Тарас

ты приходишь и я прекращаю сходить с ума

это как замереть посреди перелома надвое

но починишь ли то что другой человек сломал да и надо ли к черту стисни запястья

измучь меня силой рук

все что было во мне

можешь вырвать

поймать

забрать

теперь я хочу завести твою чувственную игру проиграть тебе ты касаешься так

что я кажется не дышу

перекрыт кислород обесточены окончания

посмотри под тобой заигравшийся в бога шут

сплошь отчаянье ты не друг и не враг мне

не яд и не лекарь

но о тебе

говорит и любовь моя и тоска моя посмотри моя бездна ждала тебя как щенок приласкай ее

Светлана Усс (Сделай громче)

       Рома бродил по квартире как привидение второй день подряд. Ничего не хотел, никому не звонил. Не работал. Начальнику сказал, что приболел и отлежится. Он и лежал. Опустошённый. Разбитый. Терзающий сам себя бесконечными «если бы». Если бы они не пошли в галерею. Или если бы не пошли в чёртов ресторан! Если бы он изначально не попросил гостевое меню. Если бы хоть что-нибудь значил для Тараса! Если бы, если бы... Наверно, ничего бы не поменялось. Просто он ушёл бы позже — вот и всё. Но ушёл бы. Потому что влюблён был Ромка, а Тарас... Тарас не был. И точка. Что у него в голове — не поймёшь. Но точно не розовая сахарная взбитая вата. Точно не планы состариться вместе в окружении кошек в домике на окраине Павловска, где Рома растил бы сад, собирал осенью груши-яблоки, а Тарас рисовал этот сад, и его, и закаты, которые они бы встречали вдвоём на мягких качелях в обнимку. Этот перформанс был в голове Ромы, и он был критически жалок. Угораздил же чёрт так влюбиться!       К концу второго дня, когда стало совсем очевидно, что Тарас намеренно не берёт трубку, Рома написал сообщение. Долго думал, что именно написать, какими словами, и в итоге решил сказать правду: «Я волнуюсь о тебе. Пожалуйста, позвони или напиши. Хотя бы просто сообщи, что с тобой всё в порядке». Сообщение Тарас прочитал. Но ничего не ответил. Рома был в отчаянии. Искать бесполезно. Лютый мог быть где угодно. Мелькнула шальная мысль поискать по всем вокзалам, походить ночью по залам ожидания. Или в аэропорту. Но вероятность встречи была минимальна. Зная Тараса, тот мог даже уехать. Сесть на попутку и быть уже у чёрта на куличках.       Рому ломало, он изводил себя беспокойством, незнанием, предположениями и тоской. Посмотрел на Тарасову сумку. Она была лёгкая. Рома раскрыл молнию, заглянул внутрь. Немного одежды, немного белья, выцветшее маленькое полотенце, носки, наушники, зарядка для телефона, блокнот, ручка, вязаный мишка. Мишка особенно удивил. Но трогать ничего Рома не стал. Ничего, кроме тельняшки, которая одиноко свисала со спинки стула. Рома взял её, сжал в руках, чувствуя горечь во рту, и уткнулся в неё лицом. Мягкая, блеклая, какими бывают сильно застиранные много раз вещи, обычно любимые. Или единственные, как, скорее всего, было в случае Лютика. Эта бедность и неустроенность именно вот сейчас резко бросилась в глаза Роме. «Ну как же так! Ну где же ты?!» — мучил и мучил себя Рома, вцепившись в дурацкий тельник, который пах Лютиком. Теперь этот запах Рома узнал бы из миллиона других. И никакое это было не мыло. Его сладко-солёная кожа, упрямый дух, сигареты, крем после бритья, Рома видел его в сумке мельком, какая-то простенькая «Нивея». Тарас пах Тарасом. Он один такой на всём свете, и его было не объяснить, не рассказать, не постичь. Он — как те самые картины, которые так любил Рома, на которые смотришь, дуреешь, восторгаешься, сразу же любишь, но ни черта не понимаешь, как, из чего, зачем, что? В теории — великолепно, на практике — столкнуться с таким больно. Даже нет. Не боль. А чувство утраты. Раскол. Рома не мог смириться с таким безразличием, с таким резким откатом. Неужели их прошлое так мало значит? Детство. Дружба. Неужели ничего не значат и последние дни? Страсть, влечение, понимание. Ведь они не просто так встретились, поебались и разошлись. Нет! Точно нет. Они всегда были друзьями. В первую очередь. Они знали друг друга, доверяли друг другу, понимали, мирились, не стеснялись, спорили и смеялись. Да, они свернули с рельсов, и всё пошло не по плану. Но разве можно спланировать чувства, любовь? Предугадать? Подготовиться? Сопротивляться? Нет, она вспыхивает из божественного ничего и очень быстро превращается во всё! Абсолютно во всё! С Ромой так и случилось. Хотел ли он, чтоб так вышло? Да господи, конечно же, нет. Кто же хочет идти по пути трудному, сложному, зыбкому как болото. Но мы точно не выбираем, кого полюбить. Это просто раз — и происходит. И всё в жизни меняется, начинает крутиться вокруг одного. Того самого.       — Лучшего. Единственного. Вредного, горделивого параноика, мать его! — злился Ромка.       Вспышки гнева сменяли всплески тоски, и Роме хотелось пинать всё вокруг, выбросить нахер сумку Тараса, убрать его вещи из ванной, с балкона, из кухни. Убрать всё. Наорать на него. Обматерить. Может, снова ударить!.. И целовать, целовать, целовать...       Засыпал в ту ночь Рома совершенно вымотанный. Как дурак взял в постель тельняшку Тараса, в тысячный раз проверив телефон, обнял её, уткнулся, чувствуя, что вот-вот будет близок к тому, чтобы плакать. Он скучал. Он волновался. В голове бродили страшные мысли. А вдруг он замёрз? Или снова ввязался в драку? Или попал в полицию без документов? Да мало ли что! И ведь он наверняка совершенно без денег. Сколько он уже не ел? А если ел, то что, где? А где спал? На улице холод и ветер, и чёртов снег.       Зачем он повёл его в тот ресторан? Ну зачем? Могли бы и дома поесть. Но нет, ведь хотелось — свидания, милоты. Получил?! Ведь знал же, что Лютый болезненно гордый, что будет против, что ему будет неловко. Ну мог ли он вообще представлять расценки? Знать, что сколько стоит в подобных местах? Почти четыре тысячи за обед — для Ромы нормально, вполне обычный чек на двоих. Для Тараса... неделя работы, скорее всего, тяжёлый труд, немалая сумма. И Рома всё это знал. Знал заранее, но отмахнулся, решил, что Тарас не обратит внимания, что согласится, ведь они теперь... Идиот! Быть таким бестолковым, нечутким, неделикатным, недальновидным! Оскорбление щедростью существует. Оно реально. Демонстрация своей обеспеченности, бестактное предложение заплатить. Как должен чувствовать себя мужчина в такой ситуации? Такой вот мужчина, как Лютый, который всю жизнь выгрызал себе место под солнцем, который считает, что за всё надо платить, который с десяти лет не ел мясо, потому что оно — дорогое! И не ест до сих пор, помня ту нищету. Детдомовский — ничего своего. Точнее, каждая мелочь — сокровище, радость. Сладкоежка, однажды получивший увечье только за то, что взял пару конфет, и с тех пор никогда не брал, даже не смотрел на чужое.       «И ему вот такому, ты предложил — ЗАПЛАТИТЬ!» Рома был очень разочарован в себе и совершенно не знал, что ему делать. Тарас запросто мог не вернуться, даже и за вещами. Он явно легко расставался со скарбом. Гордость важнее. Тогда и к Палычу он тоже не собирался идти и просить. А здесь — унизительнее вдвойне, потому что замешано на личном, теперь и на сексе. Рома интуитивно понимал, что останься они просто друзьями, не войди в эту алую воду, то, может, может быть, реакция Лютика была б легче. От друга проще принять что-то, как минимум, проще договориться. Но не от того, кто тебе отсасывает, катает во рту твои яйца — не от любовника. Рома об этом тогда не подумал, всё знал, понимал, но не подумал, поторопился, размяк, форсировал близость из одной формы в другую. И теперь остался один. Без Тараса. Без друга. Любовника. Без лучшего парня на свете. Где он теперь? Думает ли о нём?       — Я хочу второй шанс, — засыпая, просил неведомые небеса Рома. — Пожалуйста, второй шанс. Я не подведу, обещаю. Пожалуйста...       На складе было холодно, и где-то противно пищала мышь. Груды коробок, ненужной офисной мебели, всякого хлама и в углу — матрас. Тарас мёрз, но не сильно — выданной куртки, огромной и яркой, пока хватало, а позже надышит, прогреет, и отопление какое-никакое имелось — не задубеет. Холодно было ногам. Берцы хреново грели зимой, от влаги спасали, от холодов — нет. Тарас расшнуровался и растёр почти ледяные пальцы. Жутко хотелось есть. На складе был чайник, и он заварил себе чай и «Биг Ланч». Пахнуло приправами и лапшой, желудок скрутило. Заряженный в кафе телефон мигал десятками пропущенных вызовов. И сообщением. Тарас не знал, что ответить. Наверное, надо было написать, что всё хорошо, но что-то держало. Будто, если напишет, то точно сорвётся. Тарас ненавидел ложь и себе-то уж точно не врал. Ромка перестал быть просто Радаром из соседнего падика. А вот кем стал — непонятно. Это чувство... жгло, терзало, горело внутри, и Тарас не мог объяснить, приятно ему или, наоборот, невыносимо. Он думал о Роме всё время, все эти дни, и чем больше думал, тем сильнее хотел понять, но не выходило, не складывалось в голове. И Тарас раздражался.       