Ультранасилие

К декабрю восемьдесят первого Томми уже совсем не представлял жизни без Вилбура. Это было, вроде как, плохо, но Томми об этом не думал и вовсе не беспокоился. Они никогда об этом не говорили, но для себя — Томми был твёрдо убеждён — уже решили, что не будут разъезжаться в принципе. Их ведь будто само провидение свело, зачем же идти против судьбы? Одно только портило общую картину. — У тебя какая-то маниакальная одержимость твоими обидчиками, Вилбур. Бам — с приглушённым звуком в мишень для дартса влетел ещё один дротик. Ровно посередине, мастерское попадание, — там висела чёрно-белая фотография какого-то парня. Видно было, что его вырезали из какого-то общего снимка; по обе стороны были небрежно наполовину обрезаны чьи-то лица. — Ты так думаешь, Томми? Вилбур уже не в первый раз этим занимался. Вилбур вообще постоянно этим занимался. И был при том совсем на себя не похож. Не злой, а скорее раздражённый, ещё и с взглядом настороженным, как у хищника. Будто в моменте Вилбур верил, что стреляет не дротиком, а из настоящего пистолета, хладнокровно избавляясь от каждого. — Я не думаю. Я знаю. Ещё одно попадание. Человек без имени остался без глаза. Вилбур улыбнулся, но всего на секунду; осознал, что пистолета-то никакого нет. Томми дрогнул. — Ну, раз знаешь, то и смысла что-то отвечать мне нет. — Уилл, это выглядит пиздец как стрёмно. — Не смотри. Тон у Вилбура настолько скучающий, что и не нужно было жить с ним в одних стенах столько времени, чтобы понять: он не хочет обидеть. Ответ непривычно сухой и краткий, правда, но дело не в том, что он хочет Томми отвадить от заранее провальной попытки что-то поменять в столь привычном укладе вещей. Это было бы правильнее сравнить с чертополохом. Касаться не запрещено, но знай, что уколешься. — Хочу и смотрю, — упрямствовал Томми. Опасная привычка, дружок. — Запретишь? Конечно, не запретит. Вилбур похлопал по свободному место возле себя, приглашая. Томми тут же уселся на диван. — Ну что, Вилбур, — Томми не отводил взгляда от снимка. — А этот тебе чем насолил? А насолить Вилбуру успел много кто. Особенно Томми забавляло, когда Вилбур импровизированно расстреливал политиков и знаменитостей, которые этих самых политиков поддерживали. Вилбур всей душой ненавидел монархию и мечтал о демократии. Правда, Томми в какой-то момент пришёл к выводу, что в демократии Вилбур рано или поздно тоже бы разочаровался, потому что был убеждён, что люди — это трагедия. Они глупы и зачастую неспособны принимать правильных решений. В первый же раз, когда на выборах победил бы не тот, за кого Вилбур отдал голос, он бы вышел на протесты. Наверняка. — О-о-о, Томми, я даже не знаю, с чего начать. — Давай с имени. — Шлатт. Его зовут Шлатт. Со Шлаттом всё быстро стало понятно. Шлатт был тем, кто в системе идеалов Вилбура отображал всё самое греховное и грязное в обществе: запойный алкоголик, попал в колледж («на юриста, Томми, понимаешь? На юриста») за взятку, в свободное время то терроризировал тех, кто послабее, то всеми силами показывал, что он здесь главный. Оливер, наверное, мог бы вырасти в нищую версию Шлатта. Если бы ты его не убил, конечно. Томми помотал головой. Воспоминание всё напоминало о себе, как гнойная рана, не давая забыться совсем. Боль, разве что, за год из острой превратилась в тупую. А Вилбур всё говорил и говорил, не мог заткнуться. Рассказал ещё какую-то мутную историю, мол, Шлатт там за кем-то ухаживал, разосрались они, а он так напился и взбеленился, что чуть бывшую пассию не грохнул. Никто в итоге не пострадал, но и наказания не понёс. Это Вилбура больше всего бесило — никакого наказания. — И вот весь город, весь мир, — Вилбур запустил ещё один дротик. Не попал; тот остановился в паре сантиметров от чёрно-белого лица, — наполнен такими Шлаттами, которым всё всегда сходит с рук. А хорошим людям ничего не остаётся, кроме как ползать у их ног. — А разве я, — Томми отвернулся. Не хотел случайно заглянуть Вилбуру