Тарас

бог не даёт взаймы, не разрешит силком; в белых дворах зимы, шаришься босяком просишь в тепле помлеть, мелочи на винцо; кто бы не снился мне — вечно с твоим лицом

Серафима Ананасова

      Февраль завывал ветрами в трубах. Температура, давление то повышались, то понижались, с неба попеременно сыпался снег, дождь, иногда даже вместе. Ветра в феврале колкие и промозглые — злые.       Тарас шёл с работы, высоко подняв ворот куртки и натянув шапочку как можно ниже на уши и лоб. Целый день он ходил против ветра и всей этой непогоды и промерзал до костей почти, хотя температура и не была очень низкой, но ветер... шальной и безжалостный, продувал будто насквозь, до мурашек, до лёгкого усталого кашля. Тарас не любил февраль. В феврале у мамы был день рождения. Дата уже прошла, дни последнего зимнего месяца неумолимо катились к холодной, но долгожданной весне. И всё же...       Всё же у неё был день рождения. Тарас не мог перестать в это время зацикленно думать о том, что не знает — жива ли она, существует, празднует ли? Сколько ей теперь? Пятьдесят пять. Узнал бы он её вот так в гуще прохожих? А она его? Они не виделись скоро будет двенадцать лет как. Узнали б друг друга? Сработал бы зов крови, или прошли бы мимо? Тарас думал, что он бы узнал! Любую. Ему казалось, что он, будто зверь, почуял бы её запах, различил бы манеру склонять голову при разговоре или узнал бы походку. А вот она его — вряд ли. Случайно — уж точно. А может, вообще сделала б вид, что не признала, прошла мимо, не оглянулась. Может быть, у неё новая жизнь, семья, сын. Почему бы и нет?       А может...       Может, она где-то лежит под деревянным кособоким крестом, и нет никого, кто принёс бы цветы, дотронулся до промёрзлой земли. И простил. И попросил бы прощения. Может быть. Целые звёздные россыпи колючих, навязчивых «может быть». И не может.       Тарас не мог ничего. Узнать. Найти. Даже спросить. Некого. Негде. Не представлялось возможным.       «С днём рождения, мам», — думал Тарас в памятный день и, проходя мимо цветочных ларьков, вглядывался в них, вспоминая, как мама ему говорила, что цветы — бесполезная трата, блажь, а Тарас всегда думал, что это не так, что цветы — это очень красиво, и хотел их дарить. Правда не довелось.       — С днём рождения, мам, — тихо говорил он, глядя на яркие хризантемы, пышные розы и синие шикарные шапки гортензий. — Я люблю тебя, мам, — и шёл дальше сквозь сильный порывистый ветер. Но даже ему, этому шквальному ветру, было не справиться с тяжестью мыслей, развеять их. Даже почти весеннему ветру.       А дома всё успокаивалось. Дома было так хорошо. Само слово «дом» будто его исцеляло, хоть и кралось неотвязно неумолимое — не твоё, не твой дом, ненадолго. Но всё же. Он нигде не чувствовал себя так спокойно, так по-хорошему беззащитно, как с Ромой. Беззащитно, потому что не нужно было ни от кого защищаться. С открытым пузом, как говорят. Он даже спал последние дни как убитый, без снов, без извечных кошмаров, без даже малой доли тревоги. Засыпал как младенец, просыпался от ласки, в темноте, в тишине, в облаке невероятной нежности — такой, о которой раньше не мог и помыслить. Ему было так хорошо, что даже страшно. Весь его опыт учил, что нельзя до такой степени расслабляться, верить, сметь надеяться. Нельзя. Он совершенно потерял бдительность, абсолютно не хотел думать о том, что впереди, что их ждёт, как и чем это всё обернётся. Тарас ловил этот момент. Позволил себе эту слабость. С Ромой было так... Как никогда и нигде, и ни с кем! Словно рядом с ним тьма, постоянно сидевшая на плечах Лютого, отступала. Будто только одним своим голосом и взглядом Рома отводил всё плохое и страшное, грубое, непоправимое. Светился всё время. Всё время светился. Смеялся. Кружил. Обнимал. Целовал так, что перехватывало дыхание! С ним никогда ничего не случится, к нему никогда ничего не прилипнет. Он такой чистый, ладный, умный-преумный и добрый! И такой — свой.       