Весь день он месил снег, соль, грязь и весь день был на взводе. Ему не хватало... Ромки. Баха. Их кухни. К хорошему привыкаешь мгновенно. Впрочем, как и с плохим смиряешься довольно быстро. Как легко он привык к теплу, сытости, доброму слову, к весёлому нраву Ромы, к его невероятному уму, голосу. К его телу! К присутствию рядом, заботе, даже в чём-то опеке и, главное — к вере в него, к способности каждый раз приоткрывать тайный мир, ни на что не похожий! Тарас рассекал город, но плавал в каких-то неведомых грёзах. Жалел, что нет карандаша и бумаги. Хотя куда теперь? Это всё там... возле Ромки. Один он не справится. Одному будто не очень и надо. Всё спуталось, перемешалось. Тарас уже не понимал, где плохо, где хорошо. Хорошо с Ромой. Одному — плохо. Быть педиком — плохо. Быть с Ромой — волшебно. Соглашаться с подачками — плохо. Принять помощь друга — нормально. Но друзья ли они теперь? По Радару ли он скучает? Или по тому охуенному Бемби с глазами на пол-лица, с мягким ртом и повадками смешного лукавого чёрта. Тарас чувствовал, что по обоим. И это осложняло задачу. Не понимал, по кому больше? И как вообще это мог быть один человек для него?       О том, что произошло в ресторане, Тарас пожалел сразу же, но всё равно свалил. Через час он уже ругал себя на чём свет стоит. Но, казалось, вернуться или ответить на звонок Ромы — всё равно что подохнуть. От стыда. От непереносимого, жгучего стыда. Неудачник! Истерик! Придурок. Ну отдал бы потом ему деньги, и все дела. Но почему-то в тот, сука, момент перед глазами как пелена встал тот кретин из группы туристов, который визжал на его хуе, а потом оставил конверт в гостевом доме на имя Тараса. И это было так гадко. Обидно. Будто Тарас — потаскуха последняя. Остыв, конечно, Тарас понимал, что ничего общего, что и сравнивать-то — херня, тупость. Но сделанного не повернёшь. Наговорил всякого. Нагрубил. Оскорбил! Ведь Тарас был уверен, что ничего такого Радар не подразумевал, да и не то чтобы стрёмно-то от него. Сочлись бы. Но нет! Полыхнуло! У него всегда так. Вначале — разъёб, потом уже — мысли. И что теперь? Ни друга, ни приюта, ни будущего. Снова один. Поделом. Не заслужил ты, баран, хорошего отношения, доброты и тепла. Никаких вторых шансов не будет. Исчерпал. Давно уже исчерпал. Как там батюшка им, малым, всегда говорил: «Страдания, отказ от мирского, голод, лишения. Это путь к искуплению. Грехи ваши тяжкие, неоткупные. Только аскеза да покаяние...»       Тарас перекрестился и лёг на матрас, укрылся пуховиком, бросил в угол кусок хлеба для мыши. Грешник он, никогда ему этого не изменить. Убийца, гордец, прелюбодей. Кротости в нём — ни на грош.       Как там Ромка?.. И Бах? Спят, наверно. Один — раскинувшись на постели, другой — рядышком калачом. И сердце сжималось, рвалось, суетилось. Он ведь даже спасибо ему не сказал...       Несколько дней так и прошло. Ничем, кроме как самоистязанием, происходящее внутри Тарас назвать бы не мог. Его тянуло обратно. Тянуло к Роме. Тянуло так, будто лопались жилы, даже думать ни о чём другом не выходило. Днем он вспоминал их разговоры, иногда — детство, их шалости, игры, вспоминал Рому сегодняшнего — уверенного, гладкого, умного, щедрого! Вспоминал, как они спорили и шутили. И музей вспоминал, и галерею. А ночами, когда мысли сбегали на волю, ему виделись губы, глаза, умелые пальцы, изгиб шеи, в которую он тогда с яростью вжался и чуть с ума не сошёл от того, какая она была нежная, сладкая, ароматная. Он как наяву слышал стоны и севший голос: «Хочешь меня? Хочешь мой рот? Хочешь кончить?» Безумный он был тогда. Безумно красивый, развратный, покладистый и стервозный. И сам Тарас был безумен. Вернее, без ума от него!       С каждым днем тоска становилась всё горше, всё труднее было себя убедить, что ничего страшного не случилось, что всё наладится. Жил же он как-то без Ромки. До Ромки. Но теперь всё чаще и неотступней казалось, что без него совсем невозможно. Тарас не умел врать и не врал себе: Рома стал проблеском света в его глупой, никому не нужной жизни, стал вспышкой, потребностью, путеводной звездой. Только рядом с ним Тарас чувствовал себя полноценным. Человеком. Причём не самым пропащим. Только рядом с ним он впервые задумался о том, что мог больше. Что хотел больше. И что это — не стыдно. Такому вот, как он, хотеть лучшей доли. Не стыдно. Только с ним ему было так тихо, спокойно и хорошо. Только с ним всё так огненно, жарко и сладко. Только с ним. Только с Ромкой.       