Тарас

      

Нелепо касался губами,

Голубыми от озноба руками,

Искал в чужом отражении глаз облака

И тебя, дурака.

Твою ровную спину,

Коленку, тот багровый укус и картину,

Что из дыма и крови,

И ещё... Аппликацию, вроде.

Нихера я не понял.

И в перформансе этом нет ни толку, ни смысла,

И любовь наша высохла, сморщилась,

Взвыла, сдохла, прокисла,

Будто не было вовсе её.

Потому я психую, кусаюсь, царапаю стены.

Врач, я болен.

По ночам, иногда, вырываюсь из тела.

Днём иду, разбивая ботинком стеклянные лужи.

В голове лишь одно: «Не нужен. Не нужен. Не нужен».

Тебе, дураку.

А ты - это всё.

      

      Первые две недели весны, первые недели без Лютика прошли для Ромы словно в бреду, в спешке, в истерике, в беготне.       В тот вечер, когда Лютик ушёл, Рома ещё долго просто сидел в коридоре и тупо пялился на входную дверь. Он никак не мог поверить, что это всё действительно произошло. Произошло с ними. Какой-то абсурд! Ерунда! Глупость! Просто стечение обстоятельств. Несдержанность. Пусть… Ну пусть наговорили лишнего, разорались, поссорились. Но ведь это не значит... ничего. Ничего это не значит! Не отменяет! Недоразумения случаются. Непонимание — тоже. Люди ссорятся. Хлопают дверьми, бьют посуду, бьют даже в нос, в конце концов, как сделал он сам в прошлый раз. Но не расстаются! Не обрывают на взлёте. Не перечёркивают всё одним махом. Чёртов Кирилл! Грёбаное бухло! Вот уж точно отличный повод бросить пить навсегда. Если бы он не пошёл в магазин... Если бы... Если бы... Опять это «если бы»! Сколько их уже было?! Не в этот раз — так в другой.       Но даже эта здравая, в общем-то, мысль не успокаивала Романа, не гасила огонь внутри. Он прождал сутки. Сутки не выходя из дома, почти не отходя от двери́! Забив на всё. На себя, на работу, на сон. Он не мог уснуть, не мог думать, не мог есть. Не мог ничего. Только ждать. Как верный пёс. Ждать и уже чувствовать, как медленно, хрипло, отчаянно подступает от сердца по горлу к губам плаксивый скулёж.       Телефон Тараса так и лежал в коридоре. Пару раз приходили сообщения: рассылка рекламы, уведомления о постах в каких-то группах телеги, приглашение на бесплатный урок по графике. Закрытый, замкнутый диджитал мир Лютого. Очень камерный, очень скупой.       Телефон не дал и не мог дать Роме никаких подсказок, направления, никакой помощи. А она была необходима. Потому что на второй день, заставив себя немного поесть и отдохнуть, встряхнувшись и взяв себя в руки, Рома решил действовать. Он не собирался мириться с таким положением дел. Это тебе не мишура, не то, что можно легко отбросить, не страдашки и слёзки, проливаемые под звуки дождя и виолончели. Такое не случается каждый день. От таких не отказываются, не отпускают легко! Рома решил не сдаваться. Бороться за своё будущее. За любовь. Да, у Тараса сложный характер, взрывной, нестабильный. Но и он сам был не лучше! Наговорил лишнего. Оскорбил. А ведь Тарас уже был задет и унижен Кириллом. И тут вместо того, чтобы поддержать, объясниться, попросить прощения за слова друга («Бывшего друга!» — зло думал Рома), вместо утешения и тёплых слов Тарас получил от него ещё одну затрещину. Даже парочку по итогу. Они оба были неправы. Оба потеряли контроль. Но у Ромы был путь к отступлению, как всегда был пресловутый тыл!.. О, это слово! Зачем? Ну зачем он его произнёс?! Обесценил всё разом. Все робкие шаги Тараса навстречу, весь его этот короткий путь — заслуженно, адекватно принимать заботу и доброту, не думая о том, что это подачка, что за всё надо будет расплачиваться, что всё это — благотворительность. А не любовь! Так