Тарас

Ещё один день без тебя "потрачено".

Ещё один шаг, пожелай удачи мне.

Теперь каждый раз, когда я сажусь в тачку, я думаю -

Как бы не разбиться, не сказав, что ты значишь

Mary Gu

      У Ромы всё сложилось превосходно. Лучше, много-много лучше, чем он ожидал. Это был успех! Доехал он легко, несмотря на спорные погодные условия, добрался как по маслу, быстро, без проблем, и даже пи́сательная бутылка ему не пригодилась. Он в дороге скорее отдохнул, чем напрягся, лишний раз уверясь в правильности своего решения. В час дня он уже был у офиса в Москве, очень удачно попал на обед и смог познакомиться со всеми в неформальной обстановке и как раз поесть. Коллектив был изумительный — все молодые, горящие, мотивированные, классные специалисты. Рома был готов их всех расцеловать. Приняли его сразу по-свойски, без оглядки на возраст и неопытность, и на нездешность. Всё так завертелось! Знакомство. Совещание. Выезд на объект. Рома не ожидал, что всё уложится в один вот первый день. На завтра оставалась только первая планёрка и его поездка в комитет, намеченная на одиннадцать утра.       Ночью в номере гостиницы Рома чувствовал небывалую усталость, но и ликование, восторг. Он справился! Всё складывалось так легко и гладко, что впору суеверно усомниться. Но Рома гнал пустые мысли этих беспричинных тревог и разрешил себе прочувствовать триумф! Какие же они все классные — его новые коллеги и креативный офис. Рома всегда мечтал, хотел именно вот этого. Понимания, реализации. Своих! Чтоб с полуслова, чтоб команда, чтоб новое и свежее, решение и дело. Он был окрылён, полон энергии, идей, желаний. Всегда по-петербургски настороженно относясь к Москве, сегодня он любовался ей из окна машины, впитывал, продумывал с удовольствием будущие визиты, что посмотреть. Он хотел влиться, пропитаться новой атмосферой, другим ритмом, новыми людьми. Феерическое начало.       Придя в гостиницу, он был так измотан впечатлениями, что первые десять минут просто сидел в кресле, даже не разувшись-не раздевшись. Не было сил. И только после душа и стакана пива Рома расслабился, отпустил вожжи, напряжение стало отступать. Он подумал вдруг, что за всею этой суетой так и не написал Тарасу, что доехал. Теперь было уже поздновато, да и странно. Раз тот сам не пишет, значит, не волнуется. После второго пива Рома растянулся на диване и стал мечтать. О том, как сложится всё дальше, как он будет здесь работать, приезжать, творить. Сладкие мысли. Не хватало только одного: разделить эту победу, эту радость с кем-то... кто важнее всех. Рассказать, захлёбываясь от эмоций, отпраздновать, а может, даже съездить вместе в следующую командировку. Погулять здесь, пошататься праздно по городу. Это же Москва! Рома не обманывал себя, он точно знал, с кем бы хотел теперь всё это. Кого хотел бы видеть рядом, говорить с ним, разделить успех именно с ним, пройтись по достопримечательностям, пить горячий кофе, глазеть по сторонам, украдкой ловить взгляд, сводить его, конечно, в Третьяковку. Везде! Всё показать. Быть рядом. Просто наслаждаться возможностью быть вместе. Глупо и наивно, романтично. Но ведь он мечтал, а когда ещё, как не в мечтах, думать о таком?       Взял телефон, задумался, уже ближе к часу ночи написал: «Я доехал. Всё отлично. Как вы там?»       Ответ пришёл только с утра: «Всё хорошо. Удачи», — но даже эти крохи показались Роме славными, приятными, и он в приподнятом настроении приехал в офис, идеально провёл первую планёрку, расписал все дела на ближайшие недели. Рома был на взлёте! Красноречив. Шутил, смеялся, фонтанировал идеями — блистал! Даже костюм на нём сегодня сидел будто элегантнее обычного, с лёгкой небрежностью, но безупречно стильно. Он был сам собой доволен.       После продуктивного утра он поехал в комиссию. Там уже было тяжелее. Серые стены — классика государственных учреждений. Мутный свет, словно специально неудобные стулья. Кислые госслужащие, все как на подбор под стать стенам — невзрачные, усталые, рыхлые, неохотно идущие на человеческий контакт. Какая-то неживая, заскорузлая среда, но и к ней нужен был подход. Без этого никак.       