в глаза, — не такой же Шлатт, которому всё сошло с рук? Кажется, Вилбуру это очень не понравилось. Он приподнялся, сел поудобнее, взял лицо Томми в ладони, заставляя обернуться и посмотреть на него. Глянул одновременно зло и сочувствующе — так родители ругают любимых детей за какой-нибудь страшный проступок. Да, плохое ты сделал, но любим тебя слишком сильно, чтобы кричать. — Томми, никогда так не говори, понял меня? Что ты мне тогда про него рассказал? «Него». Томми осознал, что Вилбур никогда не звал Оливера по имени. Может, чтобы его, Томми, от воспоминаний уберечь. Не уберёг. — Отвечай мне, Томми. Голос ледяной. Томми повиновался: — Что он пьяный был... И что проходу мне тогда не давал... — И что ещё? Что ещё до того дня он делал? — Воспитателям жизни от него не было, младших обижал... Избивал некоторых. Не серьёзно, конечно... Так, пара синяков... — Всё всегда серьёзно, Томми, — Томми от этих слов дёрнулся, но Вилбур удержал его на месте. — Он бы никогда хорошим человеком не стал, Томми. Не вини себя ни в чём. Может, так даже лучше — он ведь теперь никому зла не причинит. Плохие люди — они всегда плохие, в любом возрасте. Но Томми верилось в это с трудом. Всё то детское и невинное, что продолжало в нём жить, уверяло, что все люди могут измениться. Даже самые отъявленные гады и хулиганы — даже они, быть может, выйдя в мир, найдя там что-то, могут стать хорошими. Если не хорошими, то хотя бы нормальными. И что и у них могут семьи быть, друзья, любимые. И чтобы это случилось — просто живым быть надо. Но Оливер был мёртв. Погребён на городском кладбище и теперь навеки упокоился с миром. По крайней мере хотелось верить, что с миром. Если загробная жизнь существует — у Томми ещё не было однозначного ответа на этот вопрос, — то Томми правда хотелось верить, что Оливер там не мучается. Пьёт себе шоколадные коктейли и слушает небесное радио. И чувствует себя намного лучше, чем здесь, на земле. Вилбур поцеловал Томми в лоб. Сегодня этот поцелуй совсем не грел, как бывало обычно. Томми почувствовал, как весь промёрз.

***

У Томми было два главных дня в году — Рождество и День Рождения. И, как бы круто ни поворачивалась его жизнь, это оставалось неизменным. В рождественскую ночь не могло быть плохо. В Лондоне последние несколько лет неспокойно, но в праздники все будто о том забывали. Даже в инфляцию нельзя было лишать людей праздника. Вилбур рассказывал, что отмена таких важных дней бы поспособствовала народным волнениям, а у власти, может, и сидят жулики и гады, но они ведь не совсем глупы. Вот и был праздник: огромная ёлка на центральной площади, ёлочки поменьше в кварталах, навесные украшения и неоновые вывески повсюду, сияющие в красных, зелёных и синих тонах. Особенно Томми в Рождество нравились люди. Они всё ещё куда-то спешили, но уже не так злобно и решительно. Люди здоровались друг с другом на улице, поздравляли, помогали подняться, если кто-то ненароком поскользнулся. Всё-таки невозможно это, чтобы дух праздника не захватывал. Он всех захватывает, хотят люди того или нет, и все, кто жалуется на отсутствие настроения, — глупцы, ещё не понимающие, что совсем скоро сами станут жертвой всеобщего веселья. Даже Вилбур, который, с его слов, к праздникам был равнодушен, схватил излюбленное пальто и позвал Томми в центр Лондона — там обещали фейерверк. «Ну как можно пропустить фейерверк, Том-с?». Хотя обычно в центр они никогда не ездили. Уж как пятнадцать минут Томми разговаривал с каким-то парнем у прилавка. Так, забавы ради. Тот ему о ценах на сладости, а Томми ему про Джонни Роттона, о котором часто говорил Вилбур. Весь диалог был сплошной комедией, где несчастный пытался честно делать свою работу, а Томми, как это часто бывало, просто хотел веселиться и болтать о чепухе. Видимо, совсем утомившись, парень сунул Томми два красно-белых леденца, лишь бы тот отстал. Томми их благодарно принял, а затем спросил цену и честно расплатился. Он ведь не обворовать его