Эгоистично ли это — желать всё вернуть? Вернуться. Попросить у него прощения. Попроситься назад. Да, как шавка... но с каждым днём этот стыд и неловкость почти истлевали, а желание быть рядом только росло.       В тот день Рома работал. Неделя прошла как в тумане, и нужно было скорее всплывать, выбираться. У него обязательства, сроки, проект. Он сидел за рабочим столом уже пятый час кряду и впервые за эти дни ощущал душевный покой. Всё же не зря говорят, что работа порой отличный целитель.       Бах вертелся, как всегда ближе к вечеру, по коридору. Гонял что-то туда-сюда, иногда шипел, карабкался по дивану и изгибал спину — с кем-то невидимым сражался котяра. Рома иногда дразнил его и специально дёргал ногой под столом, чтоб подзадорить. Вот-вот должны были привезти пиццу, и Рома поглядывал на часы. В дверь позвонили. «Вовремя!» — обрадовался Ромка и пошёл открывать, ещё подумав, что почему-то звонили не в домофон, а сразу в квартиру. Бах понёсся, распушив хвост, вперёд. Рома ему улыбнулся, с этой улыбкой и открыл дверь и тут же словно ударился о тяжёлое. Сердце будто выпало на пол, затрепыхалось там, потерянное и больное, огромное.       На пороге стоял Лютик, смотрел исподлобья. Не спрашивая, вошёл внутрь, сам прикрыл дверь.       — Привет, — сказал тихо совсем не своим голосом, сжатым, осипшим.       Рома взял себя в руки, медленно досчитал до пяти, чтоб собраться.       — Ты переночевать или как? — будто бы без эмоций спросил он и изогнул бровь очень высокохудожественно, весь истекая внутри живой кровью.              Тарас словно обжёгся, помялся на месте, сил нет смотреть.       — Я работу нашёл, — невпопад сказал он. — Курьером. Работал все эти дни, — поднял взгляд, протаранил им Рому насквозь так, что тот враз посыпался в своей выбранной позе.       — А спал где? — уже мягче спросил Рома, несмело осматривая Тараса, ища в нём изменения, повреждения.       — На складе, — дёрнул плечом тот.       — Понравилось? — незло усмехнулся Рома.       — Не очень, — в тон ему хмыкнул Тарас.       — И что теперь? — не выдержал Ромка. Вот уж когда, но сейчас он хотел ясности.       — Теперь у меня есть работа, — выдохнул Лютик. — И я могу... — он замялся. — В общем, вот... — достал из-за пазухи пакет манговых кубиков — Ромка их обожал, съедал враз, но всё время забывал покупать, так как ближайшая с ними лавка была возле метро. — Ты же любишь, — неловко улыбнулся Тарас. — Прости меня, что я... — он не договорил и стал смотреть на свои берцы.       Рома взял протянутый ему пакет, посмотрел на него, потом — на Тараса. В груди встрепенулось, как замёрзшая птица весной.       — Не хочу быть обузой, — сухо сказал Тарас. — И ёбырем быть не хочу, понимаешь? Я — мужик. Я должен сам всё... — и снова потупился, слова кончились, осталось только волнение.       — Понимаю, — быстро ответил Рома, всеми силами пытаясь усмирить своё дикое сердце, стучащее как полковой барабан, даже в висках стало тяжело. — Ты останешься? — с надеждой спросил он и отступил на шаг назад, словно давая пройти.       — А ты хочешь? — загнанно, сжато спросил Лютый.       — Хочу, — твёрдо, без размышлений ответил Рома и просиял. — Очень хочу. Только пожалуйста — больше так не убегай. Я за эти дни весь на дерьмо изошёл, как волновался. Мы ведь можем всё обсудить, если что, да? Говорить. Я всё понимаю...       — А я вот ни черта не понимаю! — вдруг рыкнул Тарас, резко подался вперёд, вжал Ромку в стену, обхватил рукой затылок, склонился... Прикосновение его губ оказалось таким странным — прохладным, тайным, незнакомым, но узнаваемым сразу. Так поцеловать мог только Тарас. Страстно, глубоко, жёстко, напором выбивая воздух из лёгких и мысли из головы лаской, пальцами в волосах, языком, влагой, твёрдостью губ.       Рома весь задрожал, руки вскинулись, обняли долгожданно, обхватили лицо, заскользили ласково по щекам, по щетине, по колючему ёжику на голове, внутри всё взрывалось и рушилось, и запела Селин: «You're here, there's nothing I fear»*       — Так можно? — потёрся лицом, щекой о нос Ромы Тарас, тот закрыл глаза и плавился от этой нежности.       — Только если сам хочешь... — млел он и распадался на атомы, ловя дыхание, гладил спину Тараса.       — Я хочу, Ром, — снова в губы шепнул тот и опять стал целовать, теперь нежно-нежно, легко-легко, словно растягивая наслаждение, потянул край футболки на Ромке, стянул её, на мгновение лишь оторвавшись от губ, и опять приник к ним, зашарил горячими, шершавыми ладонями по всему торсу. — Я не знаю, — задыхаясь, прервался он. — Не знаю, что делать дальше...       