Рома включил дипломатию и обаяние, притушил эмоциональность и харизму, и действовал по принципу, как учил его начальник:       — Эти люди, — говорил тот, — любят ощущать значимость. Даже просто секретарь в подобных ведомствах преисполнен и активно источает некую форму ничем не подкреплённой спеси. И это их болевая точка, которую гладить нужно очень нежно и умело. Лучший способ добиться своего — включить полного дурака. Как можно чаще и подобострастней их спрашивать в формате: «Помогите, подскажите, я не справлюсь, а вы так умны». И ключевое слово, запомни, «ПОСОВЕТУЙТЕ»! «Что вы посоветуете, как бы поступили вы, вы так опытны...» И бла-бла-бла. Так гораздо больше отклика получишь. Лесть и ложь. Увы, но верный способ обойти почти все айсберги бюрократической машины.       И Рома внял. Вообще-то он не должен был всем этим заниматься, но раз уж с оказией случился в Москве раньше руководителя, то на него была возложена ответственная задача представить интерес бюро в этом проекте. По крайней мере, сейчас. Роме льстило такое доверие, и он очень старался его оправдать.       И оправдал. Миновав будто в сказке трёх стражей — три кабинета, сразившись с драконом в приёмной муниципального администратора, Рома вышел на улицу выжатый как лимон. Было ощущение, что он в момент похудел, подурнел, поглупел. Но победил. Вурдалаки!       В машине откинулся на сидение. Солнце било в лицо. Захотелось срочно чего-то красивого! Вот чтоб перебить. Рома взял телефон, полистал галерею, нашёл фотку Тараса...       «Такой он, что просто не может быть», — подумал вдруг Ромка. Не человек — арт-объект. Весь узкий, неожиданно великолепный, идеальной лепки лицо. Губы такие, что стыдно смотреть! Его рот, его руки, его бесконечные ноги, невозможные пальцы. Он весь как удар — прямой, тонкий, сильный, будто рубящий шпагой. Наотмашь. В кровь. Вдребезги. До остановки дыхания. Рома смотрел и смотрел, и всё внутри трепетало, свистело, словно от сквозняка. Неужели он раньше не видел? Не замечал? Не понимал, как Тарас нестерпимо хорош?! Даже грубость и шрамы были словно капелька карри, добавленная в любимый миндальный десерт — наслаждение.       Рома выпил воды, посмотрел на невзрачное здание комитета. На незнакомую улицу. Настроение совершенно сменилось. Огромный, унылый, суетливый город, где никому нет ни до кого дела. Все торопятся, едят и выпендриваются, многие — одновременно. Слишком солнечно, суетно, шумно. Слишком далеко от Тараса.       Рома прикинул, чем мог бы заняться сегодня. Пообедать где-нибудь в крутом ресторане, сходить на Красную площадь и на Арбат? Выспаться в номере после... Так долго. Так это всё ни к чему одному. Незачем. Не тянет. Пропало желание, как по щелчку.       «Хочу домой, — красной стрелкой замигала идея. — Вот прямо сейчас выпишусь и — вперёд. Отдохну уже дома и высплюсь. Увижу его...»       Решение было молниеносное и простое. Единственно верное в данный момент. Рома хотел поскорее домой, в Питер, к себе — и к Тарасу. За эти два дня всё подстёрлось. Он больше не думал зацикленно о том минете, не хотел разговоров и выяснений. Только домой. Просто быть рядом. Без всего. Они были друзьями. Ничто не мешает оставить всё так, как есть. А то, что случилось... Ну, было и было. Мало ли что бывает по дури, по пьяни. А вот у них случилось по глупости. Просто случилось. И это не важно. Не важно. Не важно. Главное — он скучал! Он хотел поскорее вернуться. Посидеть. Посмеяться. Уловить дым сигарет, полуулыбку, матершинную шутку, сокола, чёртика, клетку из шрамов. Пропади оно всё! Он поедет!       