ткнуть его носом в его обездоленность и бесприютность. Паскудство! Нельзя. Нельзя вначале безропотно отдавать, убаюкивать, уверять, а потом этим же попрекнуть. Пусть и в пылу ссоры. Есть вещи... Какая-то грань, черта, которую никогда нельзя переступать, ни в каком состоянии. Всё равно если б Тарас бросил ему в лицо, что он — тряпка и нытик, маменькин сынок, бесхребетный мажорик, рукожоп и слюнтяй, трус, в конце концов! Разве ему нечего предъявить? Жестоко, безжалостно перечислить всё то, что ему и самому прекрасно известно? И друзья его... Прав Лютый, прав. Пидорасы они! Почти все. Именно так — пидорасы! Скажи мне, блядь, кто твой друг!.. Кто был у него, кроме самого Лютика и старика Глебки? Кирилл — который плюнул в него, фактически предал доверие, воспользовавшись моментом. Фил — сноб и блядун. Влад — думающий только о крепком члене и о том, как бы всех обстебать на потеху компании. Кто ещё? Ещё парочка точно таких же. Кто из них действительно знал Рому, хотел быть частью его жизни, понимать его, быть плечом? Да никто. Тусить, пить, плясать, сплетничать... Никто из них не знал, что творится в душе, в сердце, в жизни.       Начал Рома с простого и очевидного. Он не раз заезжал за Тарасом к нему на работу и первым делом отправился именно туда. Просидел в машине до вечера — безрезультатно. Уехал разбитый, ни с чем. Но на следующее же утро отправился снова. Ждать у моря погоды уже не стал, а зашёл внутрь, в сам офис. Ресепшен отправил его к менеджеру. Менеджер напряжённо и подозрительно выслушал сбивчивый вопрос Ромы.       — Я ищу Лютикова Тараса. Он работает у вас на доставке.       — Проблемы с доставкой и курьерами решает другой отдел, — с каменным лицом сообщил менеджер.       — У меня нет проблем. Я не клиент. Я просто ищу этого человека и знаю, что он тут работает, — пытался спокойно объяснить Рома.       — Мы не выдаём информацию о сотрудниках, — отрезал менеджер и посмотрел с плохо скрываемым раздражением.       — Информация мне не нужна. Просто скажите, здесь он ещё или нет. Это вопрос жизненно важный.       — Простите, но такого сотрудника у нас нет, — поклацав по клавиатуре, холодно сказал менеджер. — Обратитесь в техподдержку компании или полицию, если претензий именно к нам и к доставке у вас нет.       Рома старался держаться, но волна ярости и бессилия заполняла его уже до предела. Он зло треснул рукой по стойке и рявкнул:       — Да ты можешь мне по-человечески, блядь, сказать?! Мне похер на вашу компанию. Мне нужно узнать где Тарас!       — Мужчина, — напряжённо встал со своего места менеджер. — Я сейчас охрану позову, если вы будете себя так вести.       Рома выдохнул, развернулся и ушёл, треснув стеклянной дверью с такой яростью, что она едва не пошла трещинами. Дело пустое. Они, если и знают, то ничего не скажут, тем более, что Тарас работал у них неофициально. Жопу свою будут прикрывать и не скажут. Мало ли кто он такой?..       Рома до вечера снова прождал в машине, надеясь увидеть входящего-выходящего Лютого. Но не увидел. Ответ напрашивался сам собой. Он уволился. Или сменил место. И эти ебланы точно не скажут, куда его перевели. Если перевели. Тупик.       Ночью Роме пришлось нагонять упущенное по работе. Он просидел за столом до пяти утра, поспал всего пару часов, а проснувшись, тут же поехал на Московский вокзал. Решил начать с него. По наитию. Просто так. Только бы что-то делать, а не сидеть сиднем, только не чувствовать эту бездну, эту потерю и пустоту. Потому что дом без Тараса перестал быть его домом, потому что постель без него стала огромной, потому что свет буквально померк внутри Ромы. Ничего не хотелось и не моглось. Паника. Он был в панике. И не знал, куда деться, бежать, звать, кричать.       