Тарас

И всё это неправильно, по-любому неправильно,

Но меня плавило каждую секунду рядом, плавило.

Будни мелькали, я топил печали в бокале.

Кем мы друг другу ни стали бы, страшно представить.

Mary Gu

      Растворение. Распад. Миллионы крошечных частиц утекают сквозь воронку времени. Крупица за крупицей. Снежинка за снежинкой. Мысль за мыслью. Тарас смотрел на всклокоченный, немного вьющийся затылок Ромы. Он вполне оправился от произошедшего и походил теперь на человека, который вдруг очнулся от какого-то кошмара и увидел, что всё кругом осталось прежним. Та же боль в плече, за окном снег, тот же слишком громкий стрелочный отсчёт часов, близкое урчание Баха. Ничего не поменялось, кроме...       «Пидорок, походу, ты, Лютый, да?» — думал про себя Тарас, не чувствуя необходимой силы отрицания, а лишь досаду, недоверие к себе. Наверно, можно сказать, что он слегка слетел с катушек. Но это было бы лишь отчасти правдой. Вначале — да. Гнев. Обида. Лютый ненавидел ложь, и его задело враньё Ромы, такое лицедейское — сочный пиздёж. Хотелось посмотреть, как тот отреагирует, как далеко зайдёт? И Тарас не ожидал такой покорности. То, как Рома рухнул на колени, как страстно стянул с него одежду, как буквально впился — высосал из него вообще всё, что было. Чёртов вурдалак! Тараса будто отхлестало плетью. Он никогда так не кончал. Так зло, так жадно, так по-настоящему взрываясь. Если честно, он вообще не думал, что так бывает — вот такой отсос. Рома вытворял такое! Поэтому, когда всё кончилось, и тот ушёл в душ, Тарас буквально стёк на пол, позорно трясся от оргазма небывалой силы. И, что хуже — хуй не падал, а хотел ещё! Того же. Ромку! Его рот, его покорность и глазищи эти... Как же глубоко он брал, как хрипел, как развратно изгибался, весь в слюне, в сперме, и смотрел так снизу вверх, не отрываясь... Тарас только в порнухе это видел! Это было охуенно! Но если в первый раз были злость и неожиданность, то во второй... Как говорят, по полному согласию, в трезвом уме... Не отмахнёшься. Ему понравилось.       Это было совершенно иначе, чем с другими. Интернат не в счёт, там приходилось выбивать себе место самца. И любой типа секс был скорее демонстрацией силы — показать, кто главный.       На Алтае он вообще толком не понял, что произошло с тем подвыпившим туристом. Он и выглядел-то как девчонка, чуть ли не разукрашенный весь. Чего он там забыл в горах, было неясно, но привязался как банный лист. Вот в бане-то его Тарас и трахнул — нагнул, смазал чем попало под руку и засадил. Тот был доволен, даже, сука, как выяснилось позже, чаевые оставил. Тарас долго плевался, но что было, то было.       Женщины... Женщины так не умели. Вот как вчера Ромка. Ну никто ни разу так его не выжимал. А что он с яйцами там вытворял?! При одной мысли у Тараса яйца же и поджимались — просто кайф — кончил так, что сразу отрубился. Умелец, блин. Это же надо! Ещё вчера в глазах Тараса Рома был такой возвышенный, интеллектуал, художник, умница... А сегодня Тарас смотрел на вьющийся его затылок и вспоминал лишь то, как держался за эти волосы и въезжал в него до одури, до конца, чувствуя членом всё там внутри! Это было охренеть как! Рома — секс. Секс — Рома. Вот теперь какие мысли навязчиво блуждали в голове Тараса. Он лежит рядом совершенно голый, и это по большому счёту — пиздец. Но Тарас не ощущал сопротивления, напротив — в глубине него тлела тяга коснуться. Он не понимал, к чему, куда его тянуло, что хотелось бы увидеть или нащупать, или, может быть, погладить... но вроде бы хотелось. Но не точно. Выяснять Тарас не собирался. Всё произошедшее и так было более чем голубым. А Тарас не думал о себе как о голубом. До этого дня вот — не думал. И думать так ему не очень-то нравилось. Но. Ромка вот был голубем — и что? Стал он от этого хуже в глазах Тараса? Пожалуй, нет. Даже напротив. Стал непонятней, загадочнее, безумней. Крутой ведь он мужик! И на тебе — сосёт так, что теряешь волю. Как это вообще? Как в нём одном уживается?       