Ромка газанул так, словно уходил от погони. Собрал вещи, отписался коллегам, простился: «До встречи», заправился и полетел. Обратно и правда летел! Набрал скорость, какое там здравомыслие, его подгоняла волна, лихорадка, влюблённость! Это было так хорошо, так волшебно. Мелькали, мелькали машины и фонари, указатели и реклама, деревья и небо, названия городов, мест, стрелочки, фары, развязки — всё как в бреду, без остановки, на допустимых сто двадцать. Никакого спокойствия, никаких мыслей — только полёт и мечта. Зов. Тяга. Нужда. Совершенно неудержимое цунами внутри.       «Хочу, хочу, хочу скорее к тебе!»       И все песни по радио были о нём, и все мысли, всё небо и ветер — о нём, боже, о нём! И если бы можно было ехать быстрей, он бы ехал, и если бы можно было бросить машину и пересесть в самолёт — пересел бы, так не терпелось ему, так горело!       «К тебе, я к тебе! Я пропал!»       Кольнуло неладным Ромку сразу же на въезде. Поворачивая во двор, он привычно посмотрел на окна, и ему показалось, что в них мелькнул незнакомый силуэт. Припарковался. Лифт в подъезде не работал. Рома как дурак бежал все шесть пролётов, и нетерпение из сердца вырывалось наперегонки. Дверь. Ключ. Вошёл и... замер. Застыл прибитый сразу же неумолимою догадкой. Тут не ошибёшься. Женские сапоги на коврике у двери. Совершенно незнакомый, чужеродный запах приторных духов. Попсовых. И контрольным — смех. Высокий, звонкий. Доносящийся из кухни.       Всё тело Ромы словно налилось свинцом. Поражённый, он стоял и не знал, что делать. Будто по живому надвое рассекли. До мяса. Сердце сжалось непереносимой почти болью. Секундное, точечное ранение. Игла медленно и хладнокровно вошла в плоть.       Тарас выбежал в коридор, на лице растерянность, недоумение.       — Привет, — сжато сказал он. — У меня тут гостья, — поджал он губы, Роме показалось — виновато, но, может, то была досада от его прихода.       — Вижу, — резко процедил Рома, стянул куртку, снял кроссовки, молча вошёл в кухню.       Вино, сыр, шоколад. Клише. Несколько рисунков на столе. Девушка. Обычная. Простая. Таких тысячи. Чёрные длинные волосы, подведённые глаза, джинсы, кофта с вырезом, большая грудь. Ничего особенного. Ничего плохого. Но Рома ненавидел её всей душой!       — Здравствуйте, — улыбнулась гостья и чуть потупилась, видимо, лицо Ромы не обещало милого знакомства.       — Ром... — услышал Ромка сзади голос Лютика и резко обернулся, срезал его взглядом.       — Уходите, — повернулся он обратно к девушке, и та от неожиданности округлила глаза и покраснела.       — Я... — запнулась она. — Я — Лиза, — попыталась улыбнуться.       — Очень приятно, Лиза. Уходите, — отчеканил Рома. — Я — хозяин дома, — твёрдо припечатал он.       Лиза, совершенно растерявшись, встала, метнула вопрошающий взгляд за плечо Ромы на Тараса. Тот стоял как камень, брови сведены, глаза прищурены, он пожал плечами и кивнул. Лиза расценила верно и молча стала собираться.       Молчали все.       Рома истекая болью. Тарас — неловкой яростью. Лиза — разочарованием. Увы, очередным.       Когда она ушла, Тарас запер дверь входную и отворил комнатную, выпуская Баха, который оказался дико негостеприимным и с первой же минуты вознамеривался исполосовать пришедшей Лизе ноги. Потом Тарас вернулся в кухню. Рома как стоял посередине, так и застыл, за плотно сжатыми губами, как за дамбой, теснилось множество вопросов, недовольства.       — Что за дичь?! — процедил он, глядя на Тараса.       — А что такого? — встал как в оборону Лютый.       — Что такого?!! — не выдержав, выкрикнул Рома, зная, что напрасно повышает голос, напрасно хочет объяснений, напрасно всё. Всё-всё напрасно! — Ты шлюху в дом привёл! Это нормально? — кричал он.       — Она не шлюха, — ледяным тоном ответил Тарас. — Извини, я не думал, что ты вернёшься именно сегодня...       — То есть, это я ещё и виноват? — взвился Рома, окончательно теряя вид. — Я плохой?!       — Перестань вопить, — огрызнулся Лютый. — Я же извинился. Нормальная тема для пацанов. Чего такого?       — Я тебе не пацан, — прошипел Ромка. — И никогда им не был. Мне вся эта тема до пизды. Мне гадко, — почти выплюнул он.       