Тарас

и ты вдруг понимаешь -

тебе повезло - разглядеть его настоящего

за всеми защитными стенами,

блокпостами выдержки и неприкосновенности,

за шрамами на гладкой коже и тату граффити,

настороженным колким взглядом - "не подходите".

и что правы те, говорящие,

что любят не за «что-то», а «вопреки».

вопреки своим и чужим сомнениям,

доводам разума, философским суждениям.

и ты вдруг понимаешь -

с ним лишь, одним, чистым небом дыша,

крылья свои расправляет твоя душа.

святое таинство агапе познавая,

несочетаемое сочетая -

только с ним

Domenik Ricardi

      

      Тарасу снился сон, приятный, волнующий, полный тепла. В этом сне он ласково гладил Рому по спине, вёл широко ладонью от шелковистого затылка к пояснице и обратно, дышал запахом его волос и целовал. Неспешно, трепетно, весь рассыпаясь от этой нежности, целовал сухие и такие знакомые теперь губы... и тут проснулся. Ещё не до конца и в полудрёме, не открывая глаз, но понимая, что всё, что снилось, происходит наяву, он томно, лениво, сладко-сладко водил губами по губам Ромы, и тот мягко отвечал. Тарас весь растворился в этом поцелуе, скользил Роме по шее — пульс бился под губами так часто, выдавая желание.       — Проснулся? — улыбнулся Лютик.       — По-моему, ещё нет, — приоткрыл один глаз Ромка. Он развернулся к Лютику спиной, вжался в него, и тот его сразу обнял, уткнулся лицом в волосы. — Давай ещё поспим немного, — сонно выдохнул Рома. — Сегодня ж выходной.       — Угу, — мазнул его губами за ухом Тарас и прикрыл глаза.       Это был его первый выходной за восемь дней, и он действительно устал, да и не высыпался, потому что каждый раз, придя с работы, он влетал в квартиру, и Ромка утаскивал его в кровать, ну или он его, или в душ, или прям на кухне на столе. А ещё Рома любил секс по утрам, ленивый, нежный, медленный. И Тарас любил. Но так выходило, что он только работал и трахался, почти без перерывов, и сейчас чувствовал себя не способным ни на что, разве что на эти поцелуи и лежать в обнимку. Он снова уснул, убаюканный теплом Роминого тела, тишиной и осознанием того, что никуда не надо бежать, нестись и торопиться.       А Рома, тоже в лёгкой дрёме, перебирал его пальцы, прижатые к животу, гладил костяшки и счастливо думал, что у них целых два дня впереди. Два дня вдвоём. И ничего не делать. Ничего вообще. Даже секса не хотелось. Его было так много за прошедшую неделю. У Ромы, если честно, болел зад. Тело подводило — оказалось невыносливым, хотя у него никогда и не было так часто-интенсивно-ежедневно. Он хотел Тараса постоянно, стоило увидеть — и срывало крышу у обоих. Но тело не справлялось, и сейчас в объятьях Тараса Рома не ощущал возбуждения, эрекции ни у себя, ни у него, но было так хорошо, спокойно. Просыпаться от его губ, от его сонной ласки — это чудо! То, которое казалось невозможным — лежать вот так с Тарасом вне контекста секса, чувствовать его тепло и нежность, его мирное дыхание, руки на себе, обнимающие, словно Рома — плюшевый медведь. Это то, чего ему всегда хотелось. Баланс. Почти идеальное сочетание шторма и штиля, страсти и покоя, защищённости какой-то. Он не ждал подвоха, не боялся быть собой рядом с Лютиком, не боялся, что тот его как-то почему-то осудит, раскритикует, унизит. С ним не нужно было выбирать слова, жесты, задумываться о том, как он выглядит, достаточно ли хорош, свеж, красив. Рома чувствовал, что Тарас с ним. Просто с ним. И не сравнивает его ни с кем, не разглядывает, не ищет изъяна и недостатка — его устраивает то, что он видит, и он ласкает то, что он видит, целует то, что видит и, видимо, дорожит этим.       Рома проснулся второй раз уже за полдень, томно поцеловал Тараса в тёплое плечо, зажмурился от удовольствия, но всё же встал. И так какой-то разврат выходного дня. Он укрыл Тараса одеялом и бесшумно вышел в соседнюю комнату, прикрыв дверь. Навстречу тут же выбежал недовольный голодный Бах. Ревизия корма показала, что бедное животное будет голодать к вечеру. Срочно требовалось пополнение запасов специального корма.       — Потерпи, пухляк, — потрепал Рома кота и пошёл умываться.       