Ультранасилие

Когда Томми вернулся, всю дорогу до дома Вилбура они провели в молчании, только слушали музыку по радио. Вилбур разве что не сдержался и сказал, что на радио разучились выбирать хорошую музыку. А когда заиграли многострадальные «Битлз», Томми попросил переключить станцию. Больше они ни о чём не говорили. Вилбур настоял, чтобы Томми отдохнул. О важном они поговорят завтра. Томми был только рад. На следующее утро Томми знал, что, чего бы ему это ни стоило, однажды у него будет большая кровать. Как раньше он мог жить без этого блаженства, когда ты можешь широко раскинуть руки во сне? Нужно было бы ещё раз поблагодарить Вилбура за то, что он уступил Томми постель, а сам ушёл на диван. Не зная, спит ли ещё Вилбур, Томми вышел из спальни. Он пытался идти тихо, но пол иной раз всё равно скрипел с протяжным звуком. Дом был маленький и до печального скромный, но шум досок делал дорогу от одной комнаты в другую бесконечной. Дойдя до ванны, Томми уже и надеяться бросил, что Вилбур спит. Даже если и спал до этого, то такой скрип мёртвого разбудит. И как он только жил в таком шуме? Ах, да. Точно. Ты-то привык делить один дом с уймой народу. А вот Вилбур живёт один. Интересно, как скоро он бы умер от пытки лишением сна, если бы завёл домашнее животное? Кошку какую-нибудь, например. Томми хотел бы завести кошку. Путь на кухню лежал через коридор, вдоль и поперёк наполненный покосившимися полками. Там стояли выцветшие фотографии: вот сам Вилбур, ему тут лет пятнадцать, не больше, в руках у него гитара без одной струны. А вот он уже чуть старше, в какой-то компании, где-то на фоне нарисован знак анархистов. Дальше шли снимки, на которых Вилбура вообще не было, — только незнакомцы с выразительными взглядами. Были тут и книги, уйма книг с тонким слоем пыли, но Томми не стал вчитываться в названия, ему-то читать было совсем неинтересно. Висели и постеры групп, которых Томми никогда не слушал и не знал. На некоторых даже были автографы. А Вилбур-то везунчик. — Доброе утро. Вилбур стоял на кухне и с чем-то возился возле плиты. Судя по запаху, мучился с яичницей. С первого взгляда стало понятно, что готовить Вилбуру совсем не прельщает. Томми в ответ отсалютовал ему рукой. — Ты пока садись, Томми. Я тебе чай налил, можешь молока добавить, если хочешь. И прости, если что, но у меня тут только зелёный. — Не, и так хорошо. Спасибо. Вилбур кивнул и отвернулся. И всё казалось таким ординарным и нормальным, даже скучным, что Томми почувствовал себя страшно неудобно. Сидя здесь, глотая уже остывший чай, совсем не создавалось ощущения, будто вчера что-то в его жизни изменилось, пошло по пизде и наклонной, и теперь ты, вообще-то, преступник, дорогой. Наверное, именно так люди не обсуждают своих раковых опухолей, равнодушно продолжают говорить о погоде в Вест-Сайде и походе в кино. На самом деле никто не способен целиком и полностью замкнуться в трагедии, и всё вокруг продолжает жить, а ты просто существуешь в этом потоке. Томми не заметил, как начал стучать пальцем по столу. — Почему «Томми»? — Что? — Когда ты позвонил, то представился как «Томми». Не Томас или Том, а просто «Томми». Мне показалось это забавным. — А, это... Ну, все просто всегда звали меня «Томми». В последний раз я называл своё полное имя только на медосмотре. Мне нравится быть просто Томми. Это не так нудно, как Томас или Том. Томми не мог видеть выражения лица Вилбура, но был уверен, что тот улыбнулся. — Да уж, ты совсем не похож на Томаса или Тома. Томми — идеально. Ритмичный стук сошел на нет. Томми пристроил локоть на стол, уперев подбородок в ладонь, как мечтательная девица. Затем отвернулся. Всё пытался скрыть, что комментарий Вилбура его обрадовал. «Томми — идеально». Не «глупо» или «ты ж как ребёнок». «Идеально». Скрыть у него ничего не получилось; Вилбур наверняка заметил. Томми вообще эмоции скрывал из рук вон плохо. — А почему «Вилбур»? — искренний интерес, никакой издёвки. — С Уиллом-то всё