хотел, а правда просто позабавиться. Раскрасневшийся и счастливый, он подбежал к Вилбуру. — Ты людей с ума сводишь, Томми. Вилбур уже несколько минут наблюдал за сценой с улицы, глядя в огромные окна. Недовольным он, впрочем, совсем не выглядел — выходки Томми его извечно смешили. — Если тебе это не нравится, то не оставляй меня одного, — Томми принял из рук Вилбура чай. Вилбур-то почти всё это время стоял в очереди в кофейне. А Томми оттого и ушёл донимать того паренька, что ждать ему стало невыносимо скучно. — Тогда я буду сводить с ума только тебя. — Ты уже меня с ума свёл, Томми. Пойдём, нужно на площадь идти. И не ешь леденцы свои на улице, простудишься ведь. Они совсем не разговаривали, пока шли. Вилбур — потому что курил сигарету и после каждой затяжки делал по глотку латте. Он явно промёрз и полагал, что перчатки и горячий кофе помогут хоть сколько-то согреть руки. А Томми молчал, потому что снова вспоминал об Оливере. Это ведь уже второе Рождество, которое Оливер не отпразднует. Все знали, что тот очень этот день любил, и даже несколько раз сбегал, чтобы быть в центре Лондона, когда праздник будет в самом разгаре. Томми тоже однажды хотел так сбежать, но так и не решился. И Оливера вскоре поймали на вылазках и наказали, так что Томми над затеей сдался совсем. Почему-то теперь куртка, которая была в тот роковой вечер на Оливере, в памяти стала красной. Томми даже не заметил этого изменения. Воспоминания неумолимо, деталь за деталью, продолжали деформироваться. — Томми, гляди. Словно чувствуя, как у Томми в черепной коробке что-то происходит, Вилбур одёргивает его за плечи. Томми послушно ведётся, убирает нависшую прядь с глаза, чтобы лучше видеть. Там, куда указывает Вилбур, Томми видит Санта-Клауса — ну, мужчину, наряженного в Санта-Клауса, ты ж уже не маленький, — вокруг которого крутятся дети. Был самый разгар шоу, сюжет которого Томми так и не понял, слишком уж поздно они пришли. Но Томми все равно очень понравилось. Томми будто смотрел на детство, которое прошло мимо него. Оно где-то резвилось, пока они, запертые в интернатских стенах, жили от него за заградой. Это сейчас Томми вырос и понял, почему их в праздники запирали: в центре слишком много народу, что у кого на уме неясно, а вы маленькие, глупые ещё совсем, не понимаете, в какую опасность можете попасть. Воспитателей не хватает, чтобы за вами следить. И всё-таки у них был свой праздник, пусть и скромный, с воспитателем старших всё в том же костюме Санта-Клауса, со сладкими подарками, и даже ёлочка была. Скромная совсем по сравнению с этой махиной, возвышающейся на площади, но она была. Не было только родителей, бегающий вокруг с камерами, и не было ярких вспышек и фотографий в рамках. Томми не мог избавиться от ощущения, что что-то потерял, не успев обрести. А теперь, вот таким странным образом, это к нему возвращалось тенями, мысленным представлением себя в роли этих детишек. И он поймал себя на том, что ему совсем от этого не печально. Есть пробел, который уже ничем не заполнишь, — детство ушло. Но что-то новое ещё обязательно Томми найдёт, и он уже нигде и никогда не будет заперт. Томми почувствовал себя Вилбуру благодарным. Он ведь знал, что для Вилбура такие представления ничего не значат; глупые люди из людей ещё глупее вытрясывают деньги. Но Вилбур наверняка знал, что для Томми в том всё ещё есть некое очарование, иначе бы не обратил на это его внимание. Волшебный сюжет закончился. Санта-Клаус, приглушённо фирменно смеясь, уселся в гигантское кресло. К нему по очереди стали садиться на колени дети, смешно наклоняясь к уху и рассказывая о сокровенных мечтах, как о какой-нибудь ужасно важной тайне. Родители продолжали делать снимок за снимком. — Вилбур. — Да. — Ты взял с собой камеру? Вилбур кивнул, почти что незаметно улыбаясь. Наверняка уже понял, к чему Томми ведёт. — Можешь с Санта-Клаусом сфотографировать? И это, возможно, было ужасной глупостью. Томми ведь уже не маленький. Но