился в простыню и в волосы Ромы, но не больно, а именно так, чтоб дать понять, как хорошо. Рома приласкал и яйца, облизал, втянул поочерёдно каждое, потёрся о мошонку всем лицом.       — Блядь, ты что творишь?.. — томно и с восторгом простонал Тарас и выгнулся. Рома сжал в руке яйца сильнее и насадился снова ртом, почувствовал толчки Тараса, расслабил горло, дал ему иметь себя как тот захочет, быстро, глубоко долбиться внутрь, задыхался, истекал слюной и жаждой — отдавался.       — Подрочи себе, — услышал он напряжённый голос Лютого и тут же его громкий стон, хриплый. Рома обхватил себя и стал дрочить, не выпуская член изо рта, сглатывал, хрипел и кончил. У кого ещё посыпались там конфетти — неясно! Но Рома обессиленно растёкся по Тарасу, уткнулся в его пах в полном ощущении выебанности, шевелиться не хотелось вовсе.       — Ползи сюда, — подтянул его за руку Лютый к себе, развернул как куклу, обнял сзади, хрипло спросил в шею: — Всё нормально? — и Рома кивнул, совершенно ошалело, растерянно, удовлетворённо, почувствовал дыхание на шее, буквально за секунду уже сонное, размеренное и глубокое. Тарас уснул. Как по щелчку.       Рома завернулся в него, словно в одеяло, прижался задницей к его опавшему члену, спиной к груди, сплёл их ноги и закрыл глаза. Никаких ответов. Никаких вопросов. Рот тугой.