Тарас дёрнулся и с силой сжал кулаки.       — Что гадко? — рыкнул он. — А? — подошёл он ближе. — Что ты так всполошился? — глаза его яростно блестели, горели гневом или чем-то очень сильно на него похожим. — Или, может, ты решил, что раз я дал тебе соснуть — так всё? Да? Так решил? — он напирал на Рому. — Ну, колись, Радар. Я прав? В этом дело?       — Нет... Это... — Рома оступился, попятился, голос стал тише, беспомощней. — Это ни при чём. Я...       — Я уверен, дело только в этом, — хрипел Лютый. — Хочешь мне присунуть, да? Хочешь сделать своей сучкой?! То-то добрый ты такой — оставил у себя, терпишь, кормишь, поишь, да подарки... Суку себе захотел? — рычал он, и из глаз летели молнии.       — Что ты несёшь?! — рявкнул Рома, не узнавая собственного голоса.       — Скажешь — не так? — вперился в него Тарас.       — Заткнись... Или... — прошипел Рома, никогда ещё не ощущая такого гнева, ярости, отчаянья.       — Или что? — дерзко вскинул голову Тарас. — Врежешь мне? Или выгонишь? Или всё же врежешь? — он ухмыльнулся.       — Уж не сомневайся, — искривились губы Ромы, и он сам не понял, как это всё вышло, но он с силой замахнулся и влепил Тарасу кулаком справа по носу, тут же отскочил, испугавшись сам себя. Рука у него вспыхнула животной болью и горела. Тарас шатнулся, из его ноздри потекла кровь, он опустил голову, тряхнул ею, и кровь стала капать на пол. Рома смотрел в ужасе на тёмные капли, на то, как Тарас утирает рукавом нос, как вдруг сузились его глаза, и рот разошёлся в совершенно беззвучном смехе.       — Вот это молодца́, — хмыкнул он, чуть запрокинув голову. — Это мне подходит. Крутой, да? — он резко дёрнулся, схватил и без того перепуганного Ромку и прижал его всем телом к двери ванной, так, что деревянные панельки заскрипели под напором, перехватил возмутившиеся было руки, преодолел сопротивление, вздёрнул их над головой Ромы, навалился так, что выбил дух. — Дикий, да? — просипел он над самым ухом, продолжая вдавливать Рому в дверь. — Дикий Радар? — шептал он и смотрел прямо в глаза, безумно так смотрел, словно собирался придушить. — Ну так что? Пожалел меня, как псину? Или хочешь трахнуть? М? — он склонил лицо к Роминой шее и двинулся носом от уха вниз, к плечу, несколько раз страстно провёл вверх-вниз, вдыхая запах кожи и вжимаясь ещё сильнее, уже без ярости, а подчиняя, потираясь, но руки Ромины из захвата не выпустил, наоборот — сжал крепче и водил, водил лицом по его шее, по плечу, не задевая ртом, но до мурашек, до агонии, до забытья. Рома поплыл мгновенно, страх сменился страстью, огнём, желанием. Он бы отдал всё сейчас за то, чтобы Тарас его поцеловал! Рома знал, что тот чувствует, как у него встаёт, знал, что он знает, что он — ХОЧЕТ! Хочет так, что к чертям порвутся брюки. И рубашка. Сердце! Сердце всё порвется нахрен! Потому что он был прав. Конечно, прав. Рома хотел! Хотел, как сучка, чтобы Тарас его вот так зажал, схватил, перевернул к себе спиной, стянул грубо штаны, взял по сухому, разорвал, измял, изодрал всего! До крика, до́ крови, до безумия хотел, чтоб он драл его вот здесь, у этой двери, хрипел и драл, как собирался, вероятно, эту девку. Он его хотел, хотел, хотел! Рома откинул голову, подставляя сладко шею, закрыл глаза и подался вперёд, весь-весь прильнул, насколько позволяли скованные руки.       — Что и требовалось доказать, — резко отстранился Лютый, и из Ромы словно выдернули позвоночник, он согнулся пополам, потеряв опору.       — Не уходи, — тихо сказал он. — Прошу тебя...       Тарас обернулся.       — Тебе ведь некуда, — поднимаясь, сказал Рома.       — Разберусь, — бросил Тарас.       — Послушай, — преградил ему дорогу Рома. — Я понимаю. Правда. Но и ты меня пойми, — он нахмурился. — Это просто тело. Забей, — вскинул он глаза и попытался улыбнуться. — Я ведь сам не лезу к тебе. Никогда не лез. Мы же друзья, да? — он посмотрел с надеждой. — Ты и не узнал бы никогда, если бы не Фил. Ничего бы не случилось. Ты ведь и сам... — он осёкся. — Оставайся. Пожалуйста.       