это его первое Рождество — настоящее, свободное, когда он волен делать всё, что захочет. У всех же есть фотография с Санта-Клаусом, так почему бы и ему не иметь такую? Он не стал вслух говорить Вилбуру «спасибо», но искренне обрадовался, что Вилбур ответил сразу и с пониманием: — Конечно, Томми. Они стояли в очереди уже как пять минут, когда Вилбур, наклонившись и говоря тихо-тихо, чтобы никто, кроме Томми, не слышал, шутливо сказал: — А что, на колени к нему тоже сядешь? Томми прыснул. — Ты если дурацкие вопросы продолжишь задавать, то может и сяду. Санта-Клаус, видимо, уже не в первый раз сталкивался с тем, что у некоторых ребят постарше случалась ностальгия по детству. Глядя на Томми так, будто тот ничем не выбивался из толпы шестилеток, он посмеялся и спросил, как его зовут. На колени, разумеется, Томми садиться не собирался. Встал рядышком, уперевшись руками в кресло. — И чего же ты, Томми, желаешь? Была мысль ответить чем-то в духе: «хочу, чтобы у всех всё было хорошо». Это было бы искренне, потому что Томми и правда бы этого хотел. Он мог слышать, как Вилбур уже несколько раз щёлкнул камерой, не жалея плёнки, — они всё равно недавно купили новую по хорошим скидкам, пока что можно не мелочиться. Да, было бы здорово, если бы у всех всё было хорошо. Но Томми здесь, чтобы снова побыть ребёнком, которым он никогда на самом деле не был. А дети в том нежном возрасте, когда ещё чистосердечно верят в Санта-Клауса, не задумываются о том, что может быть плохо. Это магия детства, которая разрушается, когда оно уходит: всё становится чаще плохо, чем хорошо. И люди чаще несчастные, чем счастливые, поэтому счастья всегда друг другу и желают. Томми наклоняется поближе к чужому уху, улыбается заговорчески. И в момент, когда он произносит желание, камера снова щёлкает. — Велосипед. Послышалось знакомое «хо-хо-хо». Томми улыбнулся ещё шире. — Очень хорошее желание, Томми. Хорошо, что он не сказал ничего вроде: «если ты был хорошим в этом году, то Санта обязательно принесёт тебе велосипед». Не столько из-за того, что Санта ему ничего не принесёт, а из-за того, что Томми уже очень давно не чувствовал себя хорошим. Томми обнял Санта-Клауса ничуть не менее крепко, чем это делали уверенные в его реальности дети. А затем попрощался и махнул ему рукой. Вилбур ждал со спокойной улыбкой. Следующие полчаса ничего особенного не происходило. Площадь заполнялась людьми, ждущими фейерверка, играла музыка, и всё вокруг шумело. Они с Вилбуром то бродили по площади, то прятались в зданиях кофейн и магазинов, откуда в честь праздников не выгоняли замёрзших и ничего не покупающих прохожих. И вот ещё одна истина, которую Томми в тот день понял: дети верят в Санта-Клауса, а взрослые — в детство. И нужно им иногда к этому детству хотя бы ненадолго возвращаться, прикасаться невесомо к прошедшим временам, чтобы с ума не сойти. Невозможно ведь в самом деле смириться с тем, что оно прошло, и нет даже в этом ничего постыдного. Нужно людям хотя бы одну ночь в году позволять себе обмануться; одеваться в костюмы, есть сладости, разговаривать с наряженным Санта-Клаусом и верить в чудеса. Люди, может, оттого и злые и печальные, что не позволяют себе всего этого? Хотелось донести это до Вилбура. Вдруг если бы Вилбур это понял, то и вся его злоба на мир бы пропала? Он ведь праздник-то чувствовал, но будто ничего себе в нём не позволял — так, просто осматривался. Вот только правильных слов не находилось. Томми то собирался что-то сказать, то тут же его рот закрывался, сдаваясь. Нельзя такое просто кому-то объяснить. Нужно, чтобы Вилбур сам понял. И Томми надеялся, что Вилбур поймёт, как всегда его понимал, даже если Томми ничего не говорил. До обещанного фейерверка оставалось несколько минут. Они отошли ближе к краю площади, кое-как отыскали свободную лавочку. Тут было не так много народу, но вид, судя по всему, должен был открыться хороший. Вилбур курил сигарету. Докурил почти до фильтра, а затем