понятно. А вот Вилбур — это что-то новенькое. Вилбур вопросу совсем не удивился. Точно слышал его настолько часто, что уже привык. Но при этом он не надоел так уж сильно, чтобы в ответ огрызаться, как делал Томми. — Да так, дурацкая история вышла, если честно. Я всё в группе играть хотел. Решили однажды, что всем никнеймы какие-то нужны. Ну и придумал я — «Вилбур», — Томми заметил, что ответил Вилбур без всяких эмоций. Будто группа осталась уже где-то так далеко, что это перестало быть важным. Просто было. — С группой не срослось в итоге, но никнейм прижился. Тебе нравится быть Томми, а мне Вилбуром. — А почему не срослось? Вилбур посмотрел на него — так, всего на мгновение. И взгляд у него был не такой, как обычно. В нём было так много сожалений, что, казалось, ещё немного, и это абсолютное бесполезное чувство неумолимо отравит всё вокруг. Видимо, нет, не "просто было". Возможно, хоть и осталось далеко, но всё ещё причиняло боль. Ошибся ты, дружок. — Да так, — Вилбур снова отвернулся. — Не до того просто стало. Вот и разошлись кто куда. Ничего особенного. Лучше ответить так, чем: «ну, знаешь, в стране инфляция, кризис, разруха, цены растут со световой скоростью. Музыка в такие времена особенно важна, но, хей, музыканты тоже ж люди, а делать что-то всю жизнь вопреки немного так отстой. Гитару я продал, чтобы долги закрыть, ну и по мелочи на сдачу поесть купить. И какая же группа с жизнью такой, а?» Как мило с его стороны. — Вот как. Понятно. Не то чтобы Томми обязательно было лезть в чужую душу. Вилбур ведь специально обернулся, чтоб ты увидел и понял, что это не та рана, которую стоит расковыривать. Пусть болит себе дальше, не трогай её, может, однажды и заживёт, если повезёт. Вилбур наконец-то поставил перед Томми свой кулинарный шедевр. И если откровенно, то пахло это отвратительно. Он наверняка пережарил эту несчастную яичницу и эти и без того видавшие худшее помидоры. — Ладно, — и всё равно Вилбур улыбался. Саркастично-сочувствующее. — Понимаю, выглядит ужасно. Но ты уж прости, я не повар совсем. Пытался сварганить что-то более-менее съестное, но получилась всё равно пригоревшая подошва. — Да не, — весело ответил Томми. — Не парься. Я не привередливый. Всё равно съедим эту твою подошву. На вкус яичница получилась такой, как Вилбур её и описал, — подгоревшая подошва. Но ничего, действительно съели. Главное внимание и всё такое. А ещё бесплатно. Да и Вилбур же старался, в конце-то концов. Но, сколько себя ни обманывай, от пережаренных яиц всё равно тянуло блевать. Томми заел всё куском хлеба. Вроде стало полегче. Вр-о-о-оде. Вилбур неожиданно рассмеялся. — Видел бы ты сейчас своё лицо. Там прям такой спектр эмоций, с ума сойти. — Каких эмоций? Томми тут же пожалел, что ответил. Почему ему никто до этого не говорил, что если тебя тошнит, то говорить — идея откровенно паршивая? — Ну, знаешь, таких, что одним словом и не описать. Что-то среднее между: «сожрал кило лимонов» и «пиздец, я щас сдохну». И всё это под попыткой скрыть боль. Настолько плохо вышло? — Тебе честно ответить? На этот раз Вилбуровский смех стал ещё громче. Ответ и так был понятен, но Вилбур всё равно утёр невидимую слезу и сказал: — Ложь всё равно не прокатит, так что давай честно. — Вилбур, это пиздец какой-то. Ты меня не отравить пытаешься? И Томми всё равно тоже улыбнулся и засмеялся. — Да если бы только тебя, я ж тут сам сижу и давлюсь. — Слушай, Вилбур, ну хотя бы компания. Одному давиться вообще было бы невесело. Но нахер надо, я тебя больше к плите никогда не пущу. В доме стало совсем шумно. А с Вилбуром, как оказалось, могло быть очень даже весело. Они шутили, разговаривали, и стало казаться, словно вчерашний день прошёл в бреду. Воспоминания о нём были, всплывали на мгновения, а затем утопали в потоке звонких голосов. За эти часы Томми начал признавать в Вилбуре своего друга, осознание это ещё до конца не оформилось, но стало взрастать. Ни с кем Томми ещё не было так хорошо и так