Рома вжался всем телом, жадно ответил на поцелуй, широко, влажно, до головокружения хорошо.       — Иди в душ, — едва держась на ногах, сказал он. — Ты со склада...       — Ты же понял?.. — дотронулся до его щеки Тарас, провёл пальцем по припухшим губам.       — Да, — поцеловал его руку Рома. — Я подготовлюсь. Просто так не получится. Мне надо кое-что сделать. Но вначале иди ты, — и он, прикрыв глаза, нежно потёрся лицом о ладонь Тараса, поцеловал её снова в самую середину.       Тарас нехотя отстранился, стал разуваться, снял куртку. Уходя в ванную, он обернулся, протянул к Ромке руку.       — Может, пойдешь со мной? — соблазнительно улыбнулся он.       — Нет, — шлёпнул его легонько по пальцам Ромка. — Мы можем сорваться, а я не готов. Надо кое-что сделать, чтоб всё получилось, и нам обоим было приятно.       Тарас разочарованно поджал губы и, улыбаясь, пошёл в душ. А Ромка прижался к стене, обесточенный, поражённый, откинул голову, чуть не ударившись затылком, стал дышать глубоко, и невозможно было остановиться счастливо улыбаться. Не веря, дотрагивался он до пылающих губ, до груди, будто всё ещё ощущая на ней пальцы Тараса — всё горело, томилось и плавилось.       Затрещал домофон, и Рома пришёл в себя, отлепился от стенки, принял пиццу, поставил её на стол в кухне. Он же есть хотел! Хорошо, что не стал. Что-то ему подсказывало, что впереди его ждет дикая, бурная ночь, и лёгкость не помешает. Рома разволновался, посмотрел на манговые конфеты, улыбнулся — запомнил же! Он вернулся! Он поцеловал его наконец-то! Он хочет!.. Боже-е-е-е, как же он целуется! И сладко заныло от мысли, что если Тарас так целует, то как же он трахает?! Ромка погладил себя в паху, пару раз сжал возле головки. Нельзя было возбуждаться пока. Надо помыться, промыться, подготовить себя. Он хотел, чтобы всё было... Нет, загадывать ни к чему. Будет как будет. Он никогда ещё никого не хотел так, как Тараса, и, ей-богу, было вот всё равно, как это произойдет. Долго, быстро, нелепо, может, сумбурно и неумело. Плевать. Рома знал точно, что ему будет хорошо.       Тарас вышел обёрнутый в полотенце, встал рядом с Ромой, вжал его в стол, подсадил и снова стал целовать. Тело мокрое после душа, душистое. Рома обвил его бёдра ногами, прижался весь, горячий, возбужденный, теряющий разум, всё ещё не совсем верящий в то, что сбылось. Губы на шее, легкий укус на ключице, руки везде, везде его руки! Тарас заводился и ласкал уже требовательнее, с нажимом, натиском, дышал часто-часто и всё целовал, целовал, не отрываясь.       — Постой... — отводил губы Ромка, но всё равно подставлял шею. — Постой... Надо...       Тарас разочарованно, раздражённо замычал, отстранился, игриво прикусил Ромку за подбородок.       — Ты долго?       — Минут сорок, — сказал Рома и с наслаждением увидел нетерпеливую досаду на лице Лютика.       — Бля-я-я-я-я.... — простонал тот.       — Поешь пока, — рассмеялся Рома, спрыгивая со стола и походя хлопнув Тараса по торчащему под полотенцем члену.       — Садист, — шикнул тот.       Рома готовился — мылся, чистил себя и слегка растянулся, и, пока подготавливался, думал о том, что он счастлив, а ещё, что влюбиться в Тараса, скорее всего, плохая идея, но уже совершенно необратимая. Он влюблён был до полной трясучки! И даже если тот по нему в итоге проедется, как каток, и раздавит, Рома не будет жалеть, а всегда будет помнить вот этот день. Самый счастливый и сумасшедший из всех. И он сам... самый счастливый и сумасшедший влюблённый!       Тарас съел пласт пиццы, но кусок в горло не лез от волнения. Погладил Баха. Зашёл в комнату, вдохнул давно знакомый запах. Гирлянда тепло мигала жёлтым светом. Заправленная по струнке постель. Тарас лёг поверх покрывала, острое возбуждение спало, но не отступило совсем. Он волновался. Идя сюда, не планировал, что вот так всё будет. Просто хотел извиниться. Но увидел его, и словно предохранитель сгорел! Затрясло всего и будто толкнуло. Сердитый, но добрый, голос мягкий, и глазищи опять! Невозможно было сопротивляться, стерпеть. Тарас не любил целоваться, а тут подумал, что сдохнет, если не поцелует. Словно сожрать его захотелось, всего-всего зацеловать, облизать. Распирало. От радости. От желания. От его тела. От слов, от того, как дышал, как поддался. Сразу! Сразу же весь задрожал, вжался, обвился. Это даже пугало. Такой всплеск, такое давление, такой взрыв и отдача. Целовать Ромку было невероятно! Целовать его было нужно и вкусно. И не остановиться никак.       