Завибрировал телефон. Тарас вздрогнул, вынырнул из размышлений, вылез осторожно из постели и уже на кухне негромко ответил.       Звонила продавщица из «Бристоля», та самая, что обещала, если что, набрать. И вот, работа подвернулась. Сказала, что сегодня будет три машины, а грузчика по-прежнему нет. Она одна. И не мог бы Лютый... Мог, конечно! Ещё как мог. Деньги были на исходе. Вакансий — ноль. Так что он готов был разгрузить хоть ассенизатор, лишь бы заплатили. Да и... малодушно подумалось, что оттянуть встречу с Радаром тоже, в общем-то, неплохо. Что-то подсказывало Тарасу, что тот захочет поговорить! А Тарас — вот точно нет. Не понимал — что обсуждать тут? Он хотел, Ромка хотел, было отлично — проехали. Наверно. Или?.. А, к дьяволу! Не умел Тарас всё это. Не умел. Разговоры эти все... Обсуждения. И так же ясно.       Спешно, тихо он оделся, покормил Баха, на бегу съел бутерброд, уже совсем перед выходом помялся возле блокнота. Написать записку? Но решил, что это уж как-то вовсе...       — Ром, — тихо позвал он, возвышаясь над кроватью и рассматривая как-то совсем по-другому обнажённое плечо Ромы. — Ром, — дотронулся он до руки и как обжёгся. Тупость такая. Хотел же потрогать и... такая гладкая кожа, тёплая, будто не для пальцев совсем, и уж точно не для таких пальцев, как у Тараса, а для... губ? Тараса аж передёрнуло. Бред голимый. — Ром, — позвал он громче, и тот проснулся, открыл глаза, тряхнул головой. — Я ухожу, — сказал Тарас, потупив взгляд, отводя его от покатых плеч Ромы.       — Куда?! — чуть не подпрыгнул Ромка и стал моргать часто-часто, сбрасывая поспешно остатки сна.       — На работу, — неловко мялся возле постели Тарас.       — Ты вернёшься? — встрепенулся Рома, тревожно подтягивая одеяло к животу.       — Как освобожусь, — кивнул Тарас и увидел, как Рома улыбнулся, счастливо и нежно, весь просиял. «Тьфу, дурак!» — подумал Тарас, но не смог сдержать в ответ улыбку. Вот олень! Как есть олень. Глазищи и улыбка — хренов Бемби.       Тарас ушёл, и Рома сладко потянулся в кровати, дал себе ещё блаженные минуты поваляться. Он перевернулся на живот, подтянул к себе подушку Лютика и уткнулся в неё носом. В глазах Ромы так и застыла та крошечная улыбка в уголках губ Тараса. Обнадёживающая. Он вернётся. И он улыбнулся. Значит, может быть, то, что было вчера... Развивать эту мысль Рома счёл для себя невероятно поспешным и глупым. Произошедшее больше всего походило на шок, срыв, на лихорадку. Будто сместились полюса, и пришли в движение глубокие воды. Землетрясение. Взрыв! Но, может быть, всё-таки не катастрофа? Не разрушительное событие, а обновляющее? Рома сладко повёл носом по наволочке — пахло мылом. Тарас себе не изменял. Неуловимый запах с его кожи и коротких волос, знакомый с детства. Видимо, он до сих пор не пользовался гелем и шампунем, а мылся весь целиком только мылом. Какое было сейчас в ванной? Рома даже и не помнил. Простое. Зелёное. Выбранное случайно во время покупок. Теперь этот случайный запах стал запахом Тараса. Хвоя или что-то такое. Рома вдохнул и заполнился им до отказа, внутри всё искрилось, наивно звенело.       