быстро, будто знакомы не меньше суток, а всю жизнь, просто давно не виделись, совсем всё позабыли. Исчезла всякая неловкость, пропали неозвученные вопросы в духе: «чтоб спросить у него такого и что самому ответить». Слова складывались в предложения сами собой, как в отлаженном сценарии. Бывает такое, что одинокие люди, страстно желающие сбросить своё бремя, склонны находить близкого человека в любом, кто протягивает им руку. Но Томми, конечно, об этом не думал. Как долго не думал о многом, что могло бы спасти его от ряда ошибок, которые он из раза в раз продолжал совершать. Томми чувствовал себя до безобразия счастливым. За окнами валил снег, редкие прохожие пробегали, спеша вернуться домой. А тут, с Вилбуром, было тепло и весело. И как же можно думать о чём-то плохом, когда кто-то так заботливо наливает тебе ещё кружку чая, обязательно с молоком, потому что запомнил, что так тебе нравится больше всего? Да никак. Вот и всё. Ты подумаешь об этом потом, лёжа на холодной интернатовской койке, потому что сосед упрямо отказывался закрывать окно на ночь. Глупый. В тот день даже Вилбуровское молчание не показалось странным. Они так много говорили, что оба, как думал Томми, хотели хотя бы недолго помолчать. Тем более, они так долго смеялись, что у Томми разболелся живот. Только вот Вилбур молчал совсем не по тем причинам, по которым молчал Томми. Вилбур выудил из пачки сигарету — «Camel», — щёлкнул зажигалкой, и из его рта повалил сизой дым. Вилбур поднес сигарету к губам Томми. — Затянешься? — Я не курю. — Понял уже. Потому и предлагаю просто затянуться, а не целую сигарету. Сам не зная, зачем он делает то, что делает, Томми потянулся вперёд. Обхватил фильтр между губами, случайно задев Вилбура пальцы, и сделал затяжку. Думал, что тут же раскашляется, но ничего такого не случилось. Горло чуть обожгло. Выдохнул. «Сладкая раковая палочка», вспомнилось выражение его учительницы по английской литературе. А почему сладкая? — Она ж не сладкая совсем, — Томми начал рассуждать вслух. Он часто так делал и уже сам за собой не замечал. — Скорее горькая. Дым вокруг медленно оседал и пропадал совсем. Из окна дул морозный воздух. — Ты прав, Томми. Наверное, «горькая раковая палочка» просто не звучало. «Сладкая» как-то больше с зависимостью ассоциируется. А тут «горькая». Не так хорошо мысль передаёт. Нужно же, чтобы сразу понятно было: риск есть, а всё равно хочется. — Ну и дурацкое же выражение, — пришёл к умозаключению Томми. — Согласен. Они ещё помолчали. Вилбур докурил одну сигарету и тут же зажёг вторую. Вот это Томми уже не понравилось, но комментировать не стал. — Томми, я кратко сейчас скажу, как смогу, поэтому не перебивай меня, ладно? Томми сразу понял, о чём пойдёт речь. Напрягся тут же, конечно, но не так сильно, как мог бы, если бы не уловил между ним и Вилбуром странную связь. — Хорошо. Пепел повалился в пепельницу. Стало так тихо, что Томми смог уловить этот шелестящий звук. — Скорее всего, к вам нагрянут из Скотленд-Ярда. Бояться не нужно, но и не смелей сильно. Отвечай так, как ответил был, если бы вчерашнего дня не случилось. Мол, так и так, мы не общались, потому что я видел, что он задирал ребят, а я боялся под раздачу попасть. Ты его вчера, кроме как вечером, ещё видел? Пришлось хорошенько подумать, чтобы ответить. — Да. На обеде и у радио. Он постоянно у радио ошивался. — Так и ответишь, значит. Если спросят, где был, то не выдумывай, отвечай как было. Просто про овраг не упоминай. Скажи, что прогулялся по роще. Ваши туда часто гулять ходят? — Да... Ну, кроме девчонок. Они не так часто. Не знаю почему. Вилбур усмехнулся, дым аж из носа повалил. Он-то явно знал, смеялся только с твоей наивности и абсолютного непонимания мира вокруг. — Ладно, Томми. Это, в принципе, тоже можешь сказать. Могут за идиота принять, а в такой ситуации это будет даже неплохо. Комментарий был даже немного так обидным. Почему же за идиота? Чего он такого сказал? Но возмутиться ему не