Тарас

Такое случается с каждым однажды.

когда в тебе нет ни надежды, ни жажды,

и мнится неправильным шаг робкий каждый,

услышь: я пою о тебе.

ты нежность, разлитая в утреннем свете,

ты самый спокойный и ласковый ветер,

ты звёздная пыль из планетных соцветий.

ты линия вен, что разлита под кожей,

ты каждый идущий навстречу прохожий,

ты дьявольский, ангельский,

чёртов и божий,

ты мост между Ним и людьми,

ты первый глоток наступившего лета,

ты белый гигант,

большой взрыв,

скорость света,

никем не открытая суперпланета,

сошедший с орбиты Уран.

@Сделай громче

      Проснулись они только к обеду. Рома, очнувшись, понял, что больше всего на свете хочет сейчас целоваться, валяться, ласкаться. Вряд ли того же хотел и Тарас. Но Рома решил ковать железо пока горячо. Пока раковина была открыта.              — Есть хочешь? — тихо спросил он и, опираясь на локоть, склонился к лицу спящего Лютика. Тот приоткрыл глаза и неловко боднул его лбом.              — Жрать, пить, курить и ничего не делать вообще, — томно сообщил он и перевернулся лениво на живот, обнял подушку, развернулся лицом к Роме. — У тебя планы?       — Вообще нет, — улыбнулся тот. — Хочешь, сходим куда-нибудь? Можем пойти в одну галерею, — он подумал, что стоит закрепить это чудесное утро хорошим и интересным днём. Ну, что-то вроде свидания. Чем чёрт не шутит?!              — Серьёзно? — воодушевлённо сел в постели Тарас, и Рома сам себя похвалил за находчивость — идея понравилась, хотя вряд ли Тарас воспринимал её так же, с тождественным знаком.             — Хочешь, есть галерея фото. Или графики. Или живописи. Есть скульптура, есть арт-объекты. Что тебе интересно?              По виду Тараса можно было смело предположить, что ему интересно всё, он задумался, целомудренно обмотал себя одеялом.              — Живопись или объекты, — сказал он в итоге. — Я курить, — встал и прямо так, в одеяле, пошёл на балкон.              Рома прикинул, успевают ли они в «Эрарту». Должны были успеть. А потом можно поужинать где-то на Ваське. А потом пройтись... А потом... «Не гони, — сам себя одёрнул Рома. — Полегче». Тарас явно был ещё не готов к изыскам полноценного траха. И как бы ни свербило у Ромы, он понимал, что надо действовать постепенно. Тарас был как порох. Хрен знает, когда рванёт. И на что. То, что между ними происходило, было чудесно по меркам Ромы. Да что там юлить! Он был влюблён! Совершенно. До бабочек-дур в животе и розовых пони в подвздошке. Влюблён абсолютно, бесповоротно. И готов был терпеть. Ждать. Выжидать. Наверное, как паук. Наверное, не совсем честно. А впрочем... В любви — как на войне! Рома хотел Тараса себе! Всего. Целиком. Без остатка. Целовать его, жить с ним, держать его за руку, умереть, сука, в один день! Он влюбился! До жути. До потери рассудка и здравомыслия. Он влюблён! А что думал Тарас, было вообще не понятно. Его реакции удивляли, его поступки ошеломляли, его тяга дезориентировала, его страсть вселяла надежду. Рома знал, чувствовал, что разговоры — не тема Тараса. И спрашивать бесполезно. Словами через рот не прокатит. Через рот у них кое-что поинтереснее получается. А слова?.. Да кому они нахуй нужны! Когда Лютый под ним извивался, как уж на сковороде, подмахивал, просил ещё и ещё, выебал его чуть ли не насквозь. Какие уж там слова! Но оставаться просто глубокой глоткой Рома не собирался. Да и Лютый вряд ли воспринимал его именно так, иначе бы не спрашивал, не обнимал, не улыбался. С просто давалками так себя не ведут. Значит, было что-то ещё. Вот это «что-то ещё» и собирался пестовать Рома, вытягивать, высасывать, выматывать из Тараса.              — Омлет с колбасой? — спросил он у Тараса, когда тот, весь в мурашках и запахе никотина, появился на кухне, всё ещё голый, в одном одеяле.              — Без колбасы, — хрустнул тот шеей.       — Запарил, — хмыкнул Рома, но, так и быть, колбасу не стал резать. — Поедем в «Эрарту». Это галерея современного искусства. Очень хорошее место, — рассказывал он Лютику, пока тот в комнате одевался.              — Лады, — крикнул тот. — Что надеть-то? — сконфуженно спросил Лютик, и Рома у плиты подавил смех. Тарас такой наивняк иногда выдавал.              — Что захочешь, — крикнул Рома и, смеясь, добавил: — Ты роскошен во всём, — он заигрывал с ним, дёргал удачу за хвост, и ему было весело и забавно.              — Идиота кусок, — услышал Рома надутое шипение из комнаты. «Ну, пусть так. Влюблённого идиота», — решил Рома.              — Налетай, — позвал он, раскладывая по тарелкам омлет. Тарасу без всего, себе — с кружочками колбасы, а ему ещё и кетчупом сверху нарисовал два кругляшка.                     — Эт что? — хмыкнул Лютик.              — Яйца, — прыснул Ромка, но тут же собрался и невозмутимо отправил себе в рот кусочек колбаски.              — Хорош, Ромыч, мне и так стрёмно, — сурово насупился Лютик, и кончики его ушей покраснели.              — Ты прав, прав, — лениво кивал Рома. — Гиперчувствительность определенных частей тела — не повод для шуток, — едва сдерживаясь, говорил он.              — Я ща тебе в трусы эти яйца засуну, — сверкнул глазами Тарас, но не зло, а тоже явно с усмешкой. — Ну чувствительные у меня яйца, и что? — деланно фыркнул он. — Зато тебе в рот вся вон та колбаса поди б поместилась, — указал он вилкой на лежащую на разделочной доске палку говяжьего сервелата.              — И не только в рот, — пошло осклабился Рома, идя по тонкому краю.         — Поверю на слово, — хмыкнул Тарас, но Рома заметил, как слегка расширились его зрачки, наполнились синевой, дёрнулись ноздри. Подумал? Хорошо бы и правда подумал.              Член у него был охрененный! Не елда, но и не маленький — крупный, не тонкий, такой точно достанет где надо, растянет, разработает. К такому нужно готовиться, с наскока не сдюжишь, но и не будешь чувствовать себя раздолбанным в тряпки. Отличный член. Идеальный для Ромки. Попрыгать на нём теперь была навязчивая идея. Попрыгать на хуе Лютого! Кто б сказал в детстве?..              Тарас оделся опять во всё чёрное, и Рома залюбовался. Шло ему это. Лаконичное, строгое. Рома рассматривал против воли Тараса уже как своего парня. Ничего не мог сделать с этим потоком фантазий, и ему думалось, что они очень подходят друг другу. Оба высокие и худые, но Тарас был агрессивно красив, хищно, тогда как сам Рома — изящней и элегантней. Но и в Тарасе порода была. Это не подлежало сомнению: несмотря на неудачный бэкграунд, в нём была сметающая харизма, сексуальность и сила, воля и стать, опасное, вкусное сочетание простоты и тёмного прошлого, тайного, серьёзного багажа, о деталях которого лучше не знать, но, догадываясь, проникнуться уважением и хотеть узнавать его ближе, рассматривать, изучать и... владеть. Стать его спутником, стать тем, кто будет видеть его всякого, разного, кто сможет и сам подставить плечо, и опереться. Тарас был надёжный. Настоящий мужик, но при этом порой трогательно незащищённый от мира, растерянный и смущающийся по всякому пустяку.              Машину занесло снегом так, что Тарасу пришлось толкать её, пока Рома выруливал.               — Подарю тебе лопату, — садясь в машину, сказал Лютик.              — День рождения у меня уже был, — хмыкнул Рома. — Но скоро четырнадцатое февраля, — поиграл он бровями.              — Да ты заебал, — рассмеялся Тарас и бросил в него стянутый с шеи шарф. — Куда едем?              — На Ваську, в «Эрарту», — поворачивая, сказал Рома. — Думаю, тебе будет там интересно. Я вот такие места больше люблю, чем музеи, в которых, по мне, искусство попроще.              — Попроще? — удивился Тарас.              — Ну, знаешь, живопись русского реализма. Репин, Шишкин, Суриков. Всё это кажется мне скучноватым, наивным, в какой-то степени простодушным.              Тарас слушал внимательно и с интересом, и Рома продолжил.              — Такая живопись требует нашего восхищения, но будто бы в память о бабушкиных восторгах. Не напрасно же все эти картины размещают в учебниках. Чтоб не забывали, чем именно нужно всем восторгаться. Но современному эстетизму она кажется этаким... русским китчем. Положа руку на сердце, Пикассо интереснее Васнецова. Русская живопись девятнадцатого века, на мой взгляд, давно устарела. Гениальна, но устарела. Возьми любой шедевр русского реализма — он очень буквален. Там всегда есть сюжет. Ты смотришь и спрашиваешь себя: каково содержание этой картины? И тут же находишь ответ — он всегда очевиден. Проще говоря, в подобных картинах ярко выражен литературный компонент. Её можно пересказать, понимаешь? И это, как по мне, наименее интересная составляющая искусства. В разговоре о Караваджо и Тициане мы говорим о соотношении цветовых объёмов, световых пятнах, а говоря о Репине — о сюжете, характере. То есть, её, такую вот картину, можно рассказать. А если её можно рассказать, то для чего брать в руки кисть? В моём представлении, искусство существует затем, чтобы передавать как раз невыразимое, чтоб рассказывать невнятным, образным, смутно понимаемым языком о тайне души. Вот, к примеру, Малевич. О нём можно говорить много и разное. Пресловутый «Квадрат» кто только не обсуждал и обсуждает по сей день, и всегда выводы разные. А Репин? С ним всё понятно. Там нет полёта для мысли, нет ничего, кроме мастерства, разумеется, но ничего для трепетного восторга загадкой. Понимаешь меня? — Рома обернулся к Тарасу и наткнулся на две звезды вместо глаз, синие-синие, большие-большие, блестящие, жадно внимающие.              — А там, куда мы едем, будет Малевич? — порывисто спросил Тарас.              Рома ласково улыбнулся, он видел, даже по воздуху ощущал, как Тарас его слушает, учится, понимает что-то, и это было так круто. Быть его проводником, видеть в нём столько жажды, восторга. Он такой невероятный и честный. Всем, кого знал Рома, всегда очень трудно было сказать: «Я не знаю. Не понимаю». Проще сделать вид искушённого знатока. Перед глазами так и стоял Филипп с вечным этим его надменным лицом человека, познавшего всё о мире искусства, невероятно скучающего в обществе восторженных интегралов. Почему Рома был так слеп на его счёт? Почему принимал эту браваду и надменность за шик и харизму? Глупый был и наивный, неопытный, не обжёгшийся ещё. «Спасибо, Филипп, что показал мне, кем я никогда не хочу быть и с кем я никогда не хочу быть», — думал Рома, наслаждаясь вопросами Лютика по дороге, его вовлечённостью, попытками спорить, готовностью соглашаться. Какой же он был искренний. И даже если смущался своей неосведомлённости, то совсем не боялся в этом признаться. Рома такое очень ценил. Теперь вот ценил. Зная, с чем сравнивать, понимал, что чистая, настоящая реакция Тараса — это сокровище. Что честность вообще — золото.              «Лютик чудесный, чудесный мой Лютик», — улыбался про себя Рома, и всё, чего ему сейчас очень хотелось — это протянуть руку и дотронуться до щеки Тараса, погладить его ласково, а потом по колену, уже ближе к телесному, помечая их новую близость, делая на ней акцент. Но он не решился, конечно же, не решился.              — Дорогой вход? — спросил уже на подходе к галерее Тарас. Рома знал, что вопрос денег для Лютика щепетилен, что он гордый до идиотизма, но в этот раз, слава богу, выход был.              — Админ галереи — мой старый приятель, — сказал Рома. — Пройдём так, — улыбнулся он. — На халяву.              — Круть, — явно обрадовался Тарас. — Люблю, когда что-то бесплатно, — прикурил он сигарету. — Фазнись, — протянул к Роме руку, и тот затянулся так, чтоб специально коснуться губами пальцев Тараса.              Они вошли в галерею. Здесь Тарас был поспокойнее, чем в прошлый раз. Не крутил головой, не фонтанировал эмоциями, но вопросов по-прежнему задавал много. Экспозиция с арт-объектами его не впечатлила.              — И что это? — спросил он. — Трубы и какие-то тряпки. Я не понимаю.              — Такое не нужно понимать, — отвечал Рома. — Не важно, что имел в виду автор. Это для искусствоведов. А для нас, обывателей, важна эмоция. Ощущение от объекта. Что ты видишь?           — Ничего, — пожал плечами Тарас. — Прозрачная хуета и тряпьё.              — А что чувствуешь? — с интересом спросил Рома.              — Что я — дурак, и ты мне сейчас объяснишь почему, — хмыкнул Тарас.              — И не подумаю, — тихо рассмеялся Ромка. — Я тоже не понимаю. Но это — не главное. Важно — цепляет тебя чем-то или нет. И если нет, значит, это просто не твой вид высказывания, вот и всё.              — А тебя зацепило? — разглядывая инсталляцию, спросил Тарас.              — Не особо. Для меня это слишком феминно.              — Как? — изогнул бровь Тарас.              — Женственно, — пояснил Рома. — Мне видится здесь женское авторство и что-то о непростой женской судьбе, может даже, о материнстве. Поэтому мне не близко и не очень понятно.              — Да? — усмехнулся Тарас.              — В смысле? — отпрянул Ромка. — Я, по-твоему, женственный? — почти взвился он, и Тарас рассмеялся.              — Для женщины у тебя слишком большой хуй и кадык. И слишком тяжёлый удар, — он подёргал челюстью, напоминая Роме о стычке. — Я имел в виду, что ты всё-всё знаешь и понимаешь, — улыбнулся он.              Ромино тайно уязвлённое самолюбие от когда-то брошенных слов и насмешки Филиппа, сейчас росло на глазах, расцветало и секретно взбодрилось. Приятно грело, что Тарасу его член не показался маленьким, впрочем, как и сила удара. Что он для него был мужчиной с подходящей приставкой «цис», коим себя Рома всегда и считал, без всяких «но». Он был мужиком и любил мужиков. И вот прямо сейчас обожал Лютого. Обожал! Наверное, что-то такое отразилось в его глазах, потому что Тарас вдруг смутился, поджал губы и как-то по особому улыбнулся, будто вот только ему — Ромке.       — Эй, хорош, — тихо сказал Лютый.            — Чего? — не мог перестать улыбаться Рома.              — Смотреть так.              — Не могу удержаться, — честно признал Рома.              — Идём давай дальше, — небольно щипнул его Лютый за руку.              Дальше была выставка работ Ильгиза Гимранова. С десяток картин на тему городского пейзажа.           — Ну, что скажешь? — спросил Рома, видя, что тут Тарас оживился.              — Мне нравится, — кивнул тот. — Как ты говорил?.. Сюжета здесь нет, но хочется смотреть и подумать об этом. А ещё мне кажется, я тоже так смог бы.              Рома удивлённо вскинул брови. Это ему понравилось. Уверенность. Внезапное лихое самодовольство, но в хорошем смысле.              — Ну, думаю, чтобы так мочь, не обязательно быть членом Союза художников, — дипломатично и одобрительно подтвердил он. — Может, попробуешь? У меня дома где-то был небольшой холст, и краски найдутся.              — Разве это не будет, как ты говорил недавно — вторично? — рассматривал картину Лютый, а Ромка подумал, что схватывает тот на лету, запоминает.              — Будет. Но на пробу же можно, — сказал он. — Это называется — под впечатлением или вдохновившись идеей. Лёгкий оммаж.              — Оммаж?              — Это от французского слова «признательность». В искусстве — уважительное подражание автору. Вполне распространено.              — Оммаж... — повторил, прокатил на языке слово Лютый.              Наблюдать за ним было отрадой, и Рома снова всё посещение говорил, рассказывал, пояснял и наслаждался Тарасом, его чуткостью, цепким умом, жадностью глаз. А ещё в этом всём чёрном, в высоко зашнурованных берцах, в обтягивающей водолазке для Ромы он сам был личным видом искусства. И Рома готов был признать, что не понимает, но восхищается определённо.              Они обошли все залы. Вдохновлённый Рома даже ничуть не устал, но проголодался.              — Поужинаем? — спросил он, когда они вышли из здания галереи. — Здесь есть отличный израильский ресторан уличной кухни. У них много веганских блюд. Всё как ты любишь.              — Да, жрать охота, — согласился Тарас.              Ресторан «Бекицер» был небольшим и атмосферным, и стильным: модные молодые официанты, симпатичные парни, открытая кухня, безукоризненный сервис и лёгкость во всём. Рома любил здесь бывать. Посетителей было немного. Выбрали стол с креслами в уголке.              — Меню обычное и гостевое, — попросил Рома очаровательного официанта с розовыми волосами.              — Чем отличается обычное от гостевого? — спросил Тарас, разглядывая граффити на стене и вырезки из газет.              — Ничем, — ответил Рома, читая названия супов дня.              — А в чём тогда разница?              — Гостевое — без цен, — небрежно бросил Рома, но Лютик тут же напрягся.         — Так не пойдёт, — сказал он, рассматривая своё меню, где были только названия блюд.              — Я же тебя пригласил, — попытался сгладить Рома.              — Не помню такого. По-моему, мы оба решили, что хотим жрать, — отрезал Тарас.             — И всё же позволь мне тебя угостить, — мягко настаивал Рома. — Я хочу есть и не хочу препираться, — добавил он. — Пожалуйста, Лютик.              Тот неохотно кивнул и снова взялся изучать меню.              — Но ты покажешь мне счёт, — сказал он. — И потом я тебе половину отдам.              — Как скажешь, — выдохнул Рома.              Он заказал сабих, поясняя Тарасу, что это — почти что шаверма, но с баклажанами. Печёный батат для него же, салат с булгуром один большой на двоих, а себе — питу с копчёной индейкой.              — Ещё два апельсиновых фреша и, как закончим, латте с халвой, — закрывая меню, сказал Рома их официанту.              — Пятнадцать минут, — улыбнулся тот и, деликатно оставив одно меню, удалился.               — На еврея он не похож, — сказал Лютик.              — А должен? — улыбнулся Ромка. — Готовят тоже, как видишь, узбеки.              Тарас обернулся и посмотрел на открытую кухню, где бурлила аппетитная суета под руководством крупного, смуглого шефа.              — Классное место, — сказал Тарас. — Часто здесь был?              — Пару раз, — туманно ответил Рома, нехотя вспоминая, что бывал здесь нередко, так как рядом работал Филипп. И каждый раз, когда Рома встречал его после работы и забирал, они шли сюда, а потом вместе ехали к Роме.              Еда Тарасу понравилась. И сабих, и салат, и батат. Всё пряное, в меру острое, порции аккуратно не маленькие и не большие. Рома откусил пару раз его сабих, предложил индейку взамен, но Тарас отказался, отломив только кусочек от питы. Фреш освежил. Сытость лениво расслабила их обоих, и они болтали о галерее, об админе, друге Ромы, который внешне очень сильно походил на молодого Маяковского. Рома рассказывал о скульптурах, перепрыгивал на античность, Тарас рисовал на салфетке кота.              Латте с халвой сладостью сгладил остроту блюд и немного взбодрил. Принесли счёт. Рома глянул и оплатил.          — Покажи, — попросил Лютик и протянул руку.              — Да забей, — отмахнулся Рома, но Лютик выхватил у него из рук чек на три семьсот и округлил глаза.              — Нихера се, — вылетело из него. — Я отдам тебе половину. На днях, — твёрдо сказал он.              — Хватит, Тарас, — свёл брови Ромка. — Бесишь уже, — улыбнулся он. — Мне не трудно. Тем более...              — Тем более что? — сверкнул словно оскал взгляд Тараса.              — Мы стали ближе, — подумав, тихо сказал Рома. — Это нормально...              — То есть, теперь я твой типа партнер? Или как там это у голубых называется? Да?              — Нет, — строго ответил Рома, уязвлённый и с трудом беря себя в руки. — Но близость подразумевает обычно изменения в отношениях, — выбирая очень точно слова, сказал он.              — Я тебе нравлюсь? — изогнул бровь Тарас.              — Нравишься, — выдержав его взгляд, твёрдо сказал Рома, подумав про себя: «Да я, блядь, без ума от тебя, чёртов кретин!»              — То есть, мы типа будем вместе жить, ебаться, ты будешь платить, а я давать тебе скакать у себя на хуе, так, что ли? — процедил Лютый.              — Нет!.. Я... не это... Боже!.. Вообще нет... — поморщился Рома.              — А очень похоже, — сухо выпалил Лютый, и желваки на его лице хищно дёрнулись.               Рома шумно выдохнул, на него накатила такая тоска.              — Я устал, — потерев глаза, сказал он. — Я не знаю, как с тобой говорить, — произнёс разочарованно и расстроенно.              — И не надо, — прошипел Лютый, встал резче, чем надо, так, что кресло с шумом отъехало, и на них обернулись другие посетители. Он резко надел куртку, пошарил в кармане, положил на стол две тысячные купюры. Последние у него. И ушёл.              А Рома сидел, словно ему надавали пощёчин, словно выкачали весь свет изнутри. Полный крах. Он оделся и вышел. Тараса нигде не было. Из машины Рома ему позвонил. Тот не взял. И Рома звонил и звонил, и звонил всю дорогу. А потом дома. И уже ночью. Тарас не пришёл. И не брал трубку. И весь следующий день пустота в доме и тишина на том конце телефона раздирали Роме всё сердце, в клочья, вдребезги, на осколки, пока не схлопнулись над головой злым отчаянным смехом.