привычным жестом поднёс к лицу Томми. И Томми, не задумываясь, подался вперёд, обхватил её, задел губами пальцы Вилбура. Вдохнул дым поглубже, постарался сделать из дыма колечки, но ничего не получилось; было слишком ветренно. Они с Вилбуром встретились взглядом, но ничего не сказали. Оторвались только тогда, когда раздался для фейерверка характерный звук — вспышки и радостный гул толпы. Томми смотрел на яркие всполохи, завороженный. Он ничего подобного раньше не видел, и это казалось ему невообразимым чудом. Лишь когда всё закончилось, Томми понял, что только он сам взгляд на фейерверк отвёл. А Вилбур всё это время смотрел только на него, видел искры только через огромные глаза Томми, и большего ему и не нужно было. Они продолжали молчать. И так же молча, не сговариваясь, потянулись друг к другу. Вилбур — первым, Томми — следом за ним, немного торопясь. Губы у Вилбура оказываются холодными, обветренными. Но Томми на сей раз совсем не чувствует, что замерзает. Они целуются, и от одной мысли об этом он согревается. У Вилбура мягкий шероховатый язык, и он обхватывает длинными пальцами Томми лицо, а тот, не думая, обнимает его за шею, крепко-крепко, приближая их друг к другу. Когда Вилбур мягко отстраняется, это ощущается как потеря. А затем снова ближе подаётся, но только на мгновение, — которого Томми совсем мало, — чтобы укусить за нижнюю губу. — С Рождеством, Томми. — С Рождеством, Уилл.

***

В январе восемьдесят второго, если бы у Томми кто-нибудь спросил, то он бы ответил, что чувствует себя счастливым. Он ходил на работу два через два — в местный магазинчик недалеко от дома, куда ему удалось устроиться, потому что центр занятости был обязан помогать с трудоустройством сиротам. Особенно если они всё ещё были в очереди на получение жилья, а Томми в этот список продолжал входить. И совсем об этом не переживал. Зачем? Он всё равно не собирался от Вилбура съезжать. Вилбур продолжал работать на телефоне доверия. За прошедшие годы сотрудников сильно убавилось, и нередко Вилбур задерживался допоздна. Многие, со слов Вилбура, уходили, потому что больше не могли этого выносить. Там ведь по другую сторону трубки всегда человек, со своими бедствиями и тревогами, но рассказывать о них можно только ему одному, а второй ничего не может, кроме как слушать и отвечать. И многие страшную ошибку допускали, пропуская это всё через себя. И без того плохо, так ещё и на работе об этом постоянно слышать. Нередко поводом уволиться становился первый суицидальный звонок. У Вилбура тоже такие были. Он рассказывал, как говорил с каким-то парнем, отказавшимся представляться, минут десять, диалог складывался плохо, и в конце концов тот оставил его с гудками и на открытой ноте. На следующий день Вилбур без всякого страха отыграл небольшой концерт с группой, хотя все пару месяцев до того тревожился и мучился сомнениями. На фоне чужих трагедий залажать на концерте стало совсем не страшно. Наверное, именно тот день у Вилбура весь страх и отбил. И закрепил его убеждение, что мир — ужасное, прогнившее место, сожрёт и проглотит. Томми мог понять, но лишь отчасти. Он сам всё ещё продолжал верить, что в мире куда больше поводов любить его, чем презирать. Томми продолжал думать об этом, глядя на кухонные часы. Было пятнадцать минут до полуночи. Официально рабочий день у Вилбура в полночь и заканчивался, в худших случаях — около часа ночи. От офиса до дома сорок минут в самые гадкие пробки. Можно было бы лечь спать, но сегодня Томми хотелось Вилбура дождаться. Теперь ложиться спать без него, когда они стали делить одну кровать, казалось одиноким. Тем более завтра у Томми выходной, он мог себе позволить лечь спать, когда захочет. Руки сами собой потянулись к шее. Пальцы обвели багровый засос — самый большой из тех, что Вилбур в эту ночь ему подарил, — слегка надавили. Уже совсем не болело, но трепещущее ощущение осталось. Вилбур вообще крайне любил кусаться в постели, оставляя следы своего присутствия