дали. Вилбур, снова серьёзный и спокойный, продолжил: — На самом деле, я не знаю, какие точно вопросы будут задавать. Могут попробовать точечно начать ударять. Просто пообещай, что не будешь лишний раз воображать, ладно? И постарайся не нервничать. Я тебе каких-нибудь таблеток дам, попьёшь. А то у тебя каждый раз все эмоции на лице написаны. С другой стороны, ты ж раньше никогда с законниками не общался? — Нет, нет, никогда. Я ж не такой, я тебе говорил. Ну да, говорили мне, что я шебутной, но не... — ой-ой. Слово поаккуратнее подобрать пытаешься? — Не преступник же какой-нибудь. Да, не преступник ты. Ты — убийца. Но до чего же противное слово, чтобы произносить его вслух, правда? На лице Вилбура не было ни эмоции. Томми это ужасно не понравилось. Он не понимал, что у Вилбура в голове, и оттого начинал волноваться. — Славно, Томми. Тогда, даже если ты начнёшь переживать, они могут подумать, что это ты их испугался. У них таких случаев наверняка было море, привыкли уже. Пауза. Томми всё ждал, что Вилбур скажет что-то ещё. Он ведь и правда не всё сказал. — Вилбур. — Я закончил, Томми. О, ну нет. Томми не собирался позволить ему так просто это опустить. — Что ты сделал, когда пришёл к оврагу? Вилбур докурил до фильтра и выбросил бычок в пепельницу. — Тебе не нужно этого знать, Томми. — Мне-то как раз и нужно знать, Вилбур. Как ты хочешь, чтобы я не нервничал, если я не знаю толком, что там потом случилось? — А тебе про это «потом» ничего говорить не нужно. А не знаешь — точно не скажешь. Даже если перенервничаешь и с повинной придёшь, то не сможешь ничего рассказать. Вон сколько сумасшедших и больных людей звонит в органы, когда в газетах пишут про нераскрытые дела об убийцах. Сами никого не убивали, но говорят, что убили. Их в участок приводят, а там выясняется, что они ни места захоронения не знают, ни как жертвы умерли. Ничего доказать в итоге не могут. Вот и становится ясно, что не убивали. Просто славы такой хотят. И Томми совсем не замечал, как его отводят от поставленного вопроса. Как с каждым словом Вилбур целится в самую точку, заставляя Томми сдаться и почувствовать себя дураком. Вся уверенность разом пропала, и поселилась новая мысль. «А Вилбур-то прав». Но никак не: «до чего страшно, что он всё это продумал». — Как это... признаются? — поникши спросил Томми. — В том, чего не совершали? Ещё и в чём-то настолько ужасном? Разве... разве так вообще можно? — Да, Томми, можно. Почти все люди славы хотят, каждый своей. А кто-то хочет такой, вот и всё. И вот от этого действительно прошибал холодный пот. Хотят. Хотят прославиться убийцами. — Не понимаю я этого, Вилбур. Не понимаю. — Ну, — Вилбур пожал плечами, — ты-то так прославиться не хочешь. Поэтому надо перестраховаться. Прославить тебя надо чем-то более выдающимся. Может, это ты у нас великим музыкантом станешь, а? У тебя пальцы длинные. Было бы удобно играть на клавишных. Это отвлекло. Вилбур опять угадал — Томми ведь и правда хотел играть на фортепиано. — Да, музыкантом, наверное, было бы здорово. И тебя на гитару. К Вилбуру вернулось его обычное выражение лица — лёгкая весёлость, глаза пустые. Он похлопал Томми по плечу, словно сбрасывал с того все неудобные мысли. — Смотри, вот уже и план какой-то у нас вырисовывается. Лучше об этом и думай. Надо будет тебе синтезатор подыскать, может, остался ненужный у кого-нибудь из моих знакомых, согласятся продать не шибко дорого. И вот так они снова ушли к другой теме. Сидели и воображали, как играли бы вместе. Ездили бы по городам, давали концерты, занесли бы с шумом свои имена в историю, чтоб вспоминали их потом с улыбками. Томми определённо нравилась идея. Только ближе к вечеру Вилбур спросил, запомнил ли Томми всё то, о чём они разговаривали. Томми пересказал, что будет делать, а потом Вилбур снова дал ему закурить. Снова прикосновение губ к пропахшим табаком пальцам. Томми позже ещё ни раз с нежностью об этом жесте вспоминал. Надеялся, что Вилбур тоже.