Тарас, укрытый теплом и тишиной, проспал ещё два часа и проснулся только к обеду от звонка в домофон.       — Кто приходил? — заспанно спросил он вошедшего в комнату Рому.       — Пончики принесли, — улыбнулся тот. — Как раз вашему величеству на завтрак. Точнее, уже на обед, — посмотрел он скептически на часы. — Вставай, а то день с ночью перепутаешь совсем.       — Пончики — это хорошо, — зевая, потянулся Тарас и сел в кровати, зажав между ног подушку. — Чего не разбудил? — проморгался он, тоже взглянув на часы.       — Хотел, чтобы ты отдохнул, — пожал Рома плечами и, открыв коробку с пончиками, показал содержимое Лютику. — Выманиваю, — улыбнулся он и ушёл в кухню.       — Желаю завтрак в постель! – смеясь, крикнул ему вслед Тарас.       — Обойдёс-с-ся, — ответил с кухни Ромка и услышал шаги за спиной, а потом почувствовал шлепок по жопе. — Ауч! — обернулся он наигранно-гневно. — За что?!       — За просто так, — вдобавок ещё и щипнул его за предплечье Тарас и, сев за стол, потянулся к коробке с пончиками.       — А умыться мы не хотим? — вскинул бровь Ромка.       — Не-а, — скривил губы Лютик и смачно надкусил розовый пончик с глазурью и кремом внутри. А Ромка залип тут же на его испачканных губах. — Опять глупости всякие думаешь? — поймал его взгляд Лютик.       — Время от времени, — рассмеялся Рома. — Но сейчас не до глупостей. Бах при смерти! — театрально указал он на кота, который лежал у своей миски в позе дохлого опоссума из сказок дядюшки Римуса. — Корм кончился, — пояснил Рома.       — Дай ему тунца, там была банка, — сказал Тарас.       — Ему нужен корм, — в очередной раз с укором сказал Рома. — У него нежное брюхо, его нельзя кормить всем подряд. Я сейчас сгоняю за кормом, а ты, пожалуйста, — он вперился в Тараса настойчивым взглядом, — не вздумай вестись на его нытьё и кормить.       — Живодёр, — выдохнул Лютый и подмигнул Баху.       — Тарас! — позвал Ромка ещё раз. — Не надо.       — Да не буду я, ладно, не буду, — улыбнулся тот. — А ты чего не ешь? — кивнул он на пончики.       — Я уже, — отмахнулся Рома и пошёл в комнату собираться.       Корм Баха не продавался в массмаркетах, только в зоомагазинах, и ближайший был в паре остановок. За окном свирепо дул февральский колючий ветер, и было хмуро — выходить не хотелось совсем. Но Рома — ответственный хозяин питомца, так что пришлось. Он снарядился потеплее, но никак не мог найти свой кошелёк. В принципе, можно было обойтись и телефоном, но Рома стал упрямо вспоминать, куда засунул портмоне.       — Ты не видел мой бумажник? — выходя из комнаты, спросил он Лютика, всё ещё поедающего пончики. — Не могу найти.       — Не-а, — отозвался тот.       — Сунул куда-то, блин, не могу вспомнить... — сетовал Рома, уже обуваясь.       — Думаешь, я взял? — хмуро вышел в коридор Тарас, по лицу его пробежала недобрая тень. — Думаешь, спиздил твой кошелёк? — уставился он словно бык на красное на Ромку.       Тот обалдело вскинул взгляд и оторопел.       — Ты нормальный? — свёл он брови. — Я спросил: вдруг ты видел, куда я его запихнул.       — Не видел, — огрызнулся Лютый, и Рома смерил его раздражённым взглядом.       — Знаешь, во мне сейчас борются два желания: врезать тебе снова и поцеловать, — выдохнул он. – Врезать, потому что я натурально оскорблён тем, что ты вообще мог вот такое подумать. А поцеловать, потому что твои эти реакции порой очень детские, — покачал он головой. — Ну вот скажи мне, как и почему тебе вообще в голову приходят подобные мысли, а?       — Не приходят, — потупившись, буркнул Тарас. — Оно само.       — Оно само... — закатил глаза Рома. — Дам совет. Прежде, чем что-нибудь сказать, тем более вот такое, — сделал он акцент, — лучше подумать.       — Злишься? — виновато поджал губы Лютик.       — Я не злюсь, Тарас, — покачал головой Рома. — Я расстроен. Я пойду, а ты...       — Подумаю о своём поведении? — примирительно улыбнулся тот и потянул до Ромы руку, сжал его ладонь. — Прости меня. Ну, еблан, ну что... — сжал его пальцы.       — Надо контролировать себя как-то, малыш. Попробуй, — шутя, дёрнул бровями Рома.       — Ещё раз назовёшь меня малышом, и я точно контролировать себя не буду, — оскалился Тарас и хищно клацнул челюстями.       — Это как-то влияет на твою самооценку? — игриво-ехидно и медленно опустил взгляд Рома Тарасу на пах.       — А должно? — так же озорно вскинул тот бровь и чуть подался телом вперёд, но Рома ускользнул и открыл дверь.       — Пока! — смеясь, крикнул он. — Не корми Баха! — и захлопнул.       Шквальный ледяной ветер подхватил Рому от подъезда, и мысль о том, чтоб прогуляться, тут же исчезла. Рома сел в машину, посмотрел вверх на окно. «Злишься?» — так по-детски простодушно, так беззащитно. Это ведь не вопрос на самом деле: «Ты на меня злишься?» Это страх. Растерянность и тревога. В этой мелочи скрыта вся история Тараса, его та самая неблагополучность. Ведь на самом деле «Ты злишься?» это «Ты собираешься меня обидеть? Я могу этого избежать? Ты будешь кричать на меня? Ты меня ударишь? Проигнорируешь мой страх и извинения? Я всё испортил? Ты перестанешь меня любить? Я стал плохим в твоих глазах?..»       Рома ехал и думал о том, какой Тарас ранимый, ломкий, как легко попасть ему в больное. И тут не подготовишься, не подстрахуешься. Только объяснять, говорить чётко, внятно и давать ему тепло и покой. Совершенно точно, что у Лютого проблемы с доверием. Рома много слушал разных книг, подкастов и сейчас старался воскресить в памяти все нужные материалы. К Тарасу необходим был подход, хотя бы вот на минимальном, совершенно обывательском уровне. Говорить с ним, объяснять ему его же самого. А то — «Оно само». Это у него на подкорке вшито, на уровне каких-то заводских личных настроек. Недоверие и тревога. Атака. Защита через нападение и лишь потом, возможно, мысль более холодная и рассудительная.       Рома вдруг вспомнил тот момент, когда Тарас, не разобравшись среди ночи, схватил-сжал его руку и в миллисекунду готов был очевидно его разорвать. «Оно само». «Злишься?» Как он мог на него злиться? Быть расстроенным — да. Но даже и не самим Тарасом, а тем, что слишком мало времени прошло. Не доверяет. Не срабатывает ещё механизм отмены. И Рома понимал, что это не случится по щелчку, враз, что это — долгий, сложный и болезненный процесс. Готов ли он ввязаться в эти дебри? Это даже не было вопросом. Не тем, что от него зависело. Он уже ввязался, уже вовлечён, уже внутри. И даже если бы сейчас вот передумал, испугался, разлюбил... то это была бы подлость, трусость, низость. Потому что не бросают раненых, не оставляют их на произвол судьбы, не скармливают обстоятельствам. Их тянут. На себе. Выносят. Лечат. Утешают. «Синдром спасателя?» — хмыкнул Рома. Чушь. И рядом не бывало. Отчасти — даже эгоизм. Рома хотел помочь Тарасу, хотел его исцелить, но... Для себя. Сомнительная мотивация. Но он хотел заботиться, лелеять, обнимать, отогревать эту колючку вредную, дурную напрочь, агрессивную порой, взрывную. Любить его. Такого. Но чуть-чуть помочь оставить прошлое там, где тому и место — в прошлом. Не нести это в себе, с собою. Отпустить. И Рома знал по себе — чтоб отпустить прошлое, необходимо будущее. Перспектива! Ясный путь и понимание. Уверенность. Вот он сейчас был уверен на все сто. В Тарасе. В перспективах с ним. В ИХ будущем. Всё может получиться. Да, пока что он один стоит на этих баррикадах. Один будет тянуть весь паровоз. Но... Рома чувствовал, знал, что результаты превзойдут, окупят все истраченные силы, нервы. Если есть на свете что-то, что по-настоящему врачует, это несомненно — любовь. А он любил. Любил Тараса. И если есть хоть кто-то, кто достоин, чтобы за него боролись, ждали, верили в него, то это точно он — Тарас. Один такой. Изломанный. Изрезанный. Исполосованный судьбой. Один. Весь для него. Для Ромки.       «Злишься?»       «Злюсь! — думал Рома. — Злюсь на всех, кто не любил его, кто бросил, кто оставил в беде. На всех, кто смел дотронуться, ударить, накричать, оставить след ожога на ладони, кучу шрамов, кто посмел забыть, забить, избивать, кинуть, вбить под кожу, что так должно быть, что за дело, что вот только этого он должен ждать».       Рома злился. Снова. На весь мир. На всех тех неизвестных ему взрослых и не очень людей, что перемололи в костную муку Тараса. Злился. Ненавидел их. Всех вместе. Каждого отдельно.       — Малыш... — хмыкнул Ромка. Вслух больше не скажет, но под сердцем именно так он ощущался. Маленький Тарас в большом-большом злом мире.       Рома купил корм, сразу побольше, по пути зашёл за фруктами и свежим хлебом и вернулся спустя полтора часа. Тарас, улыбаясь, вышел ему навстречу в коридор.       — Не замёрз? — спросил он, видя разрумянившиеся щёки Ромы.       — Я на машине сгонял, — разувался тот. — А ты как? Остыл?       —Ага, о поведении подумал... — усмехнулся Лютик.       — Ну и что надумал? — улыбнулся Ромка, протягивая пакет с кормом. Тарас взял пакет и цапнул Рому за запястье, потянул к себе, обнял и заговорил на ухо:       — Прости, меня заносит, но я буду стараться... — он потёрся носом Роме о шею. — А ещё я думал тут о том, что как только ты придёшь, я тебя трахну, — хрипло заурчал он и опустил руки Роме на ягодицы.       — Воу-воу-воу, — смеялся тот. — Полегче, мэн. — Но Тарас накрыл его губы своими, и у Ромки как всегда от этих его жадных поцелуев повело голову, тело потянулось, руки загуляли ласково по спине. Тарас утягивал его по коридору, не разрывая поцелуя, до кровати. Рухнул на неё, увлекая за собой и Рому, сжал его всего, просунул руку под пояс джинсов, дотронулся до холодной кожи на ягодице. Рома отстранился, разрывая поцелуй. — Я сейчас не могу, — покачал он головой, заглядывая Тарасу в глаза, тот тянулся к его лицу губами, улыбался.       — Почему? — проурчал он как сытый кот, не переставая мять Ромину задницу.       — Ты драл меня неделю, беспощадно и не переставая, — рассмеялся Ромка. — У меня там малость всё побаливает, понимаешь? — Тарас нахмурился, убрал руки и опёрся на локти.       — А чего молчал? — свёл он брови.       — Я не молчал. Я говорю сейчас, — оседлал его Рома и ласково повёл по груди. — Так я не смогу, но давай сделаю ртом, — наглядно потыкал он языком по внутренней стороне своей щеки.       — Зачем? — мотнул головой Лютик. — Я хочу, чтоб и тебе было по кайфу.       Рома поджал губы, замешкался, задумчиво поглаживая грудь Тараса, выводя на нём круги.       — Ты уверен? — спросил он.       — В смысле? — усмехнулся Лютик.       — Ну... видишь ли... — Рома осёкся, руки его замерли на животе Тараса и скользнули пальцами под край майки. — Не знаю, стоит ли тебе говорить такое. Что вообще такое обсуждают...       Тарас насторожился и шутливо подкинул бёдрами Ромку на себе.       — Ты обо мне всё знаешь, — сказал он. — Так что колись.       Рома поёрзал на нём, нервно потеребил край майки, дотронулся до мягких волосков на животе Тараса.       — До тебя... — неуверенно начал он, — с Филиппом... — Рома видел, как глаза Тараса тут же сузились, и весь он будто заострился лицом, плечи напряглись. — В общем, мне всегда казалось, — продолжил Рома, — что я не дотягиваю до него в плане секса. И, скорее всего, так и было, судя по тому, как всё в итоге вышло. Но я думал... — он скривился, по лицу пробежала неприязнь. – Короче, я много делал с ним такого, чего не хотел, — выдохнул он. — Но я думал, что так удержу Фила, не хотел его разочаровывать. Я неделями тренировался в горловом — заглатывать, расслаблять мышцы, правильно дышать. Я согласился на секс втроём...       — Он тебя заставил? — резко гульнули желваки по лицу Тараса, и он выпрямился, сел удобнее, подтянул Рому на себя поближе.       — Нет, что ты... — покачал тот головой и машинально погладил его по руке. — Смысл не в этом, — опустил Рома глаза. — Более того, я сам ему это и предложил. Но на самом деле — не хотел. Это были потребности Филиппа, и я знал о них. Он любил всякое такое. А я готов был сделать что угодно, чтобы не быть в его глазах неумёхой-сопляком. Я много притворялся. В первый раз мне пришлось так накачаться, чтоб суметь осилить сразу два. И я не про алкоголь. В общем... — он покраснел. — И когда он хотел делать это чуть ли не на людях, а мне было стыдно, гадко, но я соглашался. В тех же «Грешниках» или на парковке. Ну, знаешь... — он потупился. — В общем, это я к тому, что у всех есть свои кинки...       — Кинки? — изогнул бровь Лютик.       — Пристрастия. Тайные желания. То, что заводит, — пояснил Рома. — И они не всегда совпадают. Идти на компромисс — часть отношений. Это норма, — он облизал губы, нервно улыбнулся. — Так что если ты захочешь... Я могу. Я понимаю...       — Заткнись, Радар, — нахмурился Тарас. — Вот прям завали. Я, по-твоему, вообще кто? — он снова отклонился и заглянул Роме в лицо. — Ну серьёзно? Ты совсем, что ли?!. — он ссадил его с себя, встал с постели и ушёл на балкон. Рома остался на постели, думая о том, что зря он это всё наговорил. Хотел одно, а вышло кое-как.       С балкона потянуло сигаретой. Рома смотрел на сгорбленную спину Лютого в окне и на расстоянии чувствовал его сердитость. Тот вошёл в комнату спустя пару минут, запуская холодок и белый дым. Сел обратно на кровать.       — А теперь давай по-чесноку, — вперился он упрямым взглядом в Рому. — Что из того, что мы с тобой делали, тебе действительно нравится, а что, блядь, нет? Вот по натуре, Радар, мне сейчас скажи как есть.       — Всё, — улыбнулся облегчённо Ромка. — Всё нравится.       — Пиздишь, — сощурился Тарас.       — Клянусь. Всё! — запальчиво вскинулся Рома. — Ты невозможно заботливый! И я балдею от того, какой ты чувствительный, нежный и грубый одновременно. И яйца твои... Это офигеть, что ты так заводишься. И то, что хочешь от меня всяких словечек. Я сам это обожаю, но всегда стеснялся. А с тобой — нет, — он посмотрел с хитринкой. — А тебе? Тебе что-то не нравится?       — Ёбу дал? — рассмеялся Лютик. — Да я даже когда сплю теперь, по-моему, думаю о твоей жопе. И вот о том, как и что ты постоянно пиздишь, когда я тебя ебу. О-о-о-ох-х-х-х... — закатил он красочно глаза. — До тебя я вообще не знал, что меня так прёт от этого. Вставляло всегда, да, от стонов, но вот твой блядский трёп — просто сносит нахуй. Просто пиздец, Ром. Просто пиз-дец! — Рома заметил, что кончики ушей у Тараса немного порозовели.       — Правда? — спросил он, балдея совершенно от того, что только что услышал.       — У меня уже стоит только от мыслей и вот этой болтовни, а ты спрашиваешь, — хмыкнул Лютик и для убедительности положил Ромину ладонь себе на пах. Рома погладил с силой очевидно вставший под штанами член. — Но сегодня ни-ни, — шлёпнул его по руке Тарас. — Лечись. Позырим фильм, ок? — отодвинулся он благоразумно по кровати.       — Так-то у меня всё ещё есть рот, — лукаво-пошло улыбнулся Ромка и, приоткрыв губы, высунул игриво язык.       — Нет, — почти строго сказал Лютик. — Не хочу быть как этот твой еблан, — скривился он. — Хватило же мозгов уёбку! Сука такая...       — Ну-у-у... — ласково придвинулся снова поближе Рома. – Так-то если бы ты согласился тоже... — он хитро посмотрел в глаза Тараса, — меня... ртом... Было бы обоюдно.       Тарас резко замер в ступоре, захлопал часто-часто ресницами, так наивно и обескураженно, что Рома чуть не расхохотался такой его реакции.       — Я это... — вскинул брови Лютик и замялся, провёл ладонью себе по голове. — Ну как-то...       — Не готов, — подсказал ему Рома.       — Тип того, — хмыкнул Тарас. — Хотя-я-я... — сощурился он, будто прикидывая свои возможности.       — Хочешь попробовать? — встрепенулся Ромка. — Ты как-то собирался вообще дырку мне лизать, — рассмеялся он.       — Я хочу... — неуверенно протянул Лютик.       — Что? Дырку лизать или отсосать мне? — сладко напирал Рома, ощущая, как густеет тут же воздух между ними.       — Вот ты опять! — фыркнул Тарас, раскусив его. — Ты меня специально заводишь.       — Ну немного, — улыбнулся Ромка и кокетливо, призывно изогнул шею и снова приоткрыл рот.       — Отложим? — хрипло спросил Лютик, потянувшись к его шее и проведя по ней с нажимом большим пальцем, чуть надавливая на кадык. — А то выйдет нечестно, — улыбнулся он. — Ты меня разводишь.       — Эх!.. — встрепенулся Рома. — Ещё б чуть-чуть, и обломилось бы, — рассмеялся он.       — Хорош, Радар, — схватил его Тарас и повалил на кровать, навис, улыбаясь. — Отсосу я тебе, отсосу. Но не сегодня, — хохотал он и полез целоваться.       — И римминг сделаешь? — уворачивался озорно Ромка.       — Это что? — изогнул будто испуганно бровь Лютик и провёл Ромке губами по виску.       — Это когда щекочешь так язычком снаружи и потом можно внутри. М-м-м-м-м... — закатил глаза Ромка. — Там столько нервных окончаний, Лютый — чистый кайф. Хочешь, сделаю тебе в следующий раз? — прикусил он слегка Тарасу нижнюю губу.       — Ага, щас, сбейся, — дёрнул тот головой. — Я тебя к жопе своей не подпущу. А то ща язычком, потом, бля, пальчиком, моргнуть не успею, а ты уже хуем в меня тыкаешь.       — Я не большой любитель тыкаться в кого-то ху́ем, — смеялся Ромка.       — Но в меня, по ходу, бы хотелось? — скептически процедил Тарас. — Да?       — В тебя — да, — согласился Рома. — Но только если сам попросишь.       — Мечтай! — прыснул Тарас и откатился от него подальше. — И фильм я выбираю, — спрыгнул он с кровати.       Ромка закатил глаза и деланно застонал, давая Лютику понять, что предвкушает, конечно же, в кавычках, очередные супер-стрелялки или что ещё похуже.       — «Дракула»? — изумился он, когда Тарас включил то, что выбрал, и позвал его смотреть, запасясь при этом пакетом чипсов.       — Ага, — кивнул тот и хрустнул челюстью. — Я недавно на работе прочитал. Кто-то на складе оставил книгу, и я, пока в транспорте толкался, всю прочёл за пару дней. Теперь позырить вот хочу. Он жуткий.       — И красивый, — согласился Рома.       — Да? — удивился Лютик. — Ты смотрел?       — Конечно, — подсел ближе Рома, плечом к плечу, подтянул им на ноги плед Баха. — Хороший фильм. И если тебе будет страшно, буду тебя обнимать, — веселился он и, положив голову Тарасу на плечо, запустил руку в пакет с чипсами.       — Вот, кроме шуток, кстати, я всякое такое не люблю, — серьёзно сказал Лютик. — Я как-то заночевал в горах и, кажется, видел стригоя. Чуть не обосрался! Это мне бабушка Мучан уже потом объяснила, что это — стригой, а так, хуета какая-то на дереве висела, и глаза горят. Я, бля буду, Радар, я так не бздел никогда в жизни. Всю ночь молился до рассвета. Тварь какая-то....       Ромка жевал чипсы и улыбался. Он не верил в чудищ, в призраков, в вампиров, слабо представлял себе, что вообще такое — стригой? Но Тарас его умилял, а ещё Рома был доволен, что у них сегодня не случилось секса, что Тарас его опять послушал и отреагировал как... как любящий человек! Адекватно. Это было, если честно, незнакомо и, оказывается, приятно.       За окном уже смеркалось, февральская хмарь сменилась вечерней синевой. К ним на диван запрыгнул Бах, лёг Тарасу на ноги, а, спустя двадцать минут, туда же примостил голову и Ромка. Он уютно тёрся щекой о ногу Лютика, а тот, не отвлекаясь от просмотра, купал в его волосах свою ладонь и иногда подкидывал Ромке в рот чипсинку.       После фильма они поужинали. Ромка рассказывал Тарасу о приемах Копполы и о том, как цветовая гамма работает на общую картину фильма, потом плавно перешёл на колористику в рисунке, что рисунок сам по себе — это хорошо, но цвета, оттенки — это тоже важно, достал книгу, дал её Тарасу — «Всё о свете, цвете и тенях». Потом они смеялись над тем, как Бах смотрел в одну точку на стене, а Тарас стремался от того, что будто кот там что-то видит такое, что они не видят, и от этого капец как страшно.       — В туалет тебя не надо проводить? — хохотал Ромка, подставляя вниз лица фонарик с телефона, чтоб была жуткая гримаса.       — Очень смешно, — хмыкнул Лютик. — Вот посмотрим, как ты запоёшь, когда увидишь что-нибудь пиздец стрёмное. Нечисть существует. Черти всякие, тьма...       — Лютый, — иронично кивал Рома, — у тебя промытый мозг.       — Ну хоть не кишка, — вредно сощурился тот.       — И лишь потому, что именно она у тебя тонка на это дело! — парируя, захохотал Рома и шлёпнул его полотенцем.       Умываться вместе тоже было мило. Ему нравилось толкаться в маленькой ванной комнате, задевать друг друга локтями, дурачиться с зубной пастой, пошленько шутить. Ни с кем он ещё не ощущал подобной лёгкости и вдруг подумал: может, правду говорят, что лучшие отношения вырастают из дружбы? Раньше он считал, что мутить с друзьями и приятелями — это плохо, всегда какой-то треш зашкварный вырисовывается, даже просто после флирта. Но с Тарасом всё было иначе.       — Знаешь, — сказал он Лютику, — я сейчас подумал, что ты — действительно мой лучший друг, — сентиментально улыбнулся он.       — С друзьями не сосутся, — прополоскав рот, сказал Тарас и, обернувшись, продемонстрировал, как именно не сосутся с друзьями — сочно, глубоко, страстно, до слабости в ногах.       Но секса между ними в ту ночь не было. Тарас, верный слову, не посягал на Ромины тылы и просто обнял его со спины, уткнулся в шею и уснул, а Рома слушал ещё какое-то время его дыхание, ловил кожей тепло и всё ещё почти испуганно не мог поверить, что это всё взаправду, что Тарас такой, и что он с ним.       Весь следующий день они бездельничали и шатались по квартире, лениво прибираясь, ели и болтали, неазартно сыграли в «Монополию», потом в «Клюдо», а вечером Тарас сел рисовать и будто отключился. Роме нравилось его горячее желание учиться, пробовать, что-то раз за разом повторять. Сыпались листы на пол, пачкались пальцы — Тарас совсем ушёл в себя, в то, что делал, и не замечал, как бежит время, как под ногами вьётся Бах, и как вьётся рядом Рома, иногда заглядывая ему через плечо, целуя, отвлекая. Тарас морщился, дёргал плечом, смешно шипел: «Радар, отвянь», — и продолжал рисовать. И Роме хоть и было скучновато без него и жуть как хотелось лезть обниматься и трогать, но он уважал желание творить, пытаться что-то делать, исправлять, начинать с начала. В итоге Ромка перестал ластиться и сел за ноут напротив, попереписывался с друзьями, посмотрел пару видосов, сыграл в маджонг и уже совсем от нефиг делать в Among us. Всплывали окна сообщений, но Рома не обращал внимания, поглядывал вскользь, но не вникал.       — Сука, блядь, да нахуй заебало! — вдруг взорвался Лютый, и Ромка от неожиданности аж подпрыгнул. — Пиздец, пиздец, пиздец!              — Тар, ты можешь так не выражаться? — вскинул недовольно брови Рома. — Что это за обсценная эякуляция? Я ведь знаю, что ты можешь иначе.       — Ну, раз знаешь, что могу, — огрызнулся Лютый, — делай вывод — не хочу.       Рома ошарашенно встал с места.       — Что за бред? Зачем ты так ведёшь себя? — изумлённо спросил он, видя, как Тарас раздражённо комкает листы, пинает ножку стола. — Это у тебя какая-то поза?       — Ага, поза... — совсем окрысился Тарас. — Знаю я, в какую позу ты б меня поставил.       Рома даже растерялся, округлил глаза.       — Прекрати пожалуйста. Мне неприятно. Причём тут вообще это?       — А что? — саркастично и язвительно вскинулся Тарас. — Мордой не вышел? А? Не нравлюсь тебе?..       Рома даже рот чуть приоткрыл, вообще не понимая совершенно, что происходит.       — Ты рехнулся? — выпалил он. — Чего несёшь-то? Всё нормально там у тебя? — постучал он пальцем по виску.       — У меня нормально, — прошипел Тарас. — А у тебя, похоже, не особо. «Не матерись, Лютый, — ёрничал он. — Не трогай то, не делай это... бла-бла-бла». Конечно, я ж — не твой пидрила бывший! — яростно выплюнул он.       — Прекрати! — уже прикрикнул Рома и сжал кулаки. — Что на тебя нашло? Ведёшь себя как сумасшедший! Причём здесь Фил вообще?       — Притом! — рявкнул Лютый. — Сохнешь по нему, поди, ещё? Не дрочишь, не? — с издёвкой вскинул он лицо.       — Ну, если ты уж так ставишь вопрос, — разозлился Рома, — то тебе какое дело? — зло выпалил он.       — Никакого! — резко вскочил Лютый из-за стола, и с него посыпались карандаши, листы. — Мне нет никакого, сука, дела! — рявкнул он и выбежал в другую комнату, а потом на балкон.       Ромка стоял, будто его огрели палкой по спине, даже захотелось скрючиться. Что это вообще было? Биполярочка?! Что за всплески и истерика?! Он задумчиво подошёл к столу и стал машинально собирать с пола бумагу, попутно бегло вглядываясь в рисунки: многоквартирный дом и горы, лошади, сплетённые руки, красивые, будто в порыве страсти — может, их? Рома собрал листы, карандаши, поднялся, положил всё вновь на стол и мельком бросил взгляд на ноут, за которым только что сидел. Игра и сбоку три-четыре всплывших сообщения. Он не успел свернуть. Верхнее, последнее, было от Фила. Его фотка аккуратненьким кружочком светила в плашке. У Ромки всё внутри похолодело. Он замер. Снова вгляделся в сообщение, в то, как его с этого места было видно. Фотка. Буквы — «Фил». Сиюминутная метель в душе, озноб догадки, сердце грохнуло о ребра! Неужели?!. Мать твою! Лютик... И, как жар, потеплело медленно от головы до ног, волной — ревнует! Увидел сообщение и разорался! Чушь, околесицу какую-то понёс! Пнул стол. Что-то там про позу?.. Охренеть! Рома рассмеялся и пошёл к балкону. Это нужно было купировать в зачатке, срочно. Лютый ни хрена не понимал! А главное — себя.       