повсюду: на шее, бёдрах, животе, ключицах, предплечьях. А Томми любил эти укусы принимать. Принимать Вилбура, любить Вилбура. От этих мыслей тоска обострилась. Вот бы Вилбур скорее пришёл. Но Вилбур не пришёл ни в полночь, ни к часу ночи, ни к двум часам. Было уже три с половиной, когда Томми начал не на шутку переживать. Ещё не было такого, чтобы Вилбур приходил слишком поздно. У него ведь весь мир на Томми замыкался, как у Томми на нём, не было такого варианта, где друзья бы позвали его поздно ночью шататься по барам. Тогда где он? Томми подошёл к домашнему телефону. Руки ещё не начали трястись, но он заметил, как путается в цифрах. Набрал номер телефона доверия, два гудка показались вечностью, и с той стороны провода послышался ответ: — Здравствуйте, вы позвонили на телефон доверия. Меня зовут Джун, я вас слушаю. Он знал это имя. Джун была девушкой, с которой Вилбур пересекался, закрывая свою смену. Она работала в самую ночь и до позднего утра, сразу после Вилбура. Важным сейчас было то, что они никогда не работали одновременно, а строго по очереди, друг после друга. Надеясь, что сегодня случилось что-то исключительное, Томми всё-таки спросил: — Да, здравствуйте... Извините, я, может быть, не совсем по теме, но, — Томми запнулся. Вряд ли Джун знала о кличке коллеги. — Уильям сейчас с вами? Вилбур был единственным Уильямом на телефоне доверия, и Томми об этом знал. — Нет, он уже ушёл, — дежурно ответила Джун. — С ним что-то случилось? Джун просто делала свою работу и отвечала честно. Томми прекрасно это осознавал. И всё равно почувствовал непроизвольную злость. Ну вот почему она не знает? А кто тогда, чёрт возьми, знает? — Нет, ничего. Видимо, просто зашёл выпить после смены. Всего доброго. Наверняка она сказала что-то ещё, хотя бы попрощалась, но Томми уже не слышал. Он тут же повесил трубку. Томми казалось, словно в его голове разрослись джунгли. Многие могут уйти с работы и задержаться где-нибудь, пропустить стаканчик-другой, погнаться за какой-нибудь красоткой в метро. Многие, но не Вилбур. Сколько Томми его помнил, тот никогда ничего себе подобного не позволял. Это противоречило каждому его убеждению, а Вилбур весь состоял из убеждений. И особенно трепетно он относился к тому, чтобы никогда не заставлять Томми волноваться, знал ведь, что тот и без того нередко был нервным из-за преследующих его воспоминаний. На ум пришло то, что Вилбур ему рассказывал. О поножовщинах в городе. О высоком уровне преступности на фоне бедности, инфляции, войн, бездействия политиков. Никогда не угадаешь, у какого прохожего сегодня плохой день, Скотленд-Ярд бездействует даже тогда, когда речь идёт о серийных преступлениях. Всё пропускают сквозь пальцы, Томми, потому что если они внезапно всполошатся, то народ поймёт, как же долго они до этого бездействовали. Но ведь нас это никогда не коснётся, Вилбур? Не коснётся, Томми. Не переживай. Сердце ухает, резво дергаясь. Томми бьёт кулаком по столу, заставляя телефон подлететь в воздух и упасть обратно, издавая громкий звон. А затем бьёт ещё раз, и ещё один, просто от бессилия. Не может он у себя в черепной коробке уместить, что Вилбур может быть мёртв. Мысль подобна гадкой мухе, летающей над рукой, но так и не опускающейся, потому что ты постоянно дёргаешься. Только теперь Томми осознал, что плачет. Слёз стало так много, что взгляд помутнел. С этим осознанием и мысль оформилась окончательно: «Вилбур может быть мёртв». Он ведь действительно прав был, рассказывая, что в городе сейчас небезопасно. И даже в интернате, сколько Томми себя там помнил, в детстве им говорили, что в город одному просто нельзя. А как они подросли и стали чуть больше понимать, уже выражались прямее: «в городе убивают». Часы запищали — раз, два — и снова смолкли. Так они оповещали о наступлении каждого нового часа. Было уже четыре. За окном — непроглядная тьма, не видно даже звёзд, и собачий холод, как в декабре восьмидесятого. Забыв про шапку и