Тарасу казалось порой, что Ромка видит его насквозь, знает о нём то, что он сам никогда не знал, не мог и подумать. А Ромка знал и говорил, и показывал, и убеждал. И Тарас чувствовал, как растёт внутри что-то большое, что-то хорошее, что-то, что нужно беречь и ценить. Что-то очень похожее на то счастье, которое он иногда позволял себе представлять. Его понимали! Ему помогали. Поддерживали во всём. Это было какое-то волшебство! Словно разом пихнули в одного человека всё, о чём тихо и робко мечтал Лютик. Мечтал, но не надеялся, что обретёт. Не допускал мысли, что заслужил такой дар.       Рома на многое открыл Тарасу глаза. На себя, на него, на мир, на возможности, на желание двигаться не по наклонной, а хотя бы вперёд, если не в гору. Такой Ромка бойкий, уверенный, сильный, что рядом с ним и Тарас чувствовал, что заражается всем этим — он хотел, смел, пытался, планировал и стремился. Да, медленно, да, будто ржавые жернова, но до встречи с Ромой Тарас никогда не строил иллюзий ни на свой счёт, ни на счёт людей в целом. И вот. Рома. Ромыч. Радар. Олень. Бемби. Сладкая соска его. Строгий Роман Сергеич Радайкин. Изменил всё вокруг. Изменил что-то внутри. Изменил так, что теперь было страшно как никогда ждать отката. А ведь он будет. Никто не живёт в раю вечно. Тем более — в чужом раю, незаслуженном, пусть и не краденном, но точно взятом взаймы. И расплата придёт. Тарас знал это точно. Где? Когда? Как? Но придёт. Потому что чудо случается лишь однажды, потому что сказки кончаются, волшебники исчезают, и остаются бобы или корыто, или маленький лоскуток шагреневой кожи*. И боль. Тарас не боялся физической боли. Но боялся страданий. Правда боялся. И от страха, от этого беспричинного пока страха, он вжимался в Ромку, вплетался в него, обнимал, целовал, кутал в себя, словно этим всем отгоняя от них... что-то. Это что-то придёт, сделается, случится. Но пожалуйста... пусть не сейчас, пусть попозже.       — Я дома! — с наслаждением окунулся в тепло Лютик и стянул вымокшую почти насквозь шапку. Погода — ад.       — Ты прям вовремя, — выпрыгнул на него Рома и прижался к мокрой холодной куртке всем телом, чмокнул в колючую щёку — Я тебе ванну набрал. Так и знал, что промокнешь весь. Бегом! — кивнул он в сторону ванной.       — Дай хоть войти, — смеялся Тарас, расшнуровываясь. — А ты со мной? — спросил он и ткнулся лбом Роме в коленку, прикусил хищно чашечку.       — Нет, — строго отрезал тот. — Но я могу посидеть с тобой рядом.       — Чтоб я не заплыл за буйки? — усмехнулся Тарас, выпрямляясь.       — Чтоб рассказал, как прошёл день.       — Я носил много бесполезных вещей всяким ленивым людям, — хмыкнул Тарас. — Ничего интересного. Полная поебень.       — Лютый, я когда-нибудь отучу тебя материться? — скептически изогнул бровь Ромка.       — А нахуя? — рассмеялся тот. — Ладно, ладно, шучу, — снял он вохкую куртку и прошёл в ванную.       Рома там расстарался на славу — полная душистой зеленоватой воды и пышной пены ванна одуряюще пахла хвоей, а в середине плавал синий резиновый катерок. Тарас игриво окунул пальцы в пену и мазнул ими Ромке по носу, белые хлопья остались у того на самом кончике, и Ромка их сдул.       — Ныряй давай, заболеешь.       Тарас стал раздеваться.       — Ты точно не хочешь со мной? — залезая в воду, переспросил он. — Места хватит.       Рома сел на корзину с бельём и отрицательно мотнул головой.       — Эта ванна не для траха, а для расслабления.       — Как скажешь, — устало откинул голову на бортик Лютый и прикрыл глаза, а Рома алчно вцепился в него взглядом, в изгиб шеи, в грудь, едва виднеющуюся из-под пены, в кончик острия-кадыка и уже стал жалеть, что был так категоричен. Вид Тараса его возбуждал и манил. Услаждал взгляд и тянул прикоснуться, но Рома понимал, что Лютику нужен отдых, ведь тот на ногах целый день, на улице, а там мелкая сечь и ветрище. Б-р-р-р! Пусть отогреется.       — Я сегодня прочитал одну фигню, — не открывая глаз, сказал Тарас. — Про пупки.       — Про что? — не понял Ромка, и Тарас, улыбаясь, открыл глаза.       — Про пупки, — всплыл он из пены животом, демонстрируя свой пупок и потемневшие волосы, вьющиеся от него к мелькнувшему в воде паху. — Пупки, завязанные внутрь и наружу, — пояснил Тарас.       — И что? — вскинул бровь Рома.       — Ну, что те, у кого пупок наружу, должны встречаться с теми, у кого так же, а не с теми, у кого внутрь. Типа не подходят люди друг другу, если у них разные пупки...       — Ничего бредовей в жизни не слышал! — прыснул Ромка. — Ну-ка, покажи свой!       — У меня наружу, — улыбнулся Лютик и ещё раз всплыл, показывая аккуратно завязанный пупок, как маленькая кнопка. — А у тебя? — с любопытством посмотрел он на Рому.       — У меня внутрь, — смешно опустил уголки губ вниз тот. — Ну всё, прощай, мы друг другу, блин, не подходим, — весело вскочил он с корзины и приподнял футболку, демонстрируя Тарасу свой пупок, который был как небольшая ямочка.       — Погодь, — схватил его мокрой рукой Тарас, немного вылез из воды и поцеловал Ромку аккурат в пупок. — У меня есть теория, — окунулся он обратно, — что наоборот. Вот мой торчит, а твой, как дырка... — он лукаво сощурился. — Ничего не напоминает? — подёргал он пересечённой шрамом бровью.       — У меня нет слов, Тарас, — рассмеялся Рома и сел обратно на корзину. — Какая глубокая аналитическая работа была проделана! — хохотал он. — И всё для того, чтобы подчеркнуть свою самость?       — Ну зато у тебя теперь будет повод, если что, отшить меня, — хмыкнул Тарас. — Скажешь: «У нас разные пупки, и вали давай!..»       Рома перестал смеяться и пересел на пол, поближе к бортику.       — Мне не нужен повод, — строго сказал он. — Эй, — плеснул он Лютику на лицо немного воды. — Слышишь? Мне такой повод не нужен. Я хочу, чтобы ты был со мной, — он не решился спросить тут же: «А ты? Ты хочешь быть со мной?» Не стал дразнить тигра, видя, что Тарас был явно в каком-то меланхоличном настроении. Устал? А может быть, огорчен чем-то? — Всё хорошо? — спросил Рома.       — Да, — открыл глаза Тарас и улыбнулся, но Рома видел, как мелькнуло в глазах тёмно-синее и густое, сложное, сотканное из тайной грусти и того, что, видимо, Тарас ему ещё не готов говорить или не хочет. — Всё очень хорошо, — погладил Тарас Рому по руке. — Есть только хочу, — устало улыбнулся он.       — Сварить тебе твои дурацкие веганские пельмени? Или будешь нормальные? — надул щёки Ромка и хлопнул воздухом.       — Давай нормальные, — рассмеялся Лютик и окунулся с головой в воду.       — Не иначе, снег опять пойдёт, — хмыкнул Ромка и вышел из ванной. Пельмени с мясом! Это был определённо прогресс.       Впрочем, прогресс наблюдался не только в расширяющемся рационе Лютого, но и в его повседневности, а именно — в неукротимой тяге к искусству, к знаниям в целом. Благо, в доме Ромы было множество книг, альбомов, артбуков, и Тарас с жадностью поглощал информацию. Вечером он просил, всегда немного стесняясь, но настойчиво, если Рома не работал и не был занят, объяснять ему то, что было не понято им сходу.       — Прямая линия — это совершенство. С неё идет начало всего. Своего рода это — Аполлон в искусстве. Безупречность истиной красоты — в простоте, — рассказывал Рома Тарасу, а тот сидел как ученик и слушал, всегда затаив дыхание. — Криволинейное движение, — показывал-рисовал Рома, — это как пляски дионисических мистерий. Таинство. Хаотичность. А разумная первозданная красота, начало начал — обнажённое мужское тело, чья эстетическая ценность, — улыбался он и ласково смотрел на Лютого, видя в нём именно то, о чём говорил, — объясняется золотым сечением. Леонардо, — Рома показывал иногда иллюстрации для наглядности. — Природная же красота хаотична, стихийна — это всегда женское тело с его изгибами и плавностью, округлостями. Сравнивать бесполезно и ни к чему. Это о разном. И то, и другое безукоризненно. Но... — улыбнулся Ромка. — Рисовать проще женское тело. В нём как минимум меньше детализации. Торжество линеарного начала — Микеланджело, победа над ним цветового пятна — Тициан. И конечно, сухой полуголый классицизм от Пуссена и жизнелюбивое барокко, вещающее устами пухлых фламандок Рубенса. А ещё есть дикари, я думаю, тебе бы они пришлись по душе — Матисс, например, и много кто ещё...       