Скрюченный, как врубелевский Демон, сидел он в кресле на балконе и дымил, зажав зубами сигарету, видимо, уже вторую.       — Мы можем поговорить? — зашёл к нему Рома.       — Говори, мне похуй, — процедил через затяг Тарас.       Рома сел напротив, улыбнулся, видя, как по профилю Тараса бегает тревога, злость, как заточились его скулы, делая его ещё красивее во всей этой откровенной алой ярости.       — Лютый, — позвал Рома. — Лю-тый, — усмехнулся он. — Я больше не люблю Филиппа, слышишь? Не хочу иметь с ним никакого дела. Видеть не хочу. Понимаешь?       — Мне насрать, — выпустил Тарас дым из ноздрей.       — Это очень заметно, как тебе насрать, — покачал Рома ногой. — Мне приятно, что ты ревнуешь, — честно сказал он.       — Делать нехуй, — фыркнул Лютик.       — Да вот именно, — рассмеялся Рома. — Мне плевать на Фила, слышишь? Мне на всех плевать, кроме тебя. Но, пожалуйста, не надо так бурно реагировать.       Тарас молча смотрел в окно на чернеющее небо.       — Ну всё, хорош, идём, — поднялся Рома и протянул Тарасу руку, тот её резко схватил и дёрнул Рому на себя, усадил себе на колени, взял за волосы, грубо, но не больно, посмотрел в глаза и тихо зашипел:       — Ты же его любил, плакал по нему, рыдал тут, считал его супер-секси, делал для него всякое! И что? Вот так просто забыл? — потянул он немного голову Ромы назад, так, что у того приподнялся подбородок.       — Не просто так, — мотнул Рома головой, высвобождаясь из этого несильного захвата. — У меня была причина, — так же тихо сказал он и кусаче впился в губы Лютого, вжал ему колено в пах до боли, что тот поморщился и замычал. Рома оторвался от него и взял рукой его лицо, сжал у щёк, приподнял к себе. — Ты — моя причина, усёк? Мне никого больше не надо, — и резко отпустил, ослабил жим коленом. — Не еби мозги, короче, — бросил уходя.       — Обожаю! — наскочил на него сзади Лютый и зашарил страстно по груди ладонями. — Обожаю, когда ты такой, сука, пиздливый, обожаю! — горячо шептал он в шею, в ухо, сжал член Ромы, стянул с него резко пижамные штаны, шлёпнул по ягодице, укусил загривок. Рома застонал, шагнул к кровати, развернулся, влажно-пошло лизнул Тараса от шеи к подбородку.       — Трахни меня, Лютый, трахни в рот! — и тот зарычал, стянул с себя шорты, сел на край постели, широко расставив ноги, поманил.       — Давай, Ромка, соси, давай, не могу уже... А-а-ах-х-х... Блядский боже, да-а-а-а-а... — и положил Роме на затылок руку, стал толкаться в его рот. — И яйца, Ром, яйца полижи... Ах-х-х... сука-а-а-а... да-а-а... Пиздец, Ром, ещё, ещё... Иди сюда! — он резко потянул его на себя, стал целовать, прижал член к члену, обхватил оба рукой и стал быстро надрачивать обоим. Рома задрожал в его руках, заскулил в поцелуй и тут же кончил, весь затрясся.       — Скорострел ты, Ромыч, скорострел, — смеялся Лютик и сладко лизал его соски, дрочил уже себе одному, покусывал кожу на груди. — Ща... ох, блядь... — проехался членом Роме по мошонке, подвигался на нём, будто имея, и залил собой.       — Сам скорострел, — смеялся под ним Ромка.       — Да с тобой же по-другому не получается, — елозил по нему Тарас и щекотал кончиком языка сосок. — Такой ты охуенный и ебливый у меня.       — У тебя? — аж приподнялся Ромка, весь радостно замирая.       — Нет, блядь, у Педро Гомеса!.. — расхохотался Лютик.       — Приятно познакомиться, синьор Педро́! — счастливо, звонко смеялся Рома.       — Ой, завали, — подмял его опять под себя Тарас и стал целовать. — Тебя заткнуть, походу, можно только так.       — Угум... — кивнул Рома, весь растворяясь в сладких, жарких поцелуях, которые не скупясь дарил ему Тарас. Ну, или Педро Гомес.