На вокзале суета, громкие объявления, чемоданы, запах дешёвого кофе, напряжённое ожидание, улыбки, прощания, встречи. Рома обошёл его весь. И, конечно, зал ожидания. Прорвался даже в платную зону. Напрасно. Снова тупик. Ничего. Никого. Показал пару раз фотографию охранникам и сотрудникам, продавцам. Ничего. Никто не видел Тараса. Да в такой-то толпе...       Потом были Ладожский и Финляндский. Витебский и Балтийский. И везде вхолостую. Тошнотворная безысходность, удушливый запах вымытых с хлоркой полов, вспотевших тел, одноразовой грязной посуды, неперевариваемой железнодорожной еды и гул, гул, гул без конца. Словно улей. Этот беспрестанный гул сливался с гулом отчаянья в ушах Ромы, заполнял его. Люди. Люди. Люди. Столько людей! Как найти среди них одного?! Его одного! Среди миллионной толпы? Как? Как? Ну как?!       «Где ты? Где ты? Пожалуйста! Возвращайся! Всё так глупо. Так пусто. Так нереально. Я дурак! Ты дурак! Мы оба не справились. Пусть! Пусть всё сложно, неправильно, неудачно. Пусть горит оно всё синем пламенем! Только вернись! Ничего больше не надо. Мы сможем, мы всё исправим, пожалуйста, только вернись ко мне. Я не могу без тебя! Только не так! Не с концами», — молил и молил Рома, бегая по вокзалам и залам ожидания, по пригородным кассам, столовым, буфетам, сортирам. Он объехал весь город, все пришедшие на ум пункты и под ночь, уже в первом часу, погнал в аэропорт. Может, там?       И опять гул, люди, объявления рейсов, стрекочущее табло, сотни кресел, тысячи чемоданов, мигающих цифр, досмотры, сувенирные лавки, кафе. По три раза Рома прошёл-обошёл весь аэропорт — ничего.       — Где ты? Что с тобой? Я звоню тебе третий день! — тревожно спрашивала мама у Ромы, когда тот прекратил свою одержимую гонку за неуловимым и вернулся домой, выспался, наконец-то побрился, нормально поел. — Ты не брал трубку, в окнах свет не горит. Рома!?       — Всё хорошо, — загробным голосом отвечал он. — Я в порядке.       Но он не был в порядке, ничего теперь не было больше в порядке. Всё внутри и снаружи скрошилось, истлело, оплавилось.       Он вернулся к работе. Часами тупил над бумагами и чертежами. То, что раньше давалось легко, теперь шло со скрипом — приходилось переделывать раз за разом. Он уставал. Откладывал. Начинал снова. Без желания. Без интереса. Без вкуса. Всё, абсолютно всё стало без вкуса: еда, сон, работа. И жизнь потеряла не только вкус, но и цвет. Стала до банальности серой. Как пейзаж за окном. Гадость. Сходящая грязь, а не снег, слякоть, сырость, ветер, дыры асфальта, усталые люди, коричневая жижа по щиколотку, и машины все в этих коричневых брызгах. Безвременье. Утром хмуро, днём пасмурно, вечером серо, ночью холодно. Беспросветно.       Восьмого марта он забыл купить маме цветы. И поздравить забыл. А девятого утром улетел в Москву. Откладывать было больше нельзя. Улетая, он попросил Глеба зайти через день, покормить Баха.       — Можно вечером, — говорил он. — Я насыпал там много, так что до завтра протянет, а там уже в понедельник и я прилечу.       — Ты в порядке? — проницательно спросил Глеб.       — Нет, — честно ответил Рома.       — Я так и подумал, — спокойно ответил Глеб. — Я могу что-то для тебя сделать?       — Покорми Баха, — устало улыбнулся в трубку Рома. — И ещё...       — Да? — с готовностью отозвался Глеб.       — Как подают в розыск людей? Что для этого надо? — бессмысленно спросил Рома.       — Причина, — сухо и твёрдо ответил Глеб, не задавая вопросов. — Нужна, Ром, причина. Ты должен быть родственником для начала. И иметь уважительные и достоверные факты пропажи. Просто волнение не прокатит.       — Ясно, — выдохнул Рома.       — Ром... — в трубке повисла пауза, Глеб явно обдумывал, что сказать. — Прежде чем кого-то искать, стоит подумать — а хочет ли этот кто-то быть найденным, — сказал он в итоге.       — Спасибо, — тихо ответил Рома, вдруг понимая, чувствуя, что горло сжалось, а к глазам подступают бессильные слёзы. — Спасибо, Глебушка, — ещё тише повторил он. — Не забудь Баха.       — Не волнуйся. И позвони, как вернёшься. Я приеду. Поговорим.       — Хорошо, — шмыгнув носом, ответил Рома.       В Москве в первый день он немного отвлёкся. Нет, не перестал всё время думать о Лютом, но вывел на первый план дело. Выхода-то всё равно не было. Сутки он посвятил офису, а на следующий день состоялся корпоратив по поводу Восьмого марта. Коллектив был небольшой, и организовать всё удалось быстро. Контора его обеспечила средствами, а он переложил половину всех дел на админа. Вышло неплохо. Успели. Не с суперазмахом, но мило. Уютный ресторан, аргентинское танго, живая музыка и танцоры, поздравления, тосты, тусовка. Всё было прилично, не строго, не пафосно, но достойно. Всё, что успел придумать в спешке и в своём угнетённом состоянии духа Роман. Но коллегам вроде понравилось. Не облажался.       — Ты не пьёшь и весь вечер молчишь, — подсел к нему в разгар праздника молодой человек. Рома помнил, что его зовут Миша, и он из дизайнерского отдела.       — Устал, дела, перелёт, — отмахнулся Рома, покачивая в руке стакан с кока-колой.       — Хочешь, после всего поедем ко мне? — без претензий спросил Миша и улыбнулся немного смущённо.       Рома мазнул по нему взглядом. Симпатичный парнишка, даже красивый. Дорогой костюм, лёгкий запах парфюма, открытый взгляд, ухоженное лицо, руки. Приятный. Очень приятный. Но для Ромы он с тем же успехом мог быть орангутангом с застрявшим между зубов чесноком.       — Извини, если я так... — немного зарделся Миша, видимо, приняв молчание Ромы за собственную ошибку.       — Нет, нет, ничего, — опомнился тот. — Всё нормально. Я просто и правда устал и... — он попытался подобрать бережные слова, — не в настроении, — выдохнул он. — И к тому же я в отношениях, — деликатно добавил на будущее.       — А, понятно, — кивнул Миша. — Тогда извини, не хотел быть навязчивым. Просто ты выглядишь... немного подавленно, — смутился он.       Так и было. Лучше не скажешь. Рома был не просто подавлен. Он был разрушен, разбит. Десять дней без Тараса! Десять дней беспрестанной агонии. Десять дней как одна сплошная операция по удалению сердца из плоти.       Они собирались в Москву. Вместе. Эта поездка... Всё должно было быть иначе. Он так мечтал показать Лютику город, погулять с ним, сводить его в галерею, в сады, показать архитектуру, ласкать его ночью до изнеможения, может, прийти на этот чёртов корпоратив вместе и перешёптываться, переглядываться, улыбаться, смотреть в его синие смеющиеся глаза, накормить его устрицами, умиляясь, как он кривится и говорит, что это какие-то сопли, а не еда. Он купил бы ему тёплый шарф по дороге. И кутал бы в него бережно и с любовью — Тарас вечно мёрз. Они шли бы рядом и пили несладкий чёрный отличный кофе — они оба любили такой, прятались бы в закоулках и целовались быстро и страстно. А потом бы шли дальше, и он рассказал бы Тарасу про барельефы, про аннелиты и арки, про кладку на площадях, про балясины и аркады, про купола и как их отливают, а вечером они заказали бы ужин в номер, смеялись бы, пачкали лица каким-нибудь дурацким кетчупом и слизывали бы его с губ, пальцев. Тарас бы курил, протягивал ему сигарету на пару затяжек и тут же легко целовал через дым и дыхание, и обнимал, прижимался бы...       