***

Позже случилось как Вилбур и предсказывал. К ним в интернат действительно нагрянули, всех опрашивали. Оливера, как оказалось, объявили пропавшим без вести. Томми сделал всё так, как и должен был: не воображал, сказал, что гулял, Оливера в тот день видел дважды. На вопрос, общался ли он в тот день с другими ребятами и заметил ли что-нибудь странное, ответил про Джона Леннона и что по этому поводу чувствовал. Его отпустили и дежурно позвали следующего. Больше у него никто ничего не спрашивал. По слухам, все решили, будто бы Оливер просто сбежал. Его немногочисленные приятели (такие же неприятные, каким был Оливер) рассказали, что тот давно об этом думал. Видимо, наконец-то решился. Ну и чёрт с ним. Жалко только, что их не позвал, они были бы только рады составить ему компанию. Легенду портило только то, что он не взял с собой никаких вещей. Энтузиазма поубавилось, когда тело Оливера всё-таки нашли. Успел месяц пройти, а Оливер всё это время плыл по реке, которая то замерзала, то таяла. Томми, конечно, трупа не видел, но говорили, что зрелище было жутким: что рыбы, погодные ненастья и сама биология тело его совсем изувечили, что рыбы сожрали глаза, что весь он сгнил, что кожа превратилась в бесформенные тряпки, потому что его мотало теченьем между морских камней, да и вообще, мёртвому телу гнить — обычное дело. Определить, откуда он приплыл, было почти невозможно. Три реки в конце концов соединялись в одну, а обрывов, гор, высоких деревьев вокруг города было полно, ещё не уничтоженных градостроительными проектами и многоэтажками. Была ли версия, что Оливера убили, Томми не знал. Вилбур сказал, что наверняка была. Просто никто не хотел возиться с потенциальным убийцей и брать за это ответственность. В городе поножовщины, протесты, воровство, нищие от бедности сходят с ума и теряют всякий контроль. Одним оборванцем меньше — не много потеряли. Третьего января восемьдесят первого скончалась графиня Атлонская Алиса. Пятого января арестовали Питера Сатклиффа, больше известного как «Йоркширский потрошитель». Шестнадцатого января застрелили Бернадетт Макалиски. Новость сменялась новостью, одни монстры с экранов сменялись другими, одни несчастно погибшие забывались в пользу других. О бедняге Оливере и думать забыли. Известно было вот что: смерть Оливера объявили несчастным случаем и закрыли дело. А Томми вышел сухим из воды. Как и Вилбур. Вилбур ничего так и не рассказал. Каждый раз находил аргумент, другую тему для разговора, отвлекал внимание и как-то забывалось. Томми в какой-то момент даже стал это замечать, но всё равно продолжал вестись. Злился потом на Вилбура, но долго держать обиду не умел. Текло всё своим чередом. Воля Вилбура неизменно побеждала волю Томми. Тем более, они с Вилбуром так сблизились. Стали проводить друг с другом почти всё время, Томми и позабыл совсем о своих бывших приятелях. Он с ними никогда близок не был, как и они с ним, никто не расстроился. А с Вилбуром ему было хорошо как никогда раньше, и с каждым днём он всё больше к Вилбуру привязывался и очень расстраивался, когда нужно было уходить. Времена года сменяли друг друга. Томми наконец-то выпустился из интерната. Теперь он стоял в очереди на получение жилья. А очередь эта была длинная, как змея, и такая же голодная. Но Томми об этом едва ли вспоминал. С чего бы вдруг, если они с Вилбуром съехались? Это ведь так чудесно — жить с кем-то, кто каждый день может делать тебя счастливым. Вилбур всё продолжал попытки приготовить что-нибудь съестное, и это — как всегда — заканчивалось провалом. Томми, впрочем, тоже готовил отвратительно. Только не был так упрям в желании всё-таки однажды победить в войне с плитой. В Томми разве что навсегда поселился страх перед служителями закона. Если он видел проходящий патруль на улице, то трусливо отворачивался и обходил его. Не мог избавиться от параноидального страха, что если они Томми увидят, то у него над головой появится табличка со словом «УБИЙЦА» красными буквами. Вилбур говорил, что тревожиться — нормально, но совсем того не стоит. Томми верил, но поделать с собой ничего не мог. Но большую часть времени, в любом случае, он был счастлив. И всё было так хорошо, что казалось, словно так теперь будет вечно. Даже осень, которую он так не любил, тогда показалась ему не такой уж паршивой. Это было любимое время года Вилбура — не слишком жарко, не слишком холодно, и вообще, Томми, осень в Лондоне — самая прекрасная во всём мире. Давай, переставай уже мучить синтезатор и пойдём прогуляемся. И всё правда было хорошо как никогда. Пока не наступила следующая зима.