Такие вечера у них случались всё чаще. Вначале Лютик всегда только слушал, спрашивал, искал примеры уже позже сам, изучал их. Потом он стал что-то записывать. Иногда, когда Рома работал вечером, то сам смотрел-слушал лекции и программы по искусствоведенью, рисунку и живописи. И схватывал налету. Их беседы становились всё оживлённей по мере того, как Лютый углублялся в мир красоты, форм, в мир, полный загадок и тайн, но и ответов, которые он с жадностью искал, находил и использовал теперь, чтоб порой даже спорить с Ромкой, впрочем, пока побеждал всегда тот. Теперь Тарас спрашивал и об архитектуре. О зданиях. Интересовался Роминым ремеслом, тем, что он делает, спрашивал — почему тот выбрал именно архитектуру. Вдруг загорался что-то непременно увидеть. Съездить куда-то. И Ромке нравилось такое истовое рвение, такой азарт. Он был ему знаком и узнаваем. И найти эту черту в Тарасе было невероятной безграничной радостью. Это их сблизило ещё крепче и стало проявляться во всех аспектах жизни, даже самых неожиданных. Так, например, когда Тарас стал изучать анатомию мужского тела, чтоб понять, как его рисовать, он вначале часами пробовал зарисовывать отдельные части тела, детали — руки, пальцы, часть бедра, мускулатура, выступающая косточка на ноге. И как-то ночью в страстной ласке он стал выводить языком по Ромке линии, изгибы и называть их. Водил и пальцами, сжимал, прощупывал, ласкал, а Рома под ним чувствовал себя холстом или даже мягкою глиной, из которой мастер ваял себе, под себя любимую, прекрасную Галатею. Та ночь была особенной. Невероятно нежной, долгой, страсть перемежалась с негой отдыха и разговорами, поцелуями, тихим сокровенным постельным смехом. Тогда впервые Рома осмелился спросить Тараса о прошлом, завести об этом речь.       — Ты часто думаешь о родителях? — лёжа на его груди, спросил Рома.       — О маме — часто, — выдыхая дым, ответил Тарас. — Об отце почти не вспоминаю.       — А ты хотел бы встретить их? Узнать, что с ними стало? — осторожно крался словами Рома под сердце.       — Не знаю, Ром, — не выпуская сигарету изо рта, сказал Тарас. — Иногда очень хочу. А иногда злюсь и не хочу. Потом ругаю себя за это. За то, что злюсь. Но чаще думаю о том, что... Ну, знаешь, — он сбросил пепел в пепельницу, — я был разочарованием. И, в общем, ничего не поменялось.       Рома ласково потёрся щекой о грудь Тараса, жестом, нежностью показывая ему, как тот был не прав.       — Расскажи про интернат, — попросил он.       — А что рассказывать? — хмыкнул Тарас.       — Тебе было очень страшно? — тихо спросил Рома и вжался сильнее, словно вот сейчас, через года, пытался уберечь его, укрыть собою от всего.       — Первые полгода было жутко, — медленно ответил Лютик. — А потом... — он слегка дёрнул плечом. — Потом уже меня боялись. Я очень быстро там понял, что необходимо делать, говорить, как себя вести, чтоб не тебя мудохали, а ты. Вот и вся арифметика — бей сам, если не хочешь, чтоб били тебя.       — У тебя оттуда столько шрамов? — затаив дыхание, спросил Рома и провёл пальцами по округлому рубцу сбоку.       — По-разному бывало, — сухо выдохнул Тарас и затушил окурок. — Не хочу об этом всём вспоминать, — развернулся он и навис над Ромой, ласково убрал с его лица прядь волос. — Когда ты рядом... — он осёкся, но всё же договорил, — будто этого всего и не было. Или было, но не со мной, — и Рома больше не спрашивал, а целовал. Потому что от Тараса это всё было... равноценно признанию в любви.       А ещё Рома часто встречал Тараса после работы, заезжал за ним, иногда они даже катались просто так, пили горький противный кофе, купленный на заправке, и болтали, рассекая уже начинающий сходить грязно-серый таявший снег.       — Мне скоро снова надо ехать в Москву, — в одну из таких поездок сказал Рома. — Сможешь взять дополнительный отгул? — повернувшись к Тарасу, изогнул он вопросительно бровь.       — Зачем? — спросил тот.       — Хочу, чтобы ты поехал со мной, — улыбнулся Рома. — Погуляем. Сходим в Третьяковку. Или просто пошатаемся. А?       — Я был в Москве как-то проездом, — заметил Тарас и пожал плечами.       — Ну, ты был именно что проездом и один, а так будешь со мной и погуляешь, посмотришь город. Там красиво, — уговаривал Ромка, лелея тайную надежду воплотить свои фантазии в реальность.       — А мохнач как же? Если мы оба уедем? — спросил Тарас.       — Попросим маму или Кирилла. Он как раз скоро зайдёт по делам, могу отдать ему ключ, и он покормит. Там всего-то дня два-три, не больше.       — Это тот, что в клубе был? — скривился Лютый.       — Ага. Программист, — кивнул Рома. — Он придёт мне прогу одну установить. Я попросил. Заодно договоримся о Бахе.       Тарас молчал.       — Ну так как, поедешь? — не унимался Рома. — Жильё мне предоставляет компания, а бензин и всё остальное поделим, — добавил он, зная, что подобные нюансы для Тараса всегда важны.       — Ну давай... — неопределенно протянул Лютый, и Рома просиял весь. — А можно я только не буду видеться с этим твоим Кириллом? – нахохлившись, процедил Тарас.       — Да как хочешь, — безразлично кивнул Рома. — Мы посидим на кухне с ним, а ты можешь не выходить, — предложил он, понимая, что Тарас, очевидно, не готов ещё к более близкому знакомству с его друзьями, даже на привычной территории. — Так ты поедешь? — ещё раз уточнил Рома.       — Да поеду я, поеду, — рассмеялся Тарас. — Вот привязался, — и ткнул его щекотно в бок.       — Полегче! — засмеялся Ромка. — Я за рулём, — и, протянув руку, ласково погладил Лютика по колену, сжал его, благодаря. Поедут! Они вместе поедут! Такой кайф!..       Кирилл, как и договаривались, пришёл через два дня. А Тарас, как и договаривались, заперся в комнате в наушниках и рисовал.       Рома встретил друга с радостью. Тот обещал помочь установить одну сложную программу для его работы и заодно показать, как ею пользоваться, всякие хитрости и тонкости, которые сильно бы облегчили Роме его рабочий процесс в будущем. Кирилл — славный малый, хоть и мнил себя этакой золотой молодёжью. Его папа был местный депутат, чем Кирилл с юных лет беззастенчиво пользовался по делу и без. В общем, чувствовал себя достаточно уверенно по жизни. Много мог, много хотел, но, справедливости ради, и умел немало. Рома с ним знаком был третий год — Кирилл из компании Фила, но с первых дней тянулся ближе к Роме и с ним дружил сильнее по итогу. После расставания при неофициальной делёжке друзей Кир достался Ромке, и он был этому очень рад.       — Привет, Ромео, — вплыл в квартиру Кир, отряхивая мокрый снег на коврик.       — Добро пожаловать, проходи, — улыбнулся Рома, принимая у него пальто и шарф. — Я всё подготовил. Ты голодный? У нас борщ есть.       — А твой Аарон Пейпер дома? — разуваясь, спросил Кирилл. — Я нам винца принёс, — протянул он Роме небольшой пакет из КБ.       — Дома, но немного занят, — обтекаемо ответил Рома. — И он не пьёт, так что мы с тобой вдвоём на кухне посидим. Я и ноут вынес.       — А я надеялся познакомиться поближе с этим тестостероновым штормом, — с лёгкой досадой сказал Кир и, окончательно разоблачившись, чуть приобнял Рому, приветствуя.       — Ну, прости, — застенчиво ответил тот. — Если ты помнишь, он не очень общительный у меня, — с лёгкой ноткой довольства добавил Рома.       — Да уж, — хмыкнул Кирилл. — Впечатление произвёл. Вы оба, — рассмеялся он. — Задали жару и свалили. Наши до сих пор обсуждают и думают всё-таки, что он подставной.       — Не, он настоящий, — в тон Кириллу рассмеялся Рома. — Вполне себе существующий, действующий бойфренд.       — Ну давай вначале по делу, а потом мне расскажешь что как, — прошёл Кирилл в кухню. — Борщ я не буду, но закуску какую-нибудь организуй, ок?       Рома на расчищенном столе поставил принесённое Кириллом вино и достал к нему сыр, немного колбаски, порезал яблоки.       — Всё, что есть, — развел он руками.       — Сойдёт, — уже открывая Ромин ноут и вставляя в него свою флешку, по-деловому отмахнулся Кирилл.       Рома разлил вино по бокалам, чутко прислушался к звукам из комнаты — там было тихо. Он подумал, что, наверное, для Кирилла странно, что Тарас вот так откровенно пренебрегает общением, но... Комфорт Тараса был в приоритете. В конце концов, он не обязан дружить с его друзьями. Может быть, позже. Но пока точно не стоило настаивать. Да и ни к чему. Рома не ощущал никакой потребности в прозрачности своих отношений с Лютиком. Будто они были только друг для друга, и похоже, что обоих это более чем устраивало. Рому — точно. Он как дракон нашёл свое сокровище и не собирался его ни с кем разделять. Счастье любит тишину, так вроде бы говорят.       