Всё должно было быть по-другому.       — И спасибо нашему дорогому новому куратору, талантливому архитектору и блестящему руководителю Роману Сергеевичу Радайкину! — вывел из ступора Рому очередной тост и аплодисменты. Он на автопилоте встал, приложил руку к груди, сказал несколько благодарных слов, поднял бокал с лимонадом. Галстук душил. Музыка оглушала. Смех. Ритм танго. Возгласы... Его жизнь. Карьера. Успех. Новые лица. Приятные люди. Флирт. Приглашение. Деньги. Поездки. Комфорт. Дорогущий портфель, набитый идеями. Талант. Отличник. Красавчик. Высокий и стройный... Ноль. Пустота. Немота. Холод. Бессмыслица и падение в чёрную яму. Без него, без Тараса, всё перестало иметь смысл, форму, возможности, перспективы. Для чего это всё? Для кого? Он — вот такой весь — для кого? Сердце рвалось, тоскливо сжималось, всё билось и билось созвездием букв внутри: «Лютик, Лютик, мой Лютик!»       Возвращаясь домой, пролетая над двумя городами, Рома смотрел в окно иллюминатора, смотрел на распростёртый, суетливый покров земли и думал о том, что сейчас, вот в этот момент, в полёте, над всеми и всем, он будто застыл вне времени, вне пространства. Не там и не здесь. Не в будущем и не в прошлом. И только тут, в облаках, оставшись будто наедине с самим собой и своей болью, он вдруг чётко понял, прочувствовал, как же он проебался! Как непоправимо упустил свой шанс на счастье! Они были бы счастливы. Точно были б! Несмотря ни на что, вопреки всему, преодолели бы все трудности, решили бы все проблемы. Не хватило немного времени, немного терпения и удачи. Не повезло.       Любил ли его Тарас? Теперь он этого никогда не узнает. Казалось, что да. Он чувствовал это, замечал порой в тёплом взгляде, в страстных объятиях, в тихих словах... Возможно, любил. Возможно, ещё чуть-чуть — и сказал бы об этом. Возможно, остался бы навсегда. Раньше Рому пугали подобные фразы, их категоричность и абсолют. Никогда и всегда. Вечность. Единственный. Один на всю жизнь. Это было желанно, красиво, но просто словами. А порой, если задуматься, то и пугающими словами. Но теперь. Вот сейчас. В небе, в облаках, в океане собственной боли — Рома не боялся. Не считал «навсегда» чем-то высокопарным и просто знал, что упустил. Навсегда. Упустил своё навсегда.       Вернувшись домой, он не мог найти себе места, всё думал и думал, не мог смириться с тем, что здесь больше никого нет. Снова никто не ждёт. Он вошёл в прихожую, и сладко, глупо кольнуло: вот сейчас выйдет из комнаты Лютик в своих чёрных шортах, босой и усталый или выспавшийся и отдохнувший, скажет: «Здоро́во, зодчий, как там прошло?» — и обнимет, прикусит смущённо за шею. Он всегда так делал, будто стеснялся целовать первым, хотел, но стеснялся, и потому вначале не целовал, а кусался, легонько, волнующе, словно здоровался так.       Но навстречу Роме выбежал только Бах. И даже он... Роме показалось, разочарованно посмотрел на хозяина и пошёл дальше. Не его ждал. Встречал не его.       — Тоже скучаешь? — хмыкнул Рома с досадой, проходя по квартире. Застывшей и одинокой, совсем не живой больше.       Так не должно было быть. Не должно! Он не должен был вот так уйти! Рома мысленно не мог предъявить Лютому даже за расставание. Ведь чтоб расстаться, нужно быть парой! Тарас не бросил его как, например, Фил, нет. Он просто ушёл. Он ушёл! Взял и ушёл!       