Тарас

иногда я думаю о тебе,

и внутри разливается звездный свет -

как в субботнее утро, как в добром сне.

и вокруг только нежность и снова снег,

только твой бесконечный смех...

иногда я думаю о тебе,

и внутри меня зеленеет лес,

и цветет июль, розовеет день,

каждый лист на дереве, каждый лис

радуется тебе.

иногда вспоминаю о нас с тобой,

расцветает счастьем любая боль,

мое сердце размером с твою ладонь,

и в лиловом небе над головой

светит сахарный полумесяц

Дзёси Икита

      Рома проснулся от шороха и скрипа кровати, сонно пошарил рукой по простыне и открыл глаза. Тарас сидел на кровати и смотрел в телефон.       — Ты куда? — встрепенулся Рома и, выскользнув из одеяла, обнял его со спины.       — Ты чего вскочил? — повернул к нему голову Тарас и поцеловал в сонный глаз. — На работу я, — боднул он Рому легонько. — А ты спи. Рано ещё.       — Ты надолго? — расстроенно потянулся к нему Рома и поцеловал между лопаток — получилось будто в клюв сокола, прижался животом, овил ногами.       — Вообще — до шести, — погладил Тарас его по голени. — Но как пойдёт.       — Ненавижу работу, — насупился Рома.       — Хорошо, когда она есть, — хмыкнул Тарас.       — Я буду тебя ждать, — игриво поцеловал его Рома у основания шеи.       — Прям ждать? — усмехнулся Тарас.       — Прям в нетерпении, — ластился Ромка и скользнул ладонью к члену.       — Ромыч, хорош, — шлёпнул его по руке Лютый. — Я опоздаю.       — Я быстро, — сжал его Ромка и стервозно и точно погладил яйца и чуть потянул их.       — Зараза... — просипел Тарас, повалил его обратно в постель. — Ты же дохлый вчера был совсем, куда лезешь? — смеялся он, уже целуя взахлёб, головокружительно глубоко, сладко, потёрся членом о член Ромы, почувствовал его дрожь, влагу. — Уверен? — скользнул он рукой к заднице и слегка помассировал пальцами вход. Рома весь задрожал, поджал колени к груди вместо ответа.       — Да бля-я-я-ядь... — зарычал Тарас и зашарил рукой в полумраке, ища резинку и смазку. Смазал по-быстрому и въехал с размаху сразу же до конца. Рома охнул под ним, закинул ноги Тарасу на поясницу и отбросил расслабленно руки на подушку — весь распахнутый, воспалённый, готовый, зовущий. Тарас не церемонился, драл его быстро и сильно, весь выгнулся, двигал бёдрами ритмично, до пошлых шлепков, схватил Ромины руки, свёл их ему над головой и ускорился так, что тот стал кричать, срываясь на визг, так было мощно, быстро и охуенно, так заводила его эта дикая ебля, так хотелось, чтобы Тарас таранил его бесконечно.       — Хочешь меня? Хочешь? — сипел Ромка, глядя на натянутые мышцы Тараса, на то, как они перекатывались по его рукам. — Скажи, Лютый, скажи!..       — Блядь... Хочу! Я хочу тебя... Хочу... Ром...       — Трахай меня, трахай глубже, быстрее, быстрей! Выеби меня! — изгибался Рома, снова поднимая колени к груди, раскрывая себя ещё шире, чувствуя Тараса в себе так глубоко, как никогда никто не проникал.       — Ещё, Ром, ещё, — просил Лютый, и Рома точно знал, что ему нужно, кричал, почти исходя в хрип.       — Выеби меня, Лютый, выеби, трахай, трахай меня, трахай мой зад, трахай мой рот, разъеби меня, трахай сильнее, сильнее, еби, еби меня в зад, трахай ещё, ещё, Лютый, ещё!       Тарас долбился, долбился, мышцы все скручены, голова запрокинута, весь словно хлыст. Ничего вокруг — только Ромин сумасшедший охрипший голос, стоны, крики и огонь между ног. Невозможный! Сжигающий!       — Сука, еби ещё, еби, Лютый, давай, трахни меня, порви нахуй, порви меня, хочу твой член, хочу в рот, кончи мне в рот!       Тарас дёрнулся, снял резинку, схватил Рому за волосы и направил ему в рот уже выстреливающий спермой член. Тот только и успел — проглотить.       — А теперь подрочи мне, — облизываясь, скомандовал Рома. — Дрочи мне, Лютый, сосать пока не прошу, но дрочи.       Тарас безропотно стал целовать его, присосался к губам, втянул язык и стал дрочить ему так же беспощадно и жёстко, как только что трахал.       — Зверёныш, — рычал он. — Поганец такой, опоздаю же из-за тебя, ненасытная соска ебливая!       Рома кончил, весь задрожал, заколотился в его руках, откинулся на кровать, рассмеялся, сытый, довольный.       — Хорошего дня, пупсик, — помахал он Тарасу игриво, весь растекаясь по одеялу.       — Еблан, — фыркнул тот и, скрутив его, стал целовать, смеяться, тереться об него, перекатывать из стороны в сторону по постели в шутливой борьбе. — Не хочу уходить, — чмокнул он Ромку в нос. — Но надо, — и спрыгнул с постели. — Веди себя хорошо.       — Постараюсь работать, — потянулся Рома сладко-сладко. — Но вряд ли выйдет.       — Почему? — одеваясь, спросил Тарас.       — Буду думать о твоём хуе, — рассмеялся Ромка.       — А я — о твоей жопе, — хохотнул Лютик.       — Значит, мы оба будем скучать.       — Мне скучать некогда будет, — обернулся Тарас и, перед тем, как выйти, склонился над кроватью, мазнул Рому в губы и ушёл в прихожую обуваться. — Я ушёл! — крикнул он напоследок. А Ромка раскинулся на постели, взял телефон, набрал сообщение: «Я уже».       Ответ пришёл только через полтора часа, когда Рома уже принял душ, позавтракал и поменял бельё на постели: «Вчера и сегодня было вот так», — и куча сумасшедших смайликов, салюты и черти.       Рома улыбнулся, погладил экран. На душе пели птички, порхали в груди, в животе. Это так потрясающе — быть влюблённым и быть с тем, в кого ты влюблён. По уши! Окончательно! Бесповоротно. Рома и так был от него без ума, но теперь, после такого потрясного секса!.. Ведь это было просто, ну — бинго! В десятку! Всё лучшее — для него одного. Ласковый, нежный, выносливый, страстный, раскрепощённый, изобретательный, чуткий не только к своим желаниям. Ведь это так важно. Тарас слушал. Слушал тело Ромы, чувствовал — что можно, что нужно, спрашивал — можно-нельзя? Такие вообще бывают?! Где был-то так долго?! А как трахается! Превзошёл все ожидания. Рома думал, что будет сложно, что Тарас станет стесняться-мяться или будет агрессивным, всё-таки он би, а не гей, и опыта у него хер да маленько. Но, видимо, это — как дар, с этим надо родиться. Выдал так выдал! Рома вспоминал, как тёк на его пальцах, какую дичь нёс и вчера, и сегодня... Он и сам любил всякие такие словечки, но зачастую смущался, полностью раскрыться не получалось, а тут прям совпало. Тарас заводился с пол-оборота, будто уши-слух — его самая эрогенная зона. Стоило Роме раскрыть рот, и Тараса сносило. Это ли не подарок? Это ли не удача? С первого раза — и в яблочко. Фак, да они созданы друг для друга!       Рома со вкусом позавтракал, даже потанцевал, пока убирался в квартире, поиграл с Бахом и сел за работу. Но отвлекался, конечно, всё плавал, плавился, словно масло в манке воспоминаний. Их первый поцелуй — огонь! И последний, с утра, такой лёгкий, чудесный.       «Хочешь, заеду заберу тебя после работы?» — написал Рома Тарасу в обед.       «А давай», — был ответ, и Рома обрадовался, что Лютик так легко согласился. Тот прислал адрес, и Рома сосредоточился на работе, чтобы к семи освободиться и забрать своего ненаглядного лютого сладкоежку, встретить его, поцеловать тихонько в машине...       Работа двигалась, Рома был на подъёме, и идеи сами лились из него, а рука вела плавно. Ближе к вечеру позвонила мама.       — Как дела? — спросила она, и Рома счастливо выдохнул:       — Замечательно! Всё хорошо.       — Ты веселый такой, — удивилась мама. — Что-то случилось?       — Да ничего. Работаю — всё получается, — срезался Рома.       — Ну ты меня не обманешь, — рассмеялась мама. — Я сына-то знаю. Довольный вон какой. Не просто так. Встречаешься с кем-то? — метко предположила она.       — Ну, пока рано судить, — обтекаемо сказал Рома: врать он не хотел, но и выкладывать всё подчистую счёл поспешным. Хотя мама права — его распирало!       — А как Тарас? Съехал? — спросила мама, и Рома напрягся.       — Нет, мам, он ещё здесь. На работе сейчас.       — И когда же он собирается съехать? — строго спросила мама. — Тебе не кажется, что это соседство подзатянулось?       — Он останется на столько, на сколько потребуется. Найдёт жильё — съедет, — спокойно ответил Рома.       — Не нравится мне всё это, — выдохнула мама. — Я тут после того, как ты приходил, поговорила с соседкой. Она их семью хорошо знала. Ты в курсе вообще, что его посадили за то, что он человека убил? Ребёнка!       Повисла пауза, Рома прикусил край губы.       — Это был несчастный случай, мам. И он сам был ребёнком. Тринадцать ему было, понимаешь? Тринадцать.       — Откуда ты знаешь, как было и что?! — возмутилась мама. — Он тебе наплетёт. Такие всегда ищут, где бы прилипнуть и поживиться. А ты...       — Мам, прекрати, — строго попросил Рома. — Тарас — хороший человек. Он ни в чём не виноват. А если и был, то за всё расплатился.       — Ты говоришь как те дуры, которые вступают с зеками в переписку и потом с лапшой на ушах оправдывают их во всём, выходят за них замуж, а финал вечно один — побои, грабёж, хорошо, если жива остаётся. Ты совсем, что ли, Ром! Семья алкашей, и сам он, поди, не далеко откатился. Ребёнка убил, сын! — расходилась мама. — Ребёнка!       — Не хочу больше я это слушать, — вспылил Рома. – Это — чушь, мам. Ты Тараса совсем не знаешь. Он лучший из всех. Самый добрый и честный. Я...       — Боже мой... — выдохнула в ужасе мама, перебивая. — Только не это... — она тревожно замолчала, — Я так и знала! — резко выпалила. — Знала, что он тебя обработал и окрутил. Чего ему, он, наверное, после тюрьмы хоть с парнем, хоть с кем сможет...       — Мама! — закричал Рома, его затрясло. — Я вешаю трубку.       — Не вздумай, — прикрикнула мама. — Я тебя не для такого растила. Не для убийцы и алкаша! Выбрось это из головы и гони его в шею. У них у всех одна схема — втереться, наплести, развести. Оглянуться не успеешь, а квартира уже не твоя! И заразит ещё чем-нибудь, не дай бог...       Рома бросил трубку. В ярости стукнул кулаком в стену. Только этого не хватало. Тоже мне Монтекки и Капулетти — родители против! Да что они вообще знают?! Как вообще могут подобное говорить? Он же маленький был совсем. Неужели не понимают? Позорище! Невозможно! Как вообще язык повернулся? Рома рвал и метал, утешало лишь то, что Тараса не было рядом. Внутри всё так и клокотало от гнева, от несправедливости, от искреннего недоумения. Больших усилий ему стоило перестать думать о маме плохо, перестать расхаживать злобно по комнате и задыхаться от этой предубеждённости и чудовищной неправоты. Белая кость! Вот опять! Опять они за своё! Какое дикое ханжество, узколобость, неприятие. Консерваторы хреновы! Не видят дальше своего носа, дальше этого иллюзорного крошечного мирка, в котором застыли. Такого человека оговорили! Лучшего! Лучшего на земле! А сколько их вот таких же? Если даже чудесные его родители, просвещённые и толерантные ко всему (видимо, почти ко всему), если даже они вот так мысленно обращаются с Лютым, то что же другие? Неудивительно, что Лютик так не верит в себя, не верит людям, не ловит звёзд с неба. Шаг за шагом, день ото дня его убеждали общество, окружение, вся система, что он — никто! И всегда будет никем. С детства как помеченный алой буквой, с детства отверженный, расплачивающийся по сей день за ошибки, невнимательность, нелюбовь других. Тех других, что должны были любить безусловно, оберегать, помогать... Скотство!       Как раз некстати позвонили из Москвы, и Рома говорил очень сухо, почти недружелюбно — не смог совладать с эмоциями, и разговор вышел натянутый. Только после, решив все вопросы и нажав отбой, он подумал, что нужно будет завтра же перезвонить и выправить впечатление, а то нехорошо получилось.       Посмотрел на часы — пора было собираться. Сердце омыло теплом. Сейчас поедет к нему, встретит, увидит. Хорошего своего... Оставили бы их все в покое.       Рома выехал немного загодя — не хотел попасть в пробку и опоздать. По дороге немного расслабился и успокоился, решил, что на холодную голову ещё раз поговорит с мамой, расскажет ей, как обстоят дела, попробует сменить вектор её настроения.       Припарковался, выключил радио, проверил термос. Он взял с собой несколько бутербродов и кофе, чтобы сразу покормить Лютика, потому что что-то подсказывало ему, что тот бегает весь день голодный как лось.       «Лосяра», — с улыбкой подумал Ромка, и тут же его увидел.       Тарас вышел из неприметного здания, покрутил головой, и Рома ему посигналил. Тарас встрепенулся, вгляделся, расплылся в улыбке и пошёл к машине. Куртка нараспашку, съехавшая на затылок шапка, сигарета в зубах. Подошёл, зачем-то постучал в боковое окно, распахнул дверцу, впуская в салон ветер и снег, и сел на пассажирское место.       — Реально приехал, — удивлённо смотрел он на Ромку.       — Мы же договорились, — пожал тот плечами.       — Чувствую себя тёлочкой, за которой её челик заехал, — рассмеялся Тарас.       — Ну, цитируя великих, — растянулся Рома в хитрой улыбке, — для тёлочки у тебя слишком большой хуй и кадык.       Тарас вскинул бровь, хмыкнул.       — Ну не зна-а-а-аю-ю-ю... — смешно протянул он. — Сосочка моя не жаловалась этим утром.       Ромка вспыхнул, осёкся.       — Да она и сейчас в восторге.       — Первый раз вижу мужика, которому нравится, когда его называют сосочкой, — рассмеялся Тарас.       — Это ты моих друзей некоторых ещё не видел, — усмехнулся Ромка, припоминая Кирилла, Владика и Юсифа, которые были ну просто кошечки-сладкие-лапочки-пуси. Не в миру, конечно, как говорится, но всё же. Ну и, разумеется, он не сказал Тарасу, что на деле ему понравилось не слово «сосочка», а слово «моя». Оно тепло так, ласково разлилось внутри и очень правильно легло на все фантазии Ромки в отношении Лютика.       — Я тебе кофе привёз и бутеры с сыром, — достал Рома с заднего сидения термос и бутерброды, завёрнутые в фольгу.       Тарас неуверенно взял их, Рома заметил, что он ошарашен, даже притих как-то, стал ковырять край шуршащей фольги.       — Спасибо, — покосился он на Рому.       — Что-то не так? — насторожился тот, и Тарас улыбнулся, развеивая этой широкой, лучистой улыбкой всё напряжение.       — Нет, всё отлично, просто... — он махнул рукой, дескать, забей, но Рома, пожалуй, и так его понял. Видимо, Тарас был растроган и просто не нашёл слов, как это сказать. Он стал пить кофе и уплетать бутерброды, а Рома вырулил на дорогу. В последние дни потеплело аж до нуля — в Петербурге не редкость такие дикие перепады — и под колёсами было месиво. Рома сосредоточился на дороге.       — Подай мне очки, пожалуйста, из бардачка, — попросил он.       — Ты в очках, — усмехнулся Тарас.       — Не, там другие, — снял с себя очки Рома и протянул руку. — Ну давай быстрее, Тар, не тупи.       Тарас открыл бардачок, вслепую пошарил рукой, нашёл чехол, открыл и подал Ромке очки с крупными линзами.       — Водолаз, блин, — хмыкнул Тарас. — А это что? — вынул он из бардачка пару жкхшных счетов.       — Сегодня пришли, — сказал Рома.       — Я оплачу, — складывая счета пополам, пихнул их в карман Лютик.       — Хорошо, — невозмутимо согласился Рома. Он не повторял глупых ошибок. Все денежные вопросы лучше оставить пока на будущее. Разберутся. Но спорить об этом с Тарасом он больше не будет, спасибо, хватило.       — Ты не против, я заказал ужин? — деликатно спросил он. — Не хотелось готовить, да и времени не было.       — Не напрягайся, — поддел его локтем Лютик. — В следующий раз я заплачу, да? — и он посмотрел так красноречиво, что Рома понял, что и Тарас понял, что, в общем, они друг друга поняли, и скорее всего, это перестанет быть их проблемой.       Постояли в пробке. Рома откинулся в кресле. Плотно так встряли. Посмотрел на Тараса не скрываясь влюблённо.       — Как работа?       — Херня, — отмахнулся тот. — Таскаю всякую хрень. «Яндекс.Маркет». Через адрес бабы в трусах. Это мода, что ли, такая у них — без штанов доставку встречать, я хз, — он налил ещё стаканчик кофе. — Будешь? — протянул Роме.       — Может, это намёк? — беря стаканчик, усмехнулся тот.       — Ага, недотрах, — прищёлкнул языком Лютик. — Сочувствую, но теперь ничем не могу помочь, — выдохнул он.       — Отрадно, — хмыкнул Рома, продвигаясь чуть-чуть по движению и тайно чуть не взлетев вместе с машиной в розовые облака на волшебной тяге после слов Лютика.       Тарас потыкал радио, в салон полилась Ева Польна, и Ромка тут же радостно подхватил:       — У меня зима-а-а-а в сердце, на душе сту-ужа-а...       — Зима-а в сердце, на душе вью-у-у-га! — подхватил, удивляя его, и Тарас, и вот они уже вдвоём горланят песню, разве что стаканчик вместо микрофона не используя, а так вполне себе артистичный дуэт двух абсолютно безголосых долбозвонов.       Доехали весело. Тарас всю дорогу рассказывал о забавных клиентах и о не забавных, а Ромка поглядывал на него искоса и любовался. Шрамиком на брови, точёным профилем, чертой губ. Не выдержал и разок мацнул за острое колено. Тарас вскинул бровь, но промолчал, даже на мгновение сплел их пальцы на своей же коленке, но потом деликатно отвёл руку Ромы, возможно, потому, что они снова остановились на светофоре, и рядом были машины, автобусы — всё на виду.       Зашли по дороге в магазин, набрали какой-то фигни — фрукты, сладости, чипсы. Расплатился Тарас, но Рома пихнул ему уже за кассой половину от суммы, мол, это работает в обе стороны, бро. И Тарас взял деньги, хотя и сощурился подозрительно.       — Видел, такая большая шоколадная лабрадориха есть в подъезде, — болтал он, когда они заходили в лифт. — Как давай лизаться со мной утром, всего обмуслявила. Такая классная псинка...       Тарас шёл позади. Ромка смеялся. Открыл дверь и замер. Свет горел. Бах не вышел. И мамина обувь! У Ромки сердце упало. Пиздос! Приехали. Сейчас что-то будет. Он напряженно вошёл. Тарас, ничего не подозревая, сзади всё ещё что-то говорил про весёлую соседскую собаку, чуть подтолкнул Ромку вперёд, чтоб пройти.       — Ты чего застрял? — улыбнулся он.       — Мама пришла, — шёпотом сказал Рома, и улыбка Тараса сползла с лица, глаза так по-детски испуганно округлились.       — Мне уйти? — тихо спросил он.       — Не вздумай, — процедил Рома и обхватил его руку. — Даже. Не. Думай, — отрывисто припечатал он. — Мам, это ты? — крикнул Рома, стягивая пуховик.       Мама вышла из комнаты, улыбнулась, в строгом костюме а-ля Маргарет Тетчер, волосы уложены в рабочую улитку. Во всеоружии.       — Здравствуй, сынок, — поцеловала она Рому. — Здравствуй, — это уже к Тарасу.       — Добрый вечер, — улыбнулся Тарас, — Дарья Михайловна.       — Оу, помнишь, как меня зовут, как приятно, — удивилась мама.       — Конечно, — смутился Тарас.       — Мам, что-то случилось? — строго спросил Рома, пока Тарас разувался.       — Нет, а что могло случиться? — наигранно удивилась она.       — Вот и я не знаю, — округлил глаза Рома, словно подыгрывая в этом театре абсурда. — Мы же днём разговаривали, ты точно не собиралась.       — А разве нужен повод увидеться с сыном? — невинно улыбнулась мама, но Рома, естественно, не купился. — Хотела проведать. Ты с Москвы так и не заходил.       — У нас уговор вроде, — продавливал своё Рома. — Я мог быть занят или вообще не один. Я сейчас — не один, — с нажимом сказал он.       — Я позвонила в дверь перед тем, как открыть, — с легкостью ответила мама. — И раз уж тебя не было, то решила дождаться. Выпьем чаю? — угрожающе спокойно спросила она, и у Ромы всё внутри похолодело: он знал этот тон.       — Выпьем, — выдохнул Рома, подумав, что видимо, ему пригодится чуть позже и что-то покрепче. Этот визит не сулил ничего хорошего, это было ясно как день. Ничего хорошего, причём никому из присутствующих. Но Рому беспокоило, по сути, только одно. Тарас. Чтобы его не задели. Чтобы его не обидели. Чтобы он, не дай бог, не ушёл! — Разберёшь сумки? — как можно теплее попросил Рома, поворачиваясь к Тарасу. Видно было и невооружённым глазом, что тот не в своей тарелке, растерян. Подхватил два пакета, пошёл в кухню.       — Поставлю чайник, — сказал он.       — Мам, на минутку, — попросил Рома, открывая боковую дверь в комнату. Дарья Михайловна, явно недовольная, прошла за Ромой. — Может, объяснишь мне, что происходит? — без подводов спросил Рома.       — Ничего, Ром, ничего не происходит. Я хотела увидеться. И увидеть его, — кивнула раздражённо мама в сторону кухни. — Ты живёшь не пойми с кем, — тихо говорила она. — А мы с отцом ничего не знаем. Мы беспокоимся. Сегодня по телефону я поняла, что вы с ним теперь вместе. Это так?       — Допустим, — сухо ответил Рома. — Но вас это не должно вообще никак волновать. Напоминаю — мне двадцать пять!       — Да что такое твои эти двадцать пять, — махнула мама пренебрежительно. — Ты ничего не знаешь о жизни.       — Не знаю, — согласился Рома. — А вот Тарас как раз знает с лихвой. И если ты намереваешься обидеть его, если за этим пришла, то у нас будут проблемы, — он выдержал паузу, посмотрел строго. — Я запрещаю, — как калёным железом. — Слышишь, мам, я запрещаю вам вмешиваться, что-то вынюхивать, и уж тем более — что-то делать в отношении моего друга. Это мой выбор.       — Рома...       — Нет, не Рома, — отсёк он и твёрдо сказал, так, чтоб вопросов не оставалось: — Кажется, я люблю его, и вам придётся это принять.       Мама даже отшатнулась, положила руку на грудь.       — Боже мой, боже мой... — в ужасе запричитала она.       — Мам, ну хватит, — вскинул бровь Рома. — Мы хотели пить чай? Пошли пить, — отворил он дверь и, обернувшись, тихо добавил: — И, пожалуйста, повежливее, — вышел в кухню уже натянув улыбку, впрочем, определённо ею он не обманул Лютика. Тот, как борзая, полоснул по нему тревожным, всё понимающим взглядом, потупился, и Роме так захотелось его обнять, потому что было видно, как если б на лбу у Тараса висела табличка, о чем он думает: «Это я виноват. Проблема во мне. Я — плохой».       — Всё хорошо, — незаметно скользнул Рома по запястью Тараса. — Садись. Попьём вместе чай, да?       Как раз вошла Дарья Михайловна, села напротив Тараса. Рома стал хлопотать с заваркой и пирожными, которые они только что так кстати купили.       — Вымахал ты, — улыбнулась Дарья Михайловна, рассматривая Тараса.       Тарас смущённо опустил глаза.       — Да, я подрос.       — Ну и чем занимаешься теперь, как живёшь? — пошла в наступление мама, и Рома с силой сжал сахарницу.       — Курьером работаю, — вежливо ответил Тарас, и Рома увидел, что тот даже ладони сложил по-школьному на колени. — Работа нормальная. Хорошо платят. Рома вот меня приютил ненадолго, — чуть покраснел он. — Но я скоро заработаю и перееду, сниму комнату сам.       — Молодец, да, хорошо, — помешивая бесшумно сахар в чашке, кивала мама. – Рома — занятой человек, — добавила она. — У него много работы, — будто и между делом, — Москва, проект. Ты, наверное, знаешь, — посмотрела она на Тараса, и тот снова опустил взгляд.       — Мам, — вклинился Рома. — Не начинай.       — А что я сказала? Разве это не правда?       — Я знаю, Рома мне говорил, и я за него очень рад, — вежливо ответил Тарас. – Вы, наверное, гордитесь им?       — Конечно, гордимся, — поправила элегантно мама свою безупречную прическу. — В него столько вложено, столько средств, столько нервов. И вот теперь только окупается, слава богу, возвращается. Всё же возвращается в жизни, ты знаешь, Тарас? — и она опять просверлила его жёстким взглядом.       — Особенно добро, да, мам? — едва сдерживаясь, вставил Рома.       — А как твои родители поживают? — спросила мама Тараса. — Общаешься с ними?       И Рома почувствовал, как у него из-под ног почти ускользнул пол, как всё сжалось внутри.       — Они от меня отказались, Дарья Михайловна, — негромко сказал Тарас. — Я вырос в детдоме, — смотрел он внимательно на дно своей чашки.       — Какой ужас, — театрально выдохнула мама. — А что произошло? Трагедия какая-то, может быть? Как так отказались?       — Ну, наверное, я не был таким замечательным сыном, как Рома, — поднял взгляд Лютик на Рому и улыбнулся такой беззащитной, горькой улыбкой, что у Ромы внутри всё скрутило. Он смотрел на Тараса, на застывшее маской лицо и видел открытую рану, видел все его шрамы, всю боль, всю безропотность и яму отчаянья.       — Мам, ты меня извини, — взялся Рома за спинку стула, на котором сидела Дарья Михайловна, — но у меня правда очень много работы, я сбился с графика...       — А почему?..— удивлённо и возмущённо обернулась она. — Ты всегда такой исполнительный.       — Я болел, — твердо сказал Рома. — Мне надо работать сегодня. Тебя подвезти?       — Да ну что ты, сынок. Тут сто метров идти. Уж сама как-нибудь, — мама встала. — До свидания, Тарас. Приятно было тебя снова увидеть, — улыбнулась она.       — До свидания, Дарья Михайловна, — встал Тарас.       Рома подал маме пальто и вышел с нею до лифта.       — Вот зачем ты так? — спросил он.       — Ром, — строго сказала мама. — Ну ты посмотри на него. Он — волчонок. Глаза у него как у волчонка. Кто угодно, прошу... Такой был Глеб замечательный. И Серёжка. Да даже Филипп. Воспитанный. Умница. Интеллигент. А этот? — она свела брови. — Волчара.       — Мой волчара, — сам почти как волк рыкнул Ромка. — Мам, понимаешь? Мой. И хватит уже. Он лучше всех. А про Фила вообще ты даже не представляешь, как далека от истины.       — Ты где документы на квартиру лежат, знаешь? — сердито спросила мама. — И карточки все твои...       — Так, всё, мам, пока, — раздраженно ответил Рома. — Я слушать это не собираюсь.       Подъехал лифт, двери раскрылись.       — И если не хочешь, чтоб я сменил замок — больше так, пожалуйста, не поступай.       Мама ещё что-то собиралась ответить, но двери закрылись. Рома опустошённо пошёл в квартиру. Закрыл дверь. Прошёл в кухню. Тарас так и сидел на стуле. Исчезла маска напускного спокойствия и веселья, оборонительная улыбка, показывающая, что скорее он смеётся над миром, чем мир над ним, стекла уголками губ вниз.       Ромка молча подошёл, присел рядом на корточки, положил руки Тарасу на колени, заглянул ему в глаза, поймал весь сотканный из иголок взгляд.       — Порисуем? — предложил Рома. — Давай? — и немного погладил колени.       Тарас удивлённо захлопал ресницами.       — И ты? — спросил он.       — И я, — кивнул Рома. — Я тоже немного умею.       — Но вначале покурим, — неуверенно дотронулся Лютик до Роминых волос.       — Покурим, — с готовностью согласился тот и встал. — Я бы и выпил, если ты не против.       — А если против? — хмыкнул Лютик.              Рома обернулся.       — Тогда я не буду, — уверенно сказал он. — Но у меня встречное пожелание.       Тарас наклонил голову с интересом.       — Ты хотя бы иногда будешь есть мясо, — улыбнулся Рома и пошёл на балкон.       — Далось тебе это мясо, — зашёл Тарас следом.       — Далось тебе это вино, — парировал Рома.       — Ненавижу бухло, — скривился Лютик.       — Знаю, — прикурил Рома предложенную сигарету. — И потому при тебе пить не буду.       — Лучше вообще, — зажав сигарету в зубах, сказал Лютик.       — Может быть, и вообще, если будешь со мной постоянно, — дёрнул игриво бровями Рома, и Тарас словно выдохнул всем вообще телом, подошёл ближе, обнял его со спины возле распахнутой створки окна.       — Вот олень, — упёрся Тарас подбородком Роме в плечо.       Потом они ели заказанные днём Ромкой роллы, пили чай, теперь уже по-настоящему, а не делая вид, ели крошечные кремовые корзиночки, снова курили.       Рома сел в кресло и взял скетчбук. Тарас устроился на полу рядом.       — Хочешь, тоже попробую тебя нарисовать? — спросил Рома.       — Давай! — оживился Тарас. — А я — Баха, — примерился он взглядом к лежащему на постели рыжему толстячку. — Дашь мне тоже блокнот? — попросил Лютик.       — Возьми в ящике, там их полно, — кивнул в сторону рабочего стола Рома.       — Достань сам, — сказал Лютик, немного замявшись.       — Тарас, — поднял взгляд Рома, — в том ящике нет ничего, что я мог и хотел бы скрыть, тем более — от тебя, — улыбнулся он. — Открой его и возьми, пожалуйста, что тебе надо.       Тарас нервно подёргал ногой, словно размышляя для себя, можно или нет, и наконец, видимо, договорившись с собственными чертями, кивнул и открыл ящик.       — Любой? — поднял он глаза на Рому, и тот закивал, не отвлекаясь от начатой работы, посматривал на Тараса, пытаясь уловить черты его лица. Видит бог, он не практиковался в рисунке много месяцев: не тянуло, да и случая не выдавалось. Но сейчас действительно захотелось. Нарисовать Лютого. Нарисовать такого, какой он теперь. Рука сама вела, и линии ложились как чудо, как только и случается, когда автор произведения безмерно любит объект, горит им, желает показать, как он красив. В душе Ромки был дивный покой, штиль и бездвижность. Только он и карандаш, и ничего не подозревающий о его силе чувств Тарас, который, подобравшись к Баху поближе, рисовал Мистера Роскошество с непосредственностью ребёнка, впервые взявшего в руки краски и карандаши, даже кончик языка от усердия прикусил. Рома сделал несколько набросков, разработал руку, пристрелялся глазом и в итоге нарисовал неожиданно чётко. Тарас. Его лицо. Изогнутая шея, дым... Скорее образ, чем полноценный портрет.       — Я всё, — смеясь, перевернул к Ромке свой рисунок Тарас. Он тоже сделал несколько вариантов, и все они были отличными — такой бодрый, добротный учебный рисунок.       — Очень неплохо, — оценил Рома. — Уверенно. Если бы я не знал, то, увидев такую работу, точно подумал, что ты где-то этому обучался.       — Покажешь, что у тебя? — скрывая смущение и удовольствие от слов Ромы, попросил Тарас. Ему-то казалось, что его рисунки — жуть и нелепость, ничего в них нет такого, чтобы хвалить. Но Рома говорил... и Тарас ему верил. А кому ещё? — Ну, покажи! — рассмеялся он. — Обещаю — смеяться не буду.       — Я не настолько плох, — фыркнул Ромка и развернул свой рисунок.       Портретного сходства не было и в помине, но это был определённо Лютый, причём тот Лютый, которого познал Рома — чувственный, открытый, где-то даже немного томный. Изгиб шеи, приоткрытый рот, сигаретный дым, прикрытые глаза. Чёткие, резкие линии, штриховка, полностью в стиле Ромы — скорее графика.       — Я... — Тарас подошёл ближе и уставился на рисунок. — Это я?       — Я художник — я так вижу, — рассмеялся Рома. — Я предупреждал тебя, что я не очень...       — Шутишь?! — округлил глаза Тарас. — Ты очень! Это же так круто, Радар! — выпалил он. — Просто нереально круто. Офигеть!       — Я рад, что тебе нравится, — улыбнулся тот.       — Можно возьму? — попросил Тарас, и Рома кивнул. — А можешь меня вот так научить чиркать? — указал он пальцем на ровную, идеальную почти штриховку.       — О, это ты по адресу обратился, — хохотнул Ромка. – Я — король штриховки. Вот смотри... — он перевернул чистый лист.       И они сели рядом, склонив друг к другу головы, соприкасаясь коленями и локтями. Рома показывал, Лютик повторял, злился, шипел, матерился, пробовал снова, Рома его ободрял. Оба все перемазались в графите, оба подшучивали друг над другом. Рома обслюнявил карандаш и подрисовал Тарасу усики фюрера.       — Скажи, кстати, — вскинулся он. — А какого цвета у тебя волосы? Никогда не видел тебя с отросшими.       Тарас усмехнулся.       — Русые. Летом выгорают на солнце в совершенно белый, как у Деда Мороза. Жуть ваще.       — Да ты гонишь! — удивился Ромка. — Значит, ты — блондинко! — хохотал он.       — Ну всё, блядь, ты меня достал! — рыкнул Тарас, хватанул его, сделал захват, зафиксировал Рому у себя под мышкой и стал тереть ему кулаком макушку. — Засранец, — смеялся он. — Я те ща, оленю, лысину протру.       Ромка брыкался, изловчился и стал щекотать Тараса, тот дёрнулся, пытался удержать его, но не выдержал и отпустил.       — Чайку? — смеялся Ромка.       — Мне рано вставать, — посмотрел на часы Тарас. – Я, наверное, баиньки, — и, проходя мимо Ромки в ванную, щипнул его за нос.       Рома собрал их наброски, аккуратно сложил в пачку, подумав, что подобные занятия, уроки, практика — очень полезны, почти терапевтичны, и стоит повторить, повторять чаще. Это было так приятно, волнительно, так тепло и нужно. Нужно обоим.       Тарас лёг спать. Рома в какой-то момент испугался, что тот опять решит лечь на диване, но встревожился понапрасну. Тарас улёгся в их постели, даже не спросив, не замешкавшись ни на мгновение. Выключил свет, нырнул под одеяло в одних трусах и подтянул поближе к груди Баха.       Ромка выпил горячего молока, почистил зубы, пошарахался без дела, пока проветривал, и тоже лёг. Немного скованно повернулся на бок, лицом к спине Тараса, прикрыл глаза, думая: обнять — не обнять? Так хотелось!       — Не спишь? — тихо спросил он, ощущая напряжение спины Лютика даже на расстоянии.       — Нет, — тоже тихо ответил тот.       — Прости за сегодня, — шёпотом сказал Рома и всё-таки коснулся спины Тараса, скользнул по ней пальцами.       — За что? — спросил тот.       — Ты знаешь, — глухо ответил Рома.       — Ерунда, забей, — выдохнул Тарас.       — Нет, не ерунда. Она это специально, — шёпотом вспылил Рома. — И мне ужасно стыдно. Я просто в шоке от того, что она говорила и как!       — Да я понимаю, — равнодушно отозвался Лютик. — Живёт какой-то хуй с горы. Она волнуется.       — Это не оправдание, — прошипел Ромка. — Я сквозь землю хотел провалиться! То, что она тебе наговорила. Это... — былой гнев вновь захлестнул его.       — Да нормально всё.       — Нет, не нормально. Не нормально! — упёрся Рома, спокойное принятие обиды Тарасом его раздражало, задевало, возмущало.       — Она заботится о тебе, — спокойно говорил тот. — Переживает. Разве плохо?       — Плохо! — ощерился Ромка. — Во-первых, это — нарушение границ. Во-вторых, она во всём неправа. И, в третьих, это просто по-человечески неприлично, бестактно и глупо. Я в ярости был. И до сих пор. И в следующий раз непременно поговорю с ней.       — Не надо, Ром, — Тарас развернулся, сунул руку под подушку, вгляделся в темноту, ища глазами Ромку в полумраке. — Ведь она от любви всё это. Она переживает за тебя, волнуется, заботится. И это дорогого стоит. Я бы всё отдал, чтобы обо мне кто-то так же пёкся, так же вписывался за меня. На мать нельзя сердиться, Ром. Ты, наоборот, должен благодарить, что она есть, сказать ей, как ты это ценишь. Я вот не смог. Никогда не говорил. Не успеешь Ы сказать, а уже никого нет. Будет поздно. Оглянешься, а рядом никого! Я столько бы хотел исправить. Так много сказать. А некому. Всё. Поезд ушёл. Ни разу не сказал, пока была возможность, как люблю её, как понимаю. Ведь она ни в чём была не виновата. Это всё бухло. Отец. Безденежье. А она жопу рвала. За всех нас. За меня. А я принимал как должное, как будто так надо. И подвёл её. Всех! Всех подвёл! — он замолчал, пнул с досады одеяло. — Тогда ведь, знаешь, была встреча. Разбирательство, следствие. И приходила мать того мальчика... — он закусил губу. — Денис. Его звали Денис. Его мать пришла на встречу. И моя пришла. И мы сидели в одном кабинете. Там опека и следак. И она так кричала. Плакала. И кричала. Но не на меня. Не мне. А моей маме! Что это она во всём виновата, что она не уследила, что родила ублюдка, сволочь, что воспитывала плохо, не пасла, что алкашня, что сгорит в аду, что все мы прокляты — она и её выблядок, то есть, я. А мать... У неё такое было лицо. Я его помню. Неживое. Она ни слова не сказала. Ничего. А ведь она вообще была там ни при чём. Как она могла следить, водить меня и сторожить, если нужно было ебашить с утра до ночи, кормить всех, вывозить это всё. Она надеялась, что я смогу, что я в порядке, что можно на меня положиться. А я — идиот! — зло процедил Тарас. — Еблан тупой. Подвел её. Всех! Всех подвёл. Испортил жизнь стольким людям разом. Погубил всех. Себя. Её. Дениса. Потому что ни о чем не думал, не ценил, хуйнёй страдал всё время, даже не помог ни разу толком и жалел себя. Себя! А не её! — он шумно выдохнул. — Так что не гони на мать. Она одна у тебя. И не знаешь, когда и что может произойти, где ёбнет. И будет поздно, будешь кусать локти. Тому, что я в тотальной жопе, есть причина. И мать твоя права, всё возвращается — мне вот и вернулось. Она тебя так любит... — голос его стал мягче, дрогнул. – Конечно, ей не хочется, чтоб ты водился с таким отбросом.       — Ты не отброс, — протянул руку Рома и погладил Тараса по щеке. — Говори что хочешь, думай о себе что хочешь, но ты не отброс, не монстр, не тупой. Ты... — он замолчал, провёл нежно пальцами Тарасу по переносице. — И я... Я... — он смотрел, смотрел, и горло, губы жгло словами. Лишними. Ненужными. Но это было правдой. Он любил. Любил его! Такого вот... Любого. Он любил. Но не сказал. Не место и не время. Если вообще будет. Может быть, и пожалеет. Может быть, сейчас и упустил момент. Но так ли это важно? Слова... — Иди сюда, — позвал Рома и сам придвинулся, обнял его, прижал к себе, не сомневаясь, что как раз вот это — надо. Сейчас. Обнять его. Ничего не говорить. Ничему и не поверит. Пока. Его надо отогревать, лелеять, понимать. Ждать его. И Рома понял, вот только что, сейчас, с остротой прозренья понял, как будет нелегко — любить Тараса. Как будет нелегко, если вообще возможно, добиться от него того же. Но... Идущие на смерть приветствуют тебя! Любовь случилась. Между ними. Сейчас так тесно, близко, не интимно, ничего о сексе, но гораздо больше, чем вся телесность, все пустые разговоры. Рома чувствовал дыхание Тараса и влагу на своём плече. И гладил его голову, колючую, как выяснилось, пшенично-золотую, склонённую, отяжелевшую. Лютик!       Рома подумал, что непременно завтра позвонит маме, папе, скажет им, как любит, ценит, как им благодарен. Пока есть шанс, скажет. Ведь Тарас был прав точно в одном: не успеешь оглянуться — будет поздно.