Рома встал, потянулся, набросил на голое тело халат. Было как-то лениво. Томительно. Хотелось чего-то неопределённого — посвятить день себе. Побыть немного доминионом. Принять ванну, устроить медленный завтрак, купить цветы, выпить ещё до обеда шампанского, захмелеть и смеяться! «Увы», — глубокомысленно вздохнул Ромка, задумчиво всматриваясь в холодильник. При всём желании расслабляться не придётся. Ему нужно было, напротив, собраться. Причём во всех смыслах: завтра уже с утра он должен был выехать в Москву. А значит, нужно собрать вещи, подготовиться, совершить пару звонков, настроиться. В общем, не до воскресения-в-среду. Рома съел вишнёвый йогурт, выпил кофе, мысленно составил план действий. В комнате на рабочем столе он снова увидел стопку рисунков. На верхнем был изображён мост. Рома не знал, можно ли смотреть, но подумал, что если бы Тарас захотел скрыть от него эти наброски, то сделал бы это. Робко он всё-таки взял стопку бумаг и стал листать их. Птица, маяк, лодка и... он! Спящий! Рома удивлённо уставился на рисунки, их было четыре, и на всех — спящий он. В разных позах, по-разному задрапированный штрихами в одеяло. Расслабленный. В некотором смысле почти неприлично уязвимый. Метко схваченный карандашом. Тарас рисовал его раз за разом, и это было невероятно изящно. А ещё снова опасно запустило маятник в голове Ромы. «Он рисовал меня! — думал Ромка. — Полночи тогда рисовал только меня!»       Случайный объект. Или?.. Гнать это «или» к чертям не выходило. Уж слишком оно было манкое и наглядное. Отрадно быть чьей-то музой.       Рома постарался сложить все листы, как те лежали. Стал собирать сумку, пытаясь отвлечься, но мысли его всё равно возвращались к увиденному и к случившемуся. К Тарасу. Он хотел разобраться в своих ощущениях, в своём отношении ко всему. Но вместо привычных стройных линий выходил сумбур, сотканный из слов, взглядов, усмешек, мелькал там и Филипп, и слова мамы, и убитый ни за что царевич — в общем, одна мешанина, безжалостная неизвестность, попросту бардак.       Почти сразу, когда всё определилось с работой и поездкой, Рома решил, что поедет сам по М11. Свободно и быстро. Не завися от расписаний и дат. В Москве у него дел не больше, чем на день. Утром выехать рано, к обеду уже там. Первая встреча. Ночёвка. Вторая встреча. И можно ехать обратно. Плюс-минус два-три дня. В дороге можно как раз и подумать. Успокоиться. Шесть-семь часов тишины и сосредоточенного движения. Только он и трасса, мельтешение фар. Идеально сейчас. Впрочем... Уезжать после того, что случилось, вот так почти сразу, будто сбежав от проблем, возможно, было плохой идеей. Но без вариантов. Личное — это личное. Карьера — это карьера. Не то чтобы был выбор. Хотя, случись ему выбирать, что бы он предпочёл? Что важнее? По всему выходило, что сердце его разбередили, и оно останется здесь. Разлука. Отличный повод проверить себя. Своё отношение. Приоритеты. Влечение. Помыслы. Разобраться. Да, определённо, это — удачное стечение обстоятельств.       