Кирилл прихлёбывал вино и химичил в ноутбуке, Рома ему не мешал, не отвлекал и помалкивал, ждал, когда настанет фаза объяснений. Позже Кирилл ему действительно, как и обещал, подробно всё рассказал — что, где и как. В целом, вся настройка и пояснения к ней заняли не больше часа.       — Я тебе так благодарен, — убирая ноутбук сказал Рома. — Я бы сам полдня, наверно, копался и не факт, что разобрался бы. Спасибо тебе огромное. Не передумал насчёт борща? — улыбнулся он.       — Давай свой борщ, — махнул Кирилл и хрустнул пальцами, разминая ладони.       Рома как раз разливал суп по тарелкам, когда из дальней двери, которая вела не в кухню, а в коридор, вышел Тарас. Он был в своих чёрных шортах и чёрной майке, босой, поздоровался сухо, но в должной мере приветливо.       — Добрый вечер, — кивнул он Кириллу и скрылся в уборной.       — Вау! — одними губами, улыбаясь, сказал Кирилл, и Ромка приложил палец ко рту – мол, потише.       Тарас вышел, сполоснул в ванной руки и уже собирался идти в комнату.       — Тарас, может, посидишь с нами? — окликнул его дружелюбно Кирилл и приподнял бокал с вином.       Тарас обернулся, вопросительно зыркнул на Рому и качнул головой.       — Нет, спасибо, не хочу вам мешать, — и ушёл в комнату.       — Не дёргай его, — тихо смеясь, шикнул Ромка. — Он сразу сказал, что сегодня не хочет.       — Да ладно, ладно, я просто из вежливости, — ретировался Кирилл. — Но, по-моему, это как-то... — он скривился.       — Нормально это, — встал в оборону Рома. – Он — замкнутый человек, возможно, немного социально неловкий. Зачем его принуждать? Придёт время, и познакомитесь. У него сейчас тяжёлый период, он устаёт.       — А что у него за дела? — с интересом спросил Кир.       — У Тараса проблемы с документами. И пока их нет, сложно найти нормальную работу, жильё. Но скоро всё разрешится. Я уже узнавал, что там, куда надо идти.       — Помогаешь, значит? — с ехидцей уточнил Кир.       — Он — близкий мне человек, конечно, я помогаю, — подлив Кириллу вино, сказал Рома.       — Так живёт он тут, получается, потому что пока негде? — спросил Кирилл.       — В целом — да, но я надеюсь, что не только поэтому, — мягко улыбнулся Рома.       — О-о-о-о!.. Кто-то влюбился-я-я-я-я! — расплылся тоже в улыбке Кирилл и потянулся бокалом к бокалу Ромы. — Ну, за тебя! И за твоего Аарона. И любовь, — дзынькнул он. — Даже завидно малость, — хмыкнул Кир, — такой типчик, конечно, горячий. И ласковый, да? — вытягивал он из Ромки.       — Горячий, да, — порозовел от удовольствия тот. — И да, нежный тоже бывает нередко. В общем, прям то что надо. У меня даже раз случилось без рук, — шёпотом добавил Рома и смешно округлил глаза. — Ни разу не получалось, а тут прям — А-А-А-А-А-А!       — Везучий говнюк, — рассмеялся Кирилл. — Винище закончилось. У тебя есть ещё?       Рома сощурился, припоминая, что всё, что было у него запасено, он давно выпил, а новое при Тарасе больше не покупал.       — Не-а,— качнул он головой.       — Давай я сгоняю вниз, — предложил, поднимаясь со стула, Кирилл.       — Да не, ты что, сиди, я сам схожу, тут идти-то две минуты. У меня в торце «Танк & Хоппер»*.       — Ну давай, — легко согласился Кирилл. — Я пока ещё твою прогу покручу. И купи сырную косичку тогда у них, — попросил он.       Рома засобирался. Зашёл к Лютику, сказал, что выйдет на пять минут в магазин.       — А этот чё, здесь сидеть будет? — нахмурился Лютый.       — Да, он в ноуте копается, тебя не потревожит, — поцеловал Рома его в темечко. — Я на десять минут, не волнуйся. — он прикрыл дверь в комнату, махнул Кириллу, накинул куртку и вышел. Дверь щёлкнула.       Кирилл пару минут повертел в руках мышку, побегал глазами по кухне и встал, прошёл по коридору, постучал негромко в комнату, где был Тарас.       — Да, — послышался ответ из-за двери.       — Привет, — вошёл Кир и улыбнулся.       — Виделись, — очевидно недовольно метнул на него взгляд Тарас.       — Ты не компанейский, да? — ухмыльнулся Кирилл. На кровати тут же зашипел и выгнулся опасной дугой Бах.       — Тихо, Бахор, лежи, он сейчас уйдёт, — цыкнул Тарас.       — Да я просто так, поболтать, — примирительно улыбнулся Кирилл. — Что ты делаешь? Рисуешь? Можно посмотреть? — двинулся он ближе к Тарасу.       — Нельзя, — ощерился тот и, убрав планшет, встал.       — Рисовать — это классно, — бросил взгляд Кирилл на листы на столе. — И ты классный, — мазнул он снизу-вверх по Тарасу вспыхнувшими глазами.       — Стяни-ка еблет и чеши, — процедил Лютый и свёл брови.       — Воу-воу, полегче, брат, ты чего, я ж просто так... — рассмеялся Кирилл и поддел пальцем лежавшую на столе книгу. — Ромка сказал, у тебя есть проблемы с документами и вообще...       Тарас напряжённо стоял, по лицу у него дёрнулись желваки.       — У меня батя в администрации заседает, я мог бы помочь, — посмотрел в упор на Тараса Кирилл. — Бесплатно, — добавил он.       — Сам разберусь, — ощерился Лютый.       — Вот мой номер, — достал из кармана джинсов визитку Кирилл. – Ну, знаешь... — склонил он голову набок и ещё раз проехался по Тарасу недвусмысленно взглядом. — Ты, если закончишь с Ромкой, или он тебе надоест, или ты ему... Приходи, порешаем, да? — осклабился он. — Я мог бы со многим помочь тебе, если ты... — он изогнул бровь, опустил глаза Тарасу на пах и почти плотоядно облизал губы.       — Ах ты ж сука тупая! — взревел Лютый и, не думая, вмазал Кириллу сперва по носу, а потом ещё и в живот.       — Бля-я-ядь... – согнувшись, простонал тот и шатнулся. — Ебанулся вконец?! — сипел Кир. — Я тебя закопаю, хуйло подзаборное. Да ты знаешь — кто я?!.       — Знаю, — презрительно хмыкнул Тарас, беря Кирилла за шкирку за капюшон. — Кусок говна ты, — и потянул его в коридор. — Уёбывай, педрила гнилая, — брезгливо отвёл он от него свою руку.       — Тебе пиздец, чел, — утираясь, окрысился Кир. — Ты у меня, блядь, сядешь лет на пять, мудила...       — На хуй иди, — рыкнул Лютый и швырнул в Кирилла его куртку.       Позади Кирилла щёлкнул замок.       Рома вошёл и ощутил приступ удушья и дежавю. Всё это уже было. Всё это он недавно видел и ощущал. Ярость Тараса, окровавленное лицо друга, повисшее напряжение и угрозу. Он снова застыл, остекленел. Это будто воздушная яма, и в голове тикает-тикает вхолостую.       — Что произошло? — побледнел Рома, входя.       Кирилл остервенело дёрнулся, пихнул его, оттолкнул грубо.       — Усмири своего бугая! — рявкнул он. — Ему пиздец, отвечаю, — выпалил он и, хлопнув дверью, ушёл.       — Тарас! — вытаращился Рома, ничего не понимая, на Лютого. — Что случилось? Меня не было десять минут! Ты рехнулся?! Зачем ты ударил Кирилла?       — Хуила! — огрызнулся Тарас.       — Ты не в себе? — просипел Ромка.       — А ты?! — крикнул в лицо ему Лютый. — Я тебе – шлюха, блядь, что ли?! По кругу меня запускать!..       — Что ты несёшь?! — почти взвыл Рома, сбрасывая куртку и обувь. — Объясни, что случилось? Кирилл... Блядь, всё плохо, Тарас... — простонал он. — У Кирилла отец... — он поморщился. — Нельзя бегать по городу и всех бить! Нельзя, Тар, понимаешь? Так не делают. Что он тебе сказал? Ну вот что? — вперился он в Тараса обречённо-умоляющим взглядом.       — Что может помочь мне, — зло усмехнулся Тарас. — По жизни помочь, когда я тебе, — он сделал акцент, — надоем. Видимо, готов сделать меня своей блядью. Честный мужик, да? Без прелюдий такой, — зло выплюнул он.       — Кирилл не мог такое сказать, — даже отшатнулся Рома, внутри него всё замерло-обомлело.       — А вот сказал, — округлил глаза Лютый. — И меня это бесит! — рявкнул он. — Я тебе не ручная макака, которой можно понтоваться, показывать своим пидорасам-дружкам, чтоб они потом вот такое пиздели мне прямо в лицо!       — Что ты несёшь? — будто ошпарился Рома.       — А хули ты треплешься?! — взревел Лютый. — Про меня, про нас, про мои документы, проблемы? С хуя?! Я не такой. Я не твой дружок-пидорок!       — Ты достал! — рявкнул Рома, выходя из себя. Всё закипало, поднималось на гребне ярости и обиды к лицу, к горлу, к губам. — Достал меня этой хернёй своей! — кричал Рома. — Ты ведёшь себя как безумный! Я думал, мы... — он осёкся, во рту будто иглы. — Ты зовёшь меня и моих друзей педиками, когда сам...       — Что сам? — процедил Тарас. — Такой же?! — сузил он гневно глаза.       — Скажешь — нет? — зло вскинулся Рома. — Ты ебёшь меня каждую ночь!       Тарас вспыхнул, дёрнулся, прокатил по лицу желваки.       — Есть разница между тем, чтоб быть пидорасом, как твои грёбаные дружки, и тем, что я чувствую к тебе...       — Что?! — взвился, выкрикнул Рома, задыхаясь, захлебываясь обидой, гневом, отчаяньем серым. — Что ты чувствуешь?! Ну скажи! Ну же! Что я тебе? Дырка? — кричал он. — Удобный диван? Безотказный Радар? Тёплый тыл?       Тарас при каждом его слове немного отступал в коридор, будто пытаясь отклониться от этой картечи из боли.       — Тыл? — даже побледнел он, с лица сошла кровь, прилившая до того в гневе. — Тыл?! — шипя, тихо повторил он и прикусил край губы, словно терпел болезненный спазм. — Да пошёл ты, — он уже не кричал, посмотрел, будто не видя ничего перед собой, развернулся и ушёл в комнату.       Рома закаменел, сердце билось как раненная птица в силках. Нет! Блядь! Нет! Что он сказал?! Зачем?! Нет! Сука!       Тарас вышел обратно спустя две-три минуты, в руках у него была его спортивная сумка, та самая, в которой лежали почти все его вещи, будто он всегда, всегда знал, что уйдёт вот так... быстро, больно, безжалостно.       — Если ты сейчас свалишь, — глухо процедил Рома, — можешь не возвращаться, — словно камень в колодец, на самое дно этой бездны. — Ты прав, ты — не педик, — улыбнулся он горько. — А я — не дырка для слива, — холодно, тошно добавил он и посмотрел на Тараса, на его будто стальную сейчас фигуру, позу — весь из железа. – Я — человек, Тарас, — тихо говорил Рома. — И я люблю тебя, чёртов ты идиот! Люблю! — сорвался его голос. — Люблю. Что молчишь? — прожёг он Тараса пылающим, почти ненавидящим взглядом. — Тебе нечего мне сказать, да? А ты врежь мне, Лютый! Врежь! Ты же так всё решаешь. Я же тоже пидрила по-твоему. Ну же, давай! — рявкнул он.       Тарас молчал, крепко сжав кулаки, и глаза его, синие точки, словно выстлало снегом и вьюгой, посеребрило тоской.       — Я ухожу, — сухо сказал он, подошёл к галошнице, выложил на неё ключи от квартиры и телефон, быстро, даже не завязывая шнурки, обулся, схватил куртку, но у двери обернулся.       Рома стоял весь натянутый, как электрический провод, лицо словно застывшая маска — посмертный отлив.       — Ром... — тихо позвал дрогнувшим голосом Лютый, но Рома отвернулся, руки повисли плетьми. — Прости меня... — и он вышел за дверь.       Рома слышал, как подъехал лифт, как захлопнулись створки, как грохнули они, сообщая ему, что всё кончено. Тарас ушёл. Он ушёл! Это было двадцать девятое февраля. Исчезающий день исчезающей их зимы.       Рома сел на пол и вперился в дверь невидящим взглядом. Ни одной мысли. Ушёл. Он ушёл... Ничего не осталось. Ничего и не было. Он пришёл ни с чем и ушёл без всего. Он ушёл. Он. Ушёл. Завтра весна...       А Тарас шёл размашистым шагом сквозь ночь, и незавязанные шнурки мокли в слякоти и грязи. Шёл и думал, что он снова один, что опять всё с начала — с нуля. Только вот в этот раз... было больно и горько. Впервые со времён интерната, это «с нуля» и это «один» ощущались не как поделом, а как ещё одна рана. И эта точно не заживёт скоро, не затянется, как на псине. Потому что тогда в интернате, в первые дни, он был полон надежд и любви, всё ещё, несмотря ни на что, тлевшей любви. И теперь. Так же. Он был ей переполнен. И это было больней, чем можно представить. Невыносимо! И ему так захотелось завыть. В голос. В чёрное небо. Навзрыд! По-настоящему подыхая, скуля.       Он прикурил сигарету, глубоко затянулся. Вот и всё. Ровно полночь. Тарас усмехнулся. Волшебство кончилось. Надо было успеть на метро.              

вот и все.

оплачены все счета.

убегай, пока я, закрыв глаза,

досчитаю до тысячи

у меня к тебе никаких обид,

и нутро не ноет и не болит.

забирай все что хочешь и уходи

беспрепятственно

ты забудешь и имя мое, и лицо,

словно морок, дым, нехороший сон.

ты проснешься и просто забудешь все

живи счастливо

и не спрашивай, как у меня дела.

гаснут звезды, и рушатся города,

время трет вселенную в порошок.

но пока я помню твои глаза

все наверное хорошо

и всегда

будет все хорошо...

Дзеси Икита