Тарас отвернул голову, по лицу его гуляли желваки, губы поджались.       — Только насчёт женщин, — вкрадчиво добавил Рома. — Установим правила, что ли, — он деланно улыбнулся. — Мне было неприятно, понимаешь? Брезгливо, может быть... А не потому, что ты... — он потянул Тараса за рукав.       — Проехали, — не поворачиваясь, буркнул тот. — Я больше никого не приведу, — и уже легче, явно расслабляя плечи, хмыкнув, добавил: — Ведь, в конце концов, если мне приспичит, у меня и тут есть варианты, — полоснул он взглядом по узким джинсам Ромы, которые, конечно, не скрывали всех его желаний в данную минуту.       Рома опустил глаза и покраснел.       — Иди ты, — толкнул он Тараса. — Кто ещё тут хочет себе сучку, — тихо рассмеялся он. И Тарас, опешив, округлил глаза, но промолчал. — У меня из-за тебя теперь рука болит, — идя в кухню, посетовал Рома, потряхивая на ходу правым запястьем. — Вдруг сломал?..       Идущий позади него Тарас расхохотался,       — Тоже мне, боец ММА. Дерёшься как девчонка, — поддел он Ромку локтем и позвал: — Иди сюда.       Он достал из холодильника формочку для льда, высыпал кубики в тонкое полотенце, сделал из него кулёчек и, подойдя к сидящему на стуле Роме, присел у его ног.       — Дай, — попросил он протянуть ушибленную руку, развернул её костяшками вверх и приложил к ним лёд. — Прости меня, — после недолгой тихой паузы, посмотрел он на Рому снизу вверх, и у Ромки защемило сердце. — Я затупил, — дёрнул плечом Лютик, удерживая руку Ромы в своей, придерживая её вместе со льдом. — Если честно, я и не хотел ничего... — скосил он взгляд в сторону. — Как-то стрёмно вышло. Ты... — он снова посмотрел на смутившегося совершенно Рому. — Даже хорошо, что ты так неожиданно пришёл, — и, может, Ромке померещилось, но он будто почувствовал, как большим пальцем Лютик погладил его по ладони. И убрал лёд.       — Всё будет нормально, — бросил Тарас взгляд на руку. — Как-нибудь при случае покажу тебе, как надо бить, — усмехнулся он.       — Нет уж, спасибо, — фыркнул Рома.       — Ты ж с дороги, — словно опомнился Тарас. — Голодный?       Рома растянулся в улыбке.       — Как животное.       — Хиляй в душ тогда, а я разогрею. Я вчера тыквенный суп сварил. Охуенный.       Рома закатил глаза, сжал и разжал руку, что ещё болела, но не сильно. Внутри будто лопнула пружина.       «Любовь вколачивает с кровью науку ревности»,* — вспомнились ему строки. Так и есть. Он ни разу никого не бил. Никогда. И вдруг ударил Лютика. Допустим, повод был. Но... Не поэтому. Не за то ударил. А от боли. От ревности. От рухнувших надежд. От стыда за то, что как кретин летел сотни километров, думал и мечтал, и так разбился. О реальность. Всмятку. Может быть, Тарас был прав, и по-пацански бы вернее было уступить, деликатно устраниться, дать возможность другу порезвиться. Так ведь поступают мужики? Но Рома не был пацаном, и в каком-то смысле, видимо, не был мужиком. А был он совершенно точно влюблённым идиотом и вруном, отчаянно хватавшимся за призрак собственных фантазий, удерживающим подле себя бурю, шторм, стихию. Зачем? Всё было просто. Потому что без него сейчас Рома не мог дышать. И всё. Вот так вот просто.       Пока Рома мылся в душе, смывал с себя стресс, переживания и трассу, Тарас разогрел суп, нарезал хлеб и зелень, отварил для Ромы несколько сосисок, всё расставил, и когда тот вышел, обёрнутый в халат и умиротворённый, всё выглядело как простой домашний ужин. На двоих. Как Ромка и мечтал.       — М-м-м... — зажмурил он глаза. — Вкусно, — суп был аппетитным и на вид, и по содержанию, плюс сметанка, тыквенные семечки и зелень. — То, что надо, — тепло разошлось в желудке, и Ромка тут же вспомнил, что не ел с утра.       — Расскажешь? — улыбнулся Лютик, очевидно, довольный результатом своего труда и реакцией Ромы. — Как в Москве прошло?       