Размышляя так, Рома прособирался весь день. Подготовил бумаги и документы, час проговорил с начальником, потом — с мамой. Снова заверил её в отсутствии необходимости приходить к Баху. Настоятельно несколько раз повторил, что не надо приходить, пока его нет, что Тарас справится, и не стоит его смущать контрольным визитом, что он ему доверяет, и всё будет отлично. И Рома надеялся, что был услышан, и внезапных стрессовых ситуаций не будет. Он любил маму, он её понимал, но порой она слишком уж опекала и вмешивалась туда, где вот точно не надо. Тем более сейчас! Упаси бог. Тарас определённо был почтительным человеком, в нём Рома не сомневался. А вот мама... Она иногда могла и отжечь. Так что Рома раз десять сказал, чтоб ни-ни, никаких «Ой, я решила, не поняла, переживала!» Его дом — его крепость. И покинет он её завтра с растревоженным сердцем, но с огромным желанием вернуться.       В восьмом часу пришло сообщение от Тараса: «Купить что-нибудь?», и Рома ответил: «Купи, пожалуйста, мне три банки колы и энергетических батончиков. Мне с собой завтра надо».       А в девять Тарас уже пришёл сам. С пакетом покупок, с усталостью на лице, на котором Рома впервые заметил проступающую щетину, что добавила Тарасу сразу лет пять.       — Привет, — поздоровался тот, входя в кухню и ставя пакет на пол. — Я всё купил, что ты написал.       — Спасибо, — улыбнулся Рома, весь немного всклокоченный изнутри, всё же они так и не поговорили со вчера, и было... Как-то так было.       Пока Тарас умывался, Рома разобрал пакет. Сигареты, яблоки, его кола и батончики, пакет молока и банка консервов для Баха. Упрямый Тарас, как баран! Ну да ладно.       — Пока меня нет, пожалуйста, — с укором посмотрел Рома на вышедшего из ванной Тараса, — не корми Баха много. Иначе потом сам пойдёшь с ним к ветеринару!       — Хорошо, — кивнул Лютик. — Но у него и так никаких радостей в жизни, — усмехнулся он. — В чёрном теле держишь скотинку.       —Это — забота, — строго сказал Рома. — А она не всегда мягкая и комфортная. Иногда надо проявить жёсткость.       — Ты когда едешь? — спросил Тарас.       — Завтра в пять утра выезжаю, — погладил Рома Баха, чтоб чем-то занять руки и скрыть смущение — вроде при деле.       — Ты на поезде или как? — достал Тарас из холодильника сыр и стал искать глазами тёрку. — Хочу пасту сготовить. Ты будешь? — между делом спросил он.       — Не, я ел, — отказался Рома и тут же и пожалел. Говорить за едой обычно удобней, естественней как-то, и меньше шансов у оппонента уйти от ответа. — Я поеду сам, на машине.       Тарас посмотрел на него с любопытством.       — Уверен? — вскинул он бровь. — Говорят, там прям плотно, и встать даже негде, если устанешь.       — Справлюсь, — отмахнулся Рома. — Наоборот — давно хотел поехать куда-то на большое расстояние. Возьму с собой термос и колу, хорошо высплюсь.       — Напиши как доедешь тогда, — сухо посмотрел Лютик и полез за спагетти на верхней полке шкафа. — Лучше б ты полетел, — изрёк он, но Рома не стал развивать эту тему, оставив себя в убеждении, что это забота, а не сомнение в его силах.       — Меня не будет дня два-три, — сказал он.       — Не стрёмно тебе вот так оставлять не пойми кого одного дома? — спросил Тарас, и по его тону Рома не понял, шутит он или всерьёз эту дичь говорит.       — Лютик... — тихо позвал Ромка, и тот обернулся, весь хмурый, уставший, словно осунувшийся.       — Ну что «Лютик»?.. — вяло ответил он.       — Почему ты ударил Филиппа? — терзая его взглядом, упрямо спросил Рома.       Тарас резко огладил ёжик на голове, губы его презрительно исказились.       — Этот хуеприёмник моего Баха пнул и тебя назвал сопляком.       Рома вздрогнул. Слово «хуеприёмник» резануло слух. В каком-то смысле он тоже был хуеприёмником. Собственно, вот вчера... А ещё Тарас сказал «мой Бах». И это было так искренне. А в связке двух предложений звучало, будто и Рома тоже его.       «Мой Бах. Мой Радар. Почему бы и нет? — неожиданно подумал Рома. — Пусть всё будет его», — а вслух сказал:       — Вот поэтому и не боюсь, и не стрёмно, — улыбнулся он. — Ты нас не обидишь.       Рома чувствовал, что это правда, он знал это наверняка. Тарас никогда не причинит ему вреда, не сделает плохо. Намеренно — точно. Лютик стоял повернувшись спиной, опуская в кипящую воду спагетти, и Рома не видел его лица, но видел, как напряглись плечи и руки, как на мгновение он застыл. И так хотелось, почти до боли в ладонях, обнять его сзади, уткнуться лбом между лопаток и стоять молча. Просто стоять и чувствовать, что он рядом. Вот такой вот — сильный, надёжный, усталый, закрытый. Было бы здорово стать для него кем-то большим. Чтоб осознать это простое желание не понадобились шесть-семь часов трассы, не понадобилось вопросов и разговоров. Это оказалось легко. Видеть его сейчас и понять, что хочешь видеть его постоянно.       Пока Тарас ужинал, а после мылся, Рома беспрестанно думал — как они будут ложиться? Время шло к одиннадцати, и ему нужно было уже отдыхать, вставать-то рано-рано, напряжённая дорога в перспективе не располагала к долгим бдениям в ночи. Но лечь в одну постель с Тарасом словно ничего и не бывало — странно и волнительно. И Рома ждал. Ждал, что решит сам Лютик, что об этом скажет, как поступит.       — Я лягу на диване, — наконец-то разобравшись с посудой и вечерним душем, сказал тот.       — Но... — робко возразил Рома, весь холодея, — там же ещё пахнет. Я хотел вот только по приезде сдать в химчистку...       — Я спал в местах гора-а-а-а-здо хуже, — отмахнулся Лютик. — Ночлежки и вокзалы. Пятно от Баха как-нибудь переживу, — отрезал он и демонстративно развалился на диване.       Рома понимал, что это правильно, что рассчитывать на иной исход событий было бы нелепо. Но... всё равно чувство досады подоспело, стянуло скулы. Ну а что ты думал? Ты всерьёз предполагал, что вот сейчас он с тобой ляжет, поцелует в лобик, скажет: «Доброй ночи», а потом обнимет? Так, что ль?       Рома достал постельное бельё и, стараясь удержать рвущееся на лицо совершенно неуместное разочарование, протянул стопку Тарасу.       — Не лежи так. Застели. — положил Рома бельё у его ног.       — Хорошо, спасибо, — посмотрел Лютик мимоходом и уставился в телефон. — Спокойной ночи.       — Да, спокойной... — тихо отозвался Рома и ушёл к себе, дверь между комнат не прикрыл — вроде как для Баха, но на деле... На самом деле, ему вдруг показалось, что закрой он эту дверь, отгородись вот так, то всё будет совсем потеряно. Что именно «всё», сказать было трудно, просто чувствовал вот так.       Сон не шёл. Нужно, очень нужно было уснуть и с утра быть бодрым, свежим, не рассеянным, не сонным. Но не выходило. Ромка крутился. Мерещился на холодном хлопке запах мыла, а с правого края — невозможное, несуществующее тепло тела. Бах-предатель снова предпочёл другие ноги для ночёвки. Эх, он и сам бы предпочёл их, что уж говорить.       