шарф, Томми натянул на себя куртку. Всё в нём продолжало говорить, что нужно что-то делать, нельзя оставаться недвижимым. В отчаянии поверишь во что угодно, хоть в то, что нужно прямо сейчас выскочить на улицу и идти той дорогой, по которой Вилбур обычно ездит на работу. Ты же знаешь эту дорогу наизусть. Вдруг найдёшь его машину. Вдруг окажется, что он ещё будет жив и ему нужна твоя помощь. Вдруг. Но выйти Томми не успел. Он дёргал за застёжку, непослушными руками всё пытался застегнуться, когда совсем тихо, почти неслышимо, повернулся ключ в замке. Дверь открылась. Томми тут же кинулся к Вилбуру и скорее сжал его, чем обнял, будто у самой смерти отнимал. — Господи, господи, Вилбур, — Томми задрал голову и потянулся руками к чужому лицу, обхватил за щёки, шарил пальцами, проверяя, правда ли живой. — Я... я так испугался... Ты где был? Почему не предупредил? Я ведь... я... — Тише, Томми, тише, — Вилбур обнял его и коротко поцеловал в лохматую макушку. Голос такой же спокойный, как всегда, словно и не было сегодня ничего необычного. — Всё хорошо. Со мной всё хорошо. А Томми взгляда не мог оторвать. Даже почти не моргал, сам того не сознавая. Где-то в глубине души ещё думал, что если упустит Вилбура сейчас, то это будет навсегда, рассыплется тот прямо в его руках. Глупые слёзы всё не останавливались. Томми машинально обтёрся лицом о предплечье Вилбура. И тут же в ужасе было отпрянул, когда всмотрелся внимательнее. Но Вилбур не позволил; прижал Томми к себе, ближе и сильнее. — Томс, ну ты чего так испугался? — голос у Вилбура ласковый, на лице нежная улыбка. И только глаза, глаза хищные, безумные, радужка от зрачка неотличима. Томми бы и не заметил, если бы так часто в них не заглядывал. — Ты у меня такой трогательный, Томми. Томми вслушивался в гул своего сердца. Ещё немного, жалкое мгновение, и оно порвет грудную клетку, деревянные доски окрасит безобразное кровавое пятно, поверх которого должно быть тело. Но не было. И слёз тоже больше не было. Испуг брал своё над злостью и печалью. Выражение лица у Томми сделалось каким-то отсутствующим. — Томми, ты не бойся. Кровь не моя. Эти слова не принесли никакого успокоения. — Ты, Томми, вообще никогда и ничего не бойся. Всё будет хорошо. Вилбур продолжал повторять это, как молитву. И Вилбур уже успел убедить Томми в стольких вещах, что какая-то часть, глубоко внутри, верила ему и сейчас. Пока другая, та же самая, что говорила с тобой в декабре восьмидесятого, повторяла одно единственное слово, совсем как тогда: «Беги» Но у Томми не было никаких сил бежать. Неожиданно он обнаружил себя таким до боли уставшим. О каком побеге может идти речь? У него даже сил думать не осталось. Он обмяк в чужих руках, расслабился и сгорбился, как безвольная куколка, и упёрся лбом Вилбуру в грудь. От его пальто пахло табаком и чем-то древесным, едва уловимым, может, елью. Томми решил сосредоточиться на запахах, а не на пятнах крови. — Ты устал, Томми. Пойдём, уложим тебя в кровать. Без всякого сопротивления Томми позволил Вилбуру сначала стянуть с него куртку, а затем отвести до спальни. Ноги почти что не двигались и ощущались тяжёлым грузом. — Вилбур, — Томми схватил его за локоть, когда Вилбур уже укладывал его в постель. — Ты ведь мне всё расскажешь, да? — Томми. — Нет, даже не начинай. Просто пообещай, что расскажешь. Не могу я так, Вилбур, не могу. Не могу ничего не знать, меня это убивает. Обещай, что расскажешь. Вилбур отвёл взгляд в сторону, хотя до этого, всё время, смотрел только на Томми, ни на что больше внимания не обращая. И не нужно было даже знать его долго, жить под одной крышей, чтобы понять, что Вилбур сейчас что-то для себя решал. Томми это задело. Стало ясно, что Вилбур не собирался ему ничего объяснять. Неужели Томми за весь этот год не заслужил такого же к себе абсолютного доверия, какое у него было к Вилбуру? — Я расскажу, Томми. Ложись спать. — Нет, Вилбур. Пообещай. Пауза. Совсем недолгая. — Обещаю, Томми. Я обещаю.