Отрицание в Роме сменилось гневом. Он стал злиться на всех и на всё. На себя, на Лютого, на друзей! Написал разгромное сообщение Киру, буквально вычеркнул того из своей жизни и на словах, и на деле — заблокировал везде, где только смог. И Фила за компанию! Просто так. Чтоб не маячил, не раздражал. Рома в ярости разорвал и выбросил пижаму с хуями и, наплевав на этикет, повыкидывал все остававшиеся вещи Филиппа.       — Пошёл ты, еблан! — с наслаждением сбросил его книги и записи, и остатки белья в мусоропровод. — Пошли вы все нахуй! — клокотало в груди. — Ненавижу! Всех ненавижу!       Рома начал курить. Не потому, что тянуло. А потому, что он хотел дышать ИМ. Только им. Им одним. Но его не было. Зато остался блок сигарет. И Рома курил его синий «Винстон», в его кресле, стряхивая пепел в его пепельницу. Курил до тошноты, до рвотных позывов. А потом говорил, как дурак, как полный безумец, говорил сам с собой и с котом, с Бахом, с мысыком. С его, его, блядь, теперь котом говорил! Здесь всё было его. Подушка, брошеная тельняшка, рисунки, бритвенные станки, хреновы чупа-чупсы, разбросанные по всему дому, заначеные пакетики «Вискаса» в холодильнике, заломанные уголки в книгах, скачанные боевики, веганские пельмени, чёрные боксёры в стирке, пластыри без марлевой прослойки, которыми Лютый заматывал постоянные трещинки на руках, его ключи и его телефон. Он будто и не ушёл, а просто исчез, растворился, оставив Рому посреди россыпи напоминаний о счастье, режущих, постоянных, неистребимых, выскакивающих на Ромку неожиданно, словно призраки из ужастиков: «Бу!» — завалившийся за стеллаж карабин, «Бу!» — пара белых носков, «Бу!» — коллекция идиотских магнитов из Ленты. Но Рому эти «бу» не пугали. Он всё бережно собирал, прятал, как Скрудж, в большую коробку: «Вот вернётся, и пригодится...» Он всё ещё верил. Всё ещё ждал. Ждал до середины апреля.       А с приходом оттепели, южного ветра, капели, внутри словно что-то сломалось. Хрустнуло в одночасье и надломилось. Безнадёжно. Он не придёт.... И вдруг стало так больно. По-настоящему больно и страшно. Это было похоже на паническую атаку: всё тело скрутило, в висках зашумело, голова закружилась, и стало совершенно нечем дышать. Рома физически ощущал эту боль. Многогранную, острую, режущую, кромсающую его по живому.       Это и была любовь. Истинная. Почему-то её всегда осознаёшь через дикую боль. Как рождение и как смерть. Любовь пульсировала в Романе нестерпимою болью, отчаяньем и тоской. Он ей истекал, как если бы вскрыл себе вены.       Первого мая Рома, как добропорядочный гражданин и сосед, принял участие в общегородском субботнике. Расчищал выданными граблями газоны возле своего дома, собирал мусор. Он уже перестал походить на привидение к этим дням, вновь полностью вошёл в рабочее русло, но всё ещё вздрагивал каждый раз от хлопка двери в общественном коридоре, всё ещё иногда бежал следом за Бахом, если тот быстрее обычного шёл в прихожую, всё ещё вечерами просматривал ленту фотографий в своём телефоне и спал в тельняшке Тараса. Его не отпускало. Не проходило. Не истончалось.       Соседи — многих он знал, каких-то видел впервые — весело переговаривались, работали дружно. Был солнечный день, и уже совсем по-весеннему пели птицы, и кое-где проступали зелёные почки и первая свежая травка. Воздух лёгкий, прозрачный, по-особому чистый. Перерождение. Природа брала своё. А он вот не мог. Не мог радоваться, не мог стать самим собой прежним. Всё изменилось, внесло свои коррективы. И мир пел весну, а он умирал от любви. От разбитых надежд. От незавершённости. От разлома. Не срастётся оно, не заживёт. Это духовная форма этакой инвалидности. Не мрак, но сумерки жизни. Незаполненность. Просто дыра внутри, и её было не залатать. Время лечит. Так говорят. Но что-то подсказывало Роману, что он неизлечим, что лекарства не существует. Точнее, оно, разумеется, было... Где-то ходил по земле его Лютый. Его единственная возможность на счастье. Его — всё.       