И Рома стал рассказывать, вначале скупо, без деталей, но потом его понесло, и уже к чаю он жестикулировал, смеялся, рассказывал о новых людях, о дурацком комитете, в лицах показывал их мины, хохотал. Этого он и хотел. Опять сбылось. И опять не совсем так. Но всё-таки сбылось. Тарас расспрашивал, тоже смеялся, нарисовал кетчупом на тарелке Ромки смайлик, как ребёнку. На вопрос Радара, как он сам и что делал вчера, поведал ему про деда Бориса, намекая, что там для Баха можно присмотреть «невесту».       — Мезальянс, — фыркнул Рома.       — Это что? — без обиняков спросил Тарас.       — Ну когда по статусу или происхождению друг другу не подходят. Принц и нищий, типа того, — уточнил Рома.       — Как мы, — хмыкнул Тарас, и Ромка чуть порозовел, но промолчал.       — Теперь буду мотаться, — сыто выдохнул он. — Два раза в месяц. Пока. Потом, может, пореже. Круто там.       — Поздравляю, — убирая со стола, сказал Тарас. — Радар — большой начальник.       — Не большой, — усмехнулся Ромка.       — Будешь, — убеждённо бросил Лютик. — Кому, как не тебе.       — Да таких, как я — полно. Три за сто девяносто девять, — скромно отмахнулся Рома.       — Не думаю, — вполне серьёзно ответил Тарас, и Ромке вновь было приятно.       То, как начался этот вечер, и то, как он заканчивался — небо и земля. Почти что выпотрошенный до, сейчас Рома чувствовал себя прекрасно, спокойно и тепло, уютно, славно. Больше и не надо ничего.       — Я валюсь с ног, — честно признался он, хотя было всего десять.       — Иди, иди, — кивнул Тарас. — Я уберусь и тоже лягу. Хочу встать пораньше.       Рома улыбнулся, глядя, как Тарас, в очередной раз игнорируя посудомоечную машину, моет кружки и тарелки по старинке в раковине. Рома медлил уходить, ласкал взглядом спину Тараса, его босые ноги, крепкие икры, каждое движение, он боролся с желанием побыть рядом ещё, вдвоём. Но усталость была слишком сильной и почти подкашивала.       — Спокойной ночи, — ласково сказал Рома и собирался уже выйти.       — Я тебе соврал, — вдруг сказал Тарас, выключил воду и обернулся — на лице лукавая улыбочка.       Рома в недоумении тревожно посмотрел. Что ещё?!       — У тебя отличный правый, — одобрительно хмыкнул Лютик и демонстративно потёр челюсть.       — Мама была права, ты плохо на меня влияешь, — рассмеялся Ромка, если честно, польщённый. Дикость, но приятно.       — Мамина корзиночка, — иронично просюсюкал Лютик.       — Иди в жопу, — смеясь, округлил глаза Рома и ушёл спать.       Он вырубился почти сразу. Уснул крепко и сладко. Но сон его был потревожен скрипом двери и шорохом. Рома открыл глаза, вгляделся в темноту. В дверном проёме стоял Тарас. Подсвеченный белым маревом из окна, он четко высекался в черноте соседней комнаты. Голый торс, чёрные шорты, в руках Бах. Рома приподнялся на локте.       — Спи, — шёпотом велел Тарас и, бесшумно подойдя к кровати, опустил на неё Баха. Рома сонно кивнул возвращению блудного сына и лёг обратно. Но тут почувствовал, как кровать справа просела под тяжестью тела. Сердце бахнуло в груди, забилось чаще. Рома весь застыл, вспыхнул, сжался от напряжённого ожидания. В голове мёртвая петля, яма, падение!..       Тарас лёг рядом, потянул край одеяла на себя, стягивая часть с Ромы.       — Лютик?.. — тревожно-радостно шепнул Рома.       — Лютый, — буркнул тот. — Сколько можно говорить?..       И Рома улыбнулся, придвинулся поближе, чтоб хватало одеяла на обоих. Тарас лежал к нему спиной и Рома тоже, не заигрывая с судьбой, не стал разворачиваться. Так и засыпали. Спина к спине. Расстояние ничтожно. Слой одежды. Но ближе они ещё не были. Что-то точно изменилось.       Тарас посмотрел в окно. Снег падал, падал, падал. Белый-белый. Как самый чистый лист.       Рома закрыл глаза. Под мирное дыхание Тараса, под бесконечный снегопад он тоже снова засыпал. Было так тепло и хорошо. Последнее, что он помнил — это Бах, разлёгшийся на них обоих, поперёк, как рыжая длинная колбаса. И его урчание.