Тарас листал объявления. Отклика — ноль. Завтра надо будет снова пройтись по району, поискать хоть что-нибудь и, наверно, стоит позвонить этому Глебу, узнать насчёт документов. Он вроде был чёткий парень, может быть, получится договориться как-то постепенно оплачивать его услуги. Прибегать к протекции Радара Тарас не хотел. Ни тогда, ни после. Отвечать за свои косяки надо самому, не ожидая манны. В комнате Ромы был уже погашен свет. Дверь приоткрыта. Тарас посмотрел на небольшой проём. Неужели намекает? Тарас напрягся. Мысль была шальная и паскудная. Снова трахнуть Ромку только потому, что хер стоит от воспоминаний о его горячем и глубоком рте... так себе идея. Просто финиш. Тарас провёл ладонью по члену, сжал через шорты, ярко так представил, как это было кайфово, когда Радар заглатывал и тянул его за яйца. Тарас резко развернулся, стиснул колени и стал смотреть в окно на тёмное небо, на летящие снежинки, дышал размеренно, стараясь выбросить это из башки. Решил же, что всё это бред и просто пиздотня! Допустим, у него стоит на мужика. Хрен с ним, не отбрехаешься. Стоит. Но плохо, что на Ромку! Пользовать своего друга детства — конченная поебень. Единственного друга! Променять всё на отсос? Пусть и охуительный отсос, но всё же. Жизнь учила, что хорошими людьми не разбрасываются. Их ценят. Уважают. Берегут. И он будет беречь Радара. От себя же самого. И от своего взбесившегося хера, который, несмотря на все размышления и выводы, всё ещё стоял как на побудке!       Ромка не проспал. Собрался очень тихо. Приласкал Баха. И уже почти выходил, забросив сумку на плечо, когда в коридор вышел Тарас, весь заспанный, в одних трусах-парусах.       — Купи с собой бутыль воды, — сонно сказал он, — воду вылей, а тару оставь под рукой, чтоб если что — в неё поссать.       Ромка рассмеялся. Совет был дельный. Он об этом как-то не подумал даже.       — А то колы-то набрал с собой, — зевнул Лютик. — Ну, счастливо, — протянул он руку, и Рома, спохватившись, крепко пожал её.       — Спасибо, — сказал он, — что проводил.       Дверь закрылась. И вроде ничего такого не произошло, но оба, и Тарас, и Рома, по обе её стороны хмыкнули и улыбнулись. Один этому «Спасибо, что ты проводил». Другой — самому факту проводов. И обоим было не по себе.       Тарас посмотрел в окно, на то, как Ромка отъезжает, и подумал: «Снегопад опять, дорога будет трудной».       А Рома, выруливая из двора, посмотрел на окна и увидел в них Тараса. И уезжать ему резко расхотелось.       Тарас медленно обошёл всю квартиру. Тихо и ещё темно. Идеально заправленная постель Ромы, и поверх покрывала — рыжий калач-Бах. Тёплая гирлянда над кроватью, на окне тяжёлые гардины. Тарас вспомнил, как Рома ему говорил, что слово «гардина» происходит от французского «garde» — охрана, отсюда и гарда меча, и гардины, и гвардия. С ним всегда так — не знаешь, что он скажет через пять минут. Пушистый бежевый ковёр, мягкий и ворсистый. Порядок идеальный. Педантичный Рома. Чистюля. Умник. Золотое сердце. И...       Тарас вышел покурить. На лоджии тоже всё было безупречно. Плетёное кресло, круглый столик, и на нём, Тарас только теперь обратил внимание, стояла пепельница. Раньше её не было. Дьявол в мелочах. Рома позаботился даже о такой ерунде, сделал для Тараса удобнее, чтоб тот не стоял, высунувшись в створку. Всегда такой был. Слишком добрый, без разбора, до абсурда. Почему-то вспомнился этот уёбок Фил. У Тараса даже губы скривились. Шваль какая-то! Как он вообще мог быть близок с Радаром? Это ведь, выходит, по нему тот так убивался в первую их встречу. Это вот о нём он плакал. Что там Ромка говорил? Переспал с другим? Изменил? Нашёл получше? Лучше Ромки?! Ебанат, блядь! Тарас попытался вспомнить лицо Фила, как тот выглядел вообще. Обрывки. Он был слишком взвинчен, чтоб рассматривать тогда, да и не думал ни о чём таком. Высокий, точно. Не ниже