На субботнике Рома случайно познакомился с дедом Борисом, тот кормил кошек возле подвала. Рома припомнил рассказы Тараса, разговорились, и Рома решил, что в каком-то смысле это его долг теперь — заменить этому старику Лютика. Он купил ему кучу продуктов, зашёл в гости, правда, просидеть долго не смог — слишком уж резко там пахло. Но всё же чаю попил, поболтал и, конечно, спросил о Тарасе.       — Хороший пацан, — говорил дед Борис. — Но пропащий, — стариковские глаза немного слезились, тускло скользили по Роме. — Такие не живут долго. Всё ищут чего-то, а находят обычно пулю или перо. Я-то знаю. Сам такой был... Повидал. Значит, дружок он твой? — сощурился дед.       — Со школы, — подтвердил Рома.       — Ну, значит, не мне тебе о нём говорить, — усмехнулся дед. — Лихой, глупый, большая душа. Таким всегда сложно. Хорохорится много, а сам-то без кожи. Вспоминал его тут добрым словом... А ты что пряники-то не ешь? — подтолкнул он к Роме замызганную тарелку, всю в сколах и выцветших от времени гжелевых вензелях. — У меня зубов почти нет уже. Мне пряники не съесть. Забирай.       Рома потом много думал о словах деда Бориса. Без кожи. Да, именно так. Тарас всегда такой был — сильный, решительный, добрый и честный, но ранимый и ломкий. Без кожи... Как можно такого забыть? Как его не любить? Как даже допустить мысль, что всё сотрётся, и будет кто-то другой? Кто мог быть ему ровней? Никто. Никогда. Не заменишь. Не вытравишь. Можно и не пытаться. Рома и не пытался. Расслабленно плыл по волнам тоски. Он скучал. Нечеловечески просто скучал по Тарасу. Любил его до исступления. И скучал. Он даже не мог и представить, что вообще можно по кому-то вот так скучать. Так терзаться. Так ждать.       На майские праздники Глеб со Стасом позвали Рому на шашлыки. Традиция. Да и не виделись столько дней. Рома никого не подпускал к себе, словно ёрш. На звонки отвечал, что-то кому-то рассказывал скупо. Но видеться не хотел. Нырнул в работу. Тоска по Тарасу отнимала все силы, изматывала. Горе его было слишком большим, и он не хотел его изливать никому. Даже Глебу. Но на шашлыки согласился. Нужно было немного встряхнуться. Да и со Стасом он так и не познакомился ещё, а, судя по всему, там у Глеба было серьёзно.       Поехали в Павловск, в дикую часть. Вчетвером. Был ещё приятель Стасика. К слову, Стасик Роме понравился. Он подходил Глебу. Точнее... вообще не подходил, но это было великолепно. Изящный, суровый умница Глеб и огромный, молчаливый, но добродушный, как плюшевый мишка, Стасик. Именно — Стасик. Смотрелись они бесподобно! И у Глеба сияли глаза. А Стасик вообще почти не выпускал его из своих рук. Роме даже было боязно. Ну огромный мужик просто. Прям здоровенный!       Посидели неплохо. Стасика друг пел под гитару. Мясо было фантастическое! Вино дорогое. Глеб постарался. Вечерело. И было уже совсем-совсем тепло и красиво-закатно. Рома отошёл покурить к озеру. Полюбоваться. Глеб спустя пару минут подошёл тоже.       — Куришь? — вскинул он бровь.       — Так, балуюсь, — хмыкнул Рома, хотя это была ложь, и он точно подсел основательно на никотин. Лёгкая дань саморазрушению. Не без того.       — Долго думал, сказать тебе или не говорить... — покачиваясь с пятки на носок, произнёс Глеб, и у Ромы бухнуло сердце о грудь, он почувствовал, что речь пойдёт о Тарасе.       — Что? — нервно встрепенулся он и забегал по Глебу глазами.       — Я видел Тараса, — подтвердил тот догадку. — Где-то дней десять назад.       — И? — весь завибрировал Рома и почувствовал, как всё трясётся внутри.       — Ну, с ним всё в порядке, — пожал Глеб плечами. — Выглядит хорошо. Не так, как в нашу первую встречу. Я даже и не узнал сразу. Он сам подошёл...       — Где?! — выпалил Рома. — Где, Глеб?       — Да на улице просто, — спокойно ответил тот. — Я кофе брал, он подошёл. В центре. Возле Сенной.       — Ну и что? Что сказал? — нетерпеливо спрашивал Рома.       — Ничего, Ром, — покачал головой Глеб. — Просто поздоровался. Выпил со мной латте, покурил вот, как ты. Сказал, что восстановил документы. Поблагодарил ещё раз за помощь тогда. Говорит, что устроился на постоянную работу, как раз где-то там в центре. Не уточнил, где и кем, — он замолчал, а Рома лихорадочно прикурил ещё одну, затянулся.       — Обо мне что-то сказал? — спросил он, выдыхая дым, пальцы так и подрагивали.       — Да, — кивнул Глеб. – Спросил, как у тебя дела. Я ответил, что всё хорошо, и ты в Москве. Ты тогда был в командировке опять. Вот и всё...       — А телефон? Телефон его ты спросил? Где он живёт? Где работает?       — Нет, не спросил, — твёрдо ответил Глеб. — Он не предложил сам, а я лезть не стал. Сам подумай. Он знает, где ты живёшь. И номер твой знает. И где ты работаешь — тоже. Всё о тебе. На крайняк мои контакты у него тоже имеются. Если бы он хотел, он бы объявился. Ведь так? Ром? — Глеб посмотрел с теплотой, но и, как всегда, строго. — Что я должен был ему сказать? Что ты поехал совсем? Что страдаешь? Что в розыск его собирался, блин, подавать? Ну ты что? Если человек хочет встретиться, позвонить, увидеться — он это сделает. А если не хочет... То можно, конечно, форсировать, бегать, искать, звать, умолять, унижаться. Но это ни к чему не приведёт. Я не хочу, чтоб ты так себя вёл. Чтоб унижался. Чтобы ждал того, кто не хочет к тебе приходить. Кто не звонит. Понимаешь?       Рома посмотрел на спокойную гладь озера, на другой берег, на алую полосу над деревьями.       — Я рад, что у него всё хорошо, — только и сказал он.       Потому что больше не мог, не мог этого слушать. Он и правда сам всё прекрасно знал. И всё понимал. Кто хочет — найдёт возможность и повод, кто не хочет — всегда отыщет причину. Очевидно, что Лютый его — не хотел. Но Рома был правда рад узнать, что у него всё в порядке. Что выглядит хорошо. Что где-то с кем-то пьёт кофе, болтает непринуждённо, что устроился на работу, что не уехал из города фиг знает куда. И всё у него замечательно. Слава богу! Ведь эти дни Рома, помимо того, что скучал и страдал, ещё постоянно беспокоился за Тараса. Где тот спит, что ест, ест ли вообще? Где живёт, не замёрз ли? Здоров ли?       Всё у него хорошо. И, может быть, у Ромы тоже когда-нибудь будет.       И дни шли своим чередом. Недели. И уже месяцы. День за днём, день за днём. Боль притупилась. Стала терпимой. Привычной. Но любовь... Любовь была жгучей, непроходящей, безмерной. Любовь была. Жила и дышала.       А дни шли, шли, шли... И в какой-то момент стало даже не важно — увидятся они снова ещё или нет. Наверное, нет. Рома смирился. Принял это простое и чёткое — нет. Никогда. Он никогда больше не встретит Тараса. Это конец.       Но любовь... Любовь не кончалась. И, видимо, не закончится в нём никогда, потому что теперь он был твёрдо уверен, что случается она вот такая — яркая, настоящая, сложная, невыносимая, но единственная — один раз. И он был счастлив и этим. По-настоящему счастлив. Он любил, и всё другое было, в общем, не важно.