Тарас ждал и изводился. Перевернулся на живот, потёрся членом о постель, уткнулся в подушку и нащупал вдруг под ней что-то странное. Потянул. Тельник! Его. Тарас ошарашенно уставился на тельняшку, в голове зашумело.       «Он так скучал? Или?..»       Вода в душе шуметь перестала, и Тарас отбросил свою находку на кресло, подумав, что это может смутить Рому. А смущения им и так сегодня хватало. Впрочем... Тарас не чувствовал неловкости, неудобства, только тревогу и щекотное волнение, как пузырики от шипучки.       Рома вышел из душа в халате, робея, прошёл в комнату. Он давно уже так не волновался, будто девственник. Его первый раз был вполне сносным. Глеб — заботливый партнёр и очень старался, но Рома помнил, как было неловко и неудобно, как они оба смущались и не знали, что с этим смущением делать. В итоге вышло что-то вроде «не больно — и то хорошо». Первые разы — вообще сложное дело. И вот сейчас было похожее чувство. Нет, он не боялся, опыт всё же даёт о себе знать, но также понимал, что всегда есть элемент неожиданности, непредсказуемости. Это ведь Лютик! Он собирался переспать с Лютиком! И поэтому все показатели были выше нормы. Шквал внутри, нерв запредельный.       Тарас лежал на кровати по-прежнему в одном только полотенце — красивый до рези в глазах, до непреодолимого желания прикоснуться. Увидев Рому, Тарас улыбнулся, сел на постели.       — Иди сюда, — позвал он, и Рома подошёл ближе. Тарас посмотрел на него снизу вверх, медленно дёрнул за кушак, развёл полы халата в стороны и уткнулся лицом Роме в живот, поцеловал над пупком, потёрся ласково носом и вскинул лицо. — Нам что-то понадобится... ещё? — спросил он. Рома погладил его по щеке, видя в глазах такую же тревогу и нежность.       — Смазка, — тихо сказал он. — Презервативы.       — Презики? — вскинул бровь Лютик и рассмеялся. — Вряд ли ты залетишь.       — Очень смешно, — фыркнул Рома.       — Думаешь, я заразный? — отпрянул Тарас, и Рома перехватил его за затылок.       — Думаю, что мы оба можем что-то не знать сами же о себе. Это — защита. У меня кто-то был, у тебя кто-то был... Это проблема?       — Нет, — качнул головой Тарас и прошёлся ладонями Роме вдоль бёдер. — Я просто не думал. Я вообще не могу думать, когда ты такой, — снова уткнулся он Ромке в живот.       — Какой такой? — рассмеялся тот.       — Голый, — выпалил Лютик. — Голый, Ром, — и расхохотался, потянул его на себя, повалил, стянул халат и перевернул на спину, сам навис сверху, разглядывая лицо, улыбаясь. — Ты голый, — тихо повторил он.       — Ты тоже, — засмеялся Ромка и, сняв с него полотенце, отбросил на пол.       Тарас проследил взглядом за упавшим полотенцем, посмотрел туда, где теперь не было между ними преграды, на их соприкасающиеся тела, качнул бёдрами, задел членом член и тихонько застонал, склонился и стал целовать Рому жадно, голодно, так же, как в первый раз, словно дурея, словно хотел его проглотить. Рома выгнулся, хотелось ближе и ближе, руками зашарил по спине, опустил ладони на ягодицы и сжал их — охренеть какие они были крепкие, небольшие. Рома ласково гладил их обеими руками, ему нравилось ощущение гладкой кожи под ладонями и иногда попадающиеся под пальцы зацепки шрамов. Рома гладил и гладил эти чудесные ягодицы и утопал в поцелуях. Тарас, как одержимый, целовал его и целовал — губы, лицо, шею, ключицы. Дыхание его срывалось, он просунул руку между ними и обхватил Ромин член. Рома охнул от неожиданности, и Тарас стал медленно ласкать его рукой, не прекращая целовать. Скользнул языком от кадыка до груди, взял в рот сосок, и Рома весь выгнулся, подаваясь навстречу губам, языку, застонал вслух: «Лютик, Лютик...» И тот поднял на него взгляд — глаза чёрные, потемневшие от желания, губы влажные.       — Ромка, не начинай, — скользнул он губами по подбородку. — Будешь стонать так, я кончу, ещё не начав.       Но Рома не мог остановиться, ему было слишком хорошо. Ладони Тараса, тёплые, сильные, сжимали его именно так, как он любил — не слишком сильно, не резко, но и не нежно. Рома раскинул ноги пошире, приподнял бёдра, стал двигаться в такт руке, закрыв глаза, поджав страстно губы.       — Ещё, ещё... Быстрее... Ещё... — стонал он и не мог остановиться. Тарас дрочил ему и покусывал грудь, гладил по бёдрам.       — Надо смазать, наверно? — задыхаясь, остановился тот. — Растянуть?..       — Я уже, — выплывая из томного марева, сказал Рома и перевернулся на живот, вздёрнул задницу кверху, обернулся. Тарас застыл над ним, пожирая глазами.       — Ну ты пиздец, Ром, — выдохнул он и ласково положил руки на ягодицы, чуть развёл их, приоткрыл рот, будто ему совсем не хватало дыхания. — Где? — сипло спросил Тарас, и Рома кивнул на ящик. Тарас достал смазку и презерватив, раскатал его себе по члену, вылил на пальцы немного прозрачного геля и дотронулся до входа. Ромка вздрогнул. В голове фейерверки. Тарас его трогает — там! Проводит так нежно вокруг, дотрагивается до яиц. Да ёб твою мать!       — Лютик, Лютик, пожалуйста, — повилял задницей Рома, сил терпеть не было.       — Да не торопись ты, блядь, — шикнул тот и слегка навалился, коснулся губами верхнего позвонка так нежно, так правильно, прошёлся губами по всей спине, запустил ладони в волосы Ромы, поцелуями дошёл до ягодиц, прикусил их пару раз и снова языком повёл вверх, опять по позвонкам, до истомы, до дрожи. Рома растёкся по одеялу, волна за волной его покрывали мурашки. Руки Тараса были везде и его язык, и поцелуи на грани с невыносимым — так ласково, медленно, сладко. Им наслаждались! Тарас лёг на Рому, тяжёлый и острый, уткнулся лицом во влажный затылок, качнул бёдрами, имитируя проникновение, но не входя, просто тёрся об ягодицы и постанывал от нетерпения, целовал Рому вслепую, снова шею, губы, уголок глаз, прикусил мочку, потом неспешно направил член, чуть протолкнул только головку и замер.       — Нормально? — спросил он, отстраняясь и поднимаясь над Ромой, удерживая вес на руках. — Можно дальше?       Рома закивал, он хотел как безумный, хотел его целиком, но и с восторгом понимал, что ошибся, снова ошибся. Он предполагал, что Тарас будет резким, может быть, грубым, что скорее всего, просто трахнет его, свернёт пополам. А он... Столько нежности, столько заботы, он слушал Ромино тело, слушал его самого. Толкнулся сильнее, обхватил бёдра и стал медленно входить и хрипло, протяжно постанывать. Так было узко и горячо, ему пришлось даже остановиться, чтоб не кончить мгновенно. Раскрыл глаза, посмотрел мутно на Ромину спину, красивый крылатый разлёт торчащих лопаток, лицо, приоткрытый наслаждением рот. У Тараса перехватило дыхание. Было слишком.       — Какой же ты узкий, — процедил он. — Мне даже страшно.       — Выеби меня, Лютый, — прохрипел Рома. — Трахни меня, пожалуйста, умоляю...       — Заткнись, — просипел тот и въехал наконец-то до основания, стал двигаться, набирать темп, запрокинул голову, схватил Ромку за зад.       — Вот так, да! — кричал тот. — Трахай меня, трахай, давай, Лютый, жарь, выеби меня, ещё, ещё, сука сильнее, давай!       И Тарас рыкнул и стал его почти бить членом внутри, долбил и долбил, быстро, резко, хлопнул ладонью пару раз по заду, ещё и ещё раз.       — Да, боже, да, блядь, Тарас, да, ещё, ещё! — кричал Рома и прогнулся в спине, чувствуя раз за разом электричество внутри себя, разряд за разрядом. — Ещё, блядь, ещё... Я сейчас!.. — взвыл Рома, когда Тарас стал трахать его быстро-быстро, входил и входил, и входил, рычал дико, схватил его, поднял выше, почти насадил на себя, едва не насквозь — глубоко, мощно. Рома вскрикнул, залил одеяло. — Кончи, кончи на меня, Лютый, кончи! — просил он и извивался. Тарас долбил его ещё сильней и сильней, резко вышел, быстро стянул резинку и стал кончать Роме на задницу.       — Охуенно, какой же ты охуенный... Ром... Ром... — сипел он и кончал, и кончал.       Горячие капли стекали по Роминой заднице. Тарас перевернул его к себе лицом, взял из ящика ещё презерватив, надел и, закинув ногу совершенно ошалелого Ромы себе на плечо, снова въехал в него.       — Во-о-о-от... — протянул Тарас. — Вот так хорошо. Ща помедленней будем, да? Лады? — посмотрел он на осоловелого совсем Рому. — А то разогнался, — усмехнулся Тарас. — Заводишь меня, а я подольше хочу.       — Смажь немного, — попросил Рома, и Тарас вылил ему прямо на дырку побольше смазки, размазал пальцами, нырнул на фалангу в разработанное, порозовевшее.       — Ох... бля-я-я... ты во-о-обще-е-е.... — Тарас снова приставил член и стал медленно двигаться. — Только молчи, блядь, Ромыч, я тебя прошу, я хочу... — голос его срывался, он двигался твёрдо, глубоко и ритмично. Рома закусил губы, смотрел на него, видел все шрамы, все мышцы, всё видел и подыхал от любви и восторга, он хотел его, даже имея, словно насытиться было вообще невозможно. — Так хорошо? Всё в порядке? — неспешно покачиваясь, Тарас склонился к губам Ромы, стал целовать, тоже медленно, сладко. — Сможешь ещё раз? Я уже скоро, — и прикрыл глаза, стал входить резче, сильнее. Рома сжал свой член и ласкал сам себя, Тарас хрипел ему в ухо, цеплял губами то шею, то мочку, всё сильней и сильней ускоряясь. — Ром, я хочу вместе, — простонал он, и Рома, почувствовав, как по телу Тараса пошла дрожь, ускорился сам, стал дрочить себе быстро. Мышцы сжались. Тарас почти взвыл и откинул голову, исказил губы спазмом оргазма. Рома смотрел на него и кончал, и на секунду всё стало чёрным, сознание помутилось, он почувствовал, как Тарас лёг на него всем телом и обмяк, вжался. Внутри всё пульсировало, перед глазами круги света мигали, искрились.       — Ебануться, — вяло протянул Лютик и скатился с Ромки, положил ему руку на грудь. — Ты как? Жив?       — Ну, почти, — хрипло рассмеялся тот. — Я думаю, смело можно сказать, что это — лучший трах в моей жизни.       — Серьёзно? — вскинулся Лютик, он лежал на животе и улыбался.       — Абсолютно, — придвинулся к нему Рома и обнял, поцеловал в плечо.       — Охуеть, — засмеялся Тарас. — Ща ещё полежим и продолжим, — сгрёб он Ромку к себе, и тот устало свернулся под его руками в клубок.       — Террорист, — выдохнул он, конечно же, без претензий.       — Хлюпик, — поцеловал его в волосы Лютик.       — Животное.       — Спи, пиздёныш, — ласково провёл ладонью по Роминой заднице Лютик. — Самая охуенная жопа на свете, — ущипнул он Ромку за булку.       — Так себе комплимент, — фыркнул тот.       — Я буду работать над этим, — зевнул Тарас и игриво дотронулся пальцами до влажного, горячего входа, помассировал. — Ещё хочу, — погладил он дырку, бесцеремонно вошёл на фалангу. Рома дёрнулся, вздрогнул.       — Перерыв, — шикнул он. — Чудовище ненасытное.       — Чувствуешь, какая она? — сладко сипел Тарас и играл пальцами внутри Ромы. — Так и просит, — Рома задышал чаще, возбуждение снова медленно подступало, и правда хотелось ещё. Он оттопырил зад, подставляясь под пальцы. Тарас орудовал в нём уже сразу двумя, растягивал, засаживал до конца, немного сгибал, вынимал и снова вставлял. — Горячая задница, — стонал он и тёрся об Рому. — Хочет и хочет... Обожаю... — хрипел он. — Сука, как горячо там... — он трахал его пальцами, и Рома весь натянулся, член снова встал.       — Трахай ещё — процедил он. — Давай, Тарас, давай. Выеби меня. Ещё... да... да... ещё...       — Хочешь только пальцами тебя? А? Хочешь? — распалялся Тарас и вжал в себя Рому так, что тот почти не мог шевелиться, двигался в его заднице всё резче и резче. — Вот так... хорошо, да? Ромка-а-а-а? Ром-м-м-м... — он тёрся об него, не вынимая руки, и имел, и имел, а Рома захлёбывался, едва дышал, прикусил ему грудь и мог только хрипеть и стонать, ощущая, как раз за разом его ебут пальцами, гладят там, растягивают, ебут просто до звёзд, до экстаза, до вопля. Тарас не отпустил его до тех пор, пока совершенно обезумевший, потерявший контроль Рома не стал скулить, умолять дать ему возможность дотронуться до члена и кончить. Но Тарас сделал это сам, впился в его рот поцелуем, насадил до одури на три пальца, так, что Рома забился в его руках. Тарас сжал его член, раза два всего передёрнул, и Рома захрипел, забился под ним, кончая почти всухую, едва не до боли. И только тогда Тарас вынул пальцы, отпустил его и сказал: — Ромыч, возьми в рот, можешь даже не сосать, я так...       Рома, ничего вообще не соображая, сполз к его паху, открыл рот, и Тарас засадил в глотку член и тут же кончил, весь сотрясаясь.       — Всё, не могу больше, — выдохнул он. — Я не знаю, что за хуйня, но я мозгами хочу тебя, а хуем уже не могу. Спать, — скомандовал он, и Рома положил голову ему между ног, обнял за бёдра, весь мокрый, растраханный, перемазанный. — Ну-у-у-у поплыл… — рассмеялся Тарас и подтянул его на себя. — Заебал я тебя? — смеялся он тихо и прижался всем телом.       — Я завтра ходить не смогу, — вяло ответил Рома, закинул на Тараса ногу и почти сразу уснул.       — Ты у меня теперь неделю не будешь ходить, — сыто выдохнул Лютый, ему ужасно хотелось курить, но вставать было лень и уходить от Ромы совсем не тянуло. Убийственный трах. Что на него нашло? Тарас сам себе удивлялся. Но лучшего у него в жизни не было. До капли выжал, до бессилия полного, даже дышалось с трудом. Невероятный. Красивый. Согласный вообще на всё. Охуенный!       «Наверное, мы больше не друзья», — подумал Тарас и сладко уснул, перебирая даже во сне волосы Ромы и даже во сне предвкушая, как проснётся и снова трахнет его.