самого Тараса. Довольно крупный. Весь прилизанный, как крыса. Лоснящийся такой, из той породы, что обычно любят бабы, как с рекламы каких-нибудь духов или часов за стопятьсот тысяч. Холёный. Важный. Прыщ на жопе! Наверно, образованный. Богатый. Навряд ли Ромка выбрал бы другого. Что-то подсказывало Лютому, что он — один-единственный маргинальный элемент в жизни Радара. Голь перекатная. Неуч. Интернатская шпана. Где уж мериться хуями? Блядь! Это ведь чмо лощёное совало свой хер в Радара! Стало так паршиво. Тарас закурил вторую, закусил от злости фильтр. Сел в кресло, вытянул ноги вперёд. Было неприятно. Не от факта. А от Фила. От тех слёз Радара. Он же, получается, его любил. Целовал его. Улыбался. Трахался с ним. Вот здесь. Вот там же, где сейчас дрых Бах. Где сам Тарас не так давно изгибался как в припадке под его волшебным ртом.       «Что-то не туда меня несёт», — зло подумал Лютый, затушивая окурок о дно стеклянной пепельницы, купленной специально для него.       Днём Тарас оббегал весь район, перетёр с мужиками с Южного рынка. Многие из них сами были без регистраций и толковых документов, посоветовали прийти в субботу, когда будут почти все хозяева палаток и лавок, может, кто и возьмёт Лютого, например, в ночную смену.       Возвращаясь к дому, Тарас увидел возле сквера деда Бориса. Колоритный чел. Старпёр совсем. Совершенно одинокий. Почти нищий, неухоженный, но крепкий. Песок ещё не сыпался. Тарас его знал, потому что дед Борис был чем-то вроде местного сумасшедшего. На деле — нет. Просто очень одинокий и добрый старикан, в своём мирке и кошек очень уж любивший. И было их у него аж двадцать три! На этой почве и сошлись. Ну, во-первых, соседи жаловались на дедулю — вонь, ор, срач, моча кошачья, и что делать — непонятно. По закону не запрещено. Ну, а во-вторых, жаль было деда. И кошек его жаль. Тарас иногда навещал их всех, приносил корм, консервы, ну и деду мармеладки. Амбре, конечно, там стояло — выноси святых! И Тарас, когда не падал от усталости, пытался и прибрать, и за котами, и за дедом — помыть лотки, один раз даже окна по весне, полы мыл и посуду. Раз хотел и деда вымыть, но тот его чуть палкой не огрел, и Тарас ретировался.       — Дед Борь, — обрадовался Лютик старику. — Ну ты как, живой? — улыбнулся он. — Как кошары?       — Куда девался-то, мотыль? — хмыкнул дед. — Я уж думал, сгинул или окрутили.       — Да здесь я, бать, здесь, в десятке ща живу, у друга. Уволили меня, вот ищу другое что-то.       — Не пропадёшь, — отмахнулся дед. — Таких, как ты, веслом не перешибёшь. Телёнок, — дед хрипло рассмеялся.       — Я зайду сегодня? — спросил Тарас. — Корма принесу, лады?       — Лады, лады. Не откажусь, а то опять суки эти подняли все цены. Как январь — так всё дорожает. Всё, кроме пенсии, — кряхтел дед, расчищая себе палкой дорогу через снег.       — Ты иди, а я в магаз метнусь и догоню, — кивнул Тарас, придерживая деда у поребрика, чтоб тот не навернулся.       — Да не цепляй меня, дубина, — ощерился дед. — Сам я...       Тарас отпустил дедовский локоть, взглядом проводил, как тот шаркал к своему подъезду, и только после этого пошёл в магазин. Ближайший был «Бристоль», как раз тот, где Тарас уже не раз разгружал машины. Та же продавщица. Улыбнулась. Тарас набрал кошачьего корма полную корзину и взял несколько йогуртов, зефир, пару банок тушёнки, мармелад и чай. Взял бы больше, но денег оставалось тик-в-тик на сигареты и ещё малость на жизнь. Впритык на пару дней.       — Это ж куда тебе столько кошачьего? — спросила продавщица.       — Да дед тут есть один, — улыбнулся Лютик. — У него котов до жопы.       — Дед Борис, что ль? — удивилась продавщица.       —Ага, он, — следил Тарас за цифрой на табло на кассе.       — Знаю, знаю, — пробивая, говорила продавщица. — Известная нам личность.       — И «Винстон» брось, — попросил Тарас. — Синий.       — Значит, сильный, добрый, не женатый, — кокетливо метнула взгляд продавщица на руки Тараса, и тот вскинул бровь и ухмыльнулся.       — Телефон мой знаешь, — подмигнул он и забрал пакет с прилавка.       — Даже так? — рассмеялась ему вслед девушка, и Тарас, уходя, сделал жест рукой — мол, позвони.       Тарас провёл у деда Бориса весь вечер. Мыл, драил, проветривал, кормил, слушал байки-мат-ворчание. И было хорошо. Здесь он чувствовал себя привычно, нужно, здесь всё было просто, понятно и знакомо. Придя домой, правда, пришлось сразу всю одежду в стирку скинуть, вплоть до трусов, а то, казалось, едкий аммиачный запах впился даже в кожу. Тарас сварил себе манку, покормил, как Рома и велел, сухим кормом Баха, приласкал его. Посмотрел мельком новости. И взялся за блокнот. Было скучно. Тихо. Пусто. Вообще для него привычно, но... чего-то не хватало.       «Доехал, интересно? — думал Лютик, ведя карандашом по белому листу. — Просил же позвонить». Рука вела сама, мысли струйно текли вокруг Ромки. И вышло... Вышел вновь портрет. Только вот... Тарас посмотрел на свой рисунок, и к щекам прилила кровь. Лицо Ромы. Близко. Глаза полуприкрыты. Волосы разметались. Рот открыт. Чувственные губы, манящие, влекущие вложить в них палец, провести по ним головкой, въехать внутрь, придержать затылок, почувствовать, как сглотнул и захлебнулся, вынуть, снова въехать и так — раз за разом, раз за разом, чтобы взял всё!       Тарас широко расставил ноги, сжал член — дрочить хотелось до потери пульса. Он дотронулся до своих яиц, потянул — нет, вообще не то, не так. Стал елдарить по-старинке. Представляя... Лучше и не думать, что он представлял, кого раздевал, в кого толкался, кому кончил на лицо.       Рисунок тот Тарас запрятал в самый низ стопки. Вымылся. Включил кино. И тут пришло сообщение. Наконец-то! Он радостно встрепенулся. Ромка!? Нет. Облом. Писала продавщица из «Бристоля». Её звали Лиза, и она спрашивала, как дела, как дед Борис, и всякое неважное такое, но вполне понятно, к чему идёт. Тарас вначале отвечал вяло, сухо, без особого энтузиазма, но потом втянулся. Смайлики, шуточки, недвусмысленные двусмысленности. Флирт на грани фола. Даже и не флирт.       «Может, пригласишь меня куда-нибудь?»       «Сорян, я на мели».       «Да пофиг, я могу и в гости. Принесу винца».       «Я не пью».       «Твои акции всё выше!»       «Ну приходи, коль смелая», — пошутил Тарас.       «И ведь приду», — кокетничала Лиза и прислала фотку почти не скрытых ярко-красным лифчиком буферов.       — Опа! — написал и хмыкнул Лютый. Рыба сама приплыла. Ничего такая, в общем, рыба. Сиськи — так вообще огонь. И симпатичная. Тарас подумал, может, это то, что надо? Может, это вот и перешибёт тот клин, что только что его сподвиг дрочить на лицо друга? На лицо, которое он сам же и нарисовал, словно порнуху.       Женщина. Сочная. У неё тоже есть рот. Да и много чего ещё. Почему бы нет? У него толком секса не было уже сто лет. А тут и напрягаться-то не надо. И Тарас позвал Лизу на свидание. Ну, точнее, в гости. А ещё честнее — поебаться. Завтра вечером, после её смены, у него.