Ультранасилие

На следующее утро Томми проснулся один. Провёл ладонью по той стороне кровати, где обычно спал Вилбур. Тепло. Значит, ушёл не так давно. Затем Томми добрёл до ванны, почистил зубы и умылся. И всё не мог перестать думать, до чего же это странно. Ну как можно вот так, после того как явно случилось что-то экстраординарное, спокойно делать совершенно обычные дела? Как могут люди не сходить от такого с ума? И главное: как он сам сейчас может так просто делать вид, словно ничего не произошло? «Может, поэтому люди и сходят с ума», — подумал Томми. — «Потому что больше не могут делать вид, что всё как всегда и что всё нормально» Он ополоснул холодной водой лицо. Вилбур не нашёлся ни на кухне, ни в гостинной. Томми уже подумал, что тот мог уехать, а затем открыл входную дверь и увидел Вилбура. Он сидел на небольшой лесенке на пороге дома и курил. Надев курту и шапку, Томми молчаливо сел рядом с ним. У них был маленький участок, на котором ничего не росло, окружённый забором. Томми смотрел на землю, укрытую начинающим таять снегом, и решил, что было бы неплохо тут что-нибудь посадить. Так, хотя бы ради красоты. Или хотя бы лавочку поставить. Потому что смотреть на несколько метров грязи вгоняло в страшную тоску. — Тебе не холодно, Томми? Вилбур посмотрел на него, а затем тут же упёрся взглядом вперёд. Говорил он как всегда — спокойно и ровно. Тоже делал вид, что ничего не произошло. — Мы ж в Лондоне, — ответил Томми, так же совершенно как обычно. — Тут никогда зима слишком холодной не бывает, а лето — слишком жарким. Всё какое-то... непонятное. — Твоя правда. Холодно действительно не было. Зима в Лондоне была непостоянной, снег тут никогда не лежал дольше нескольких суток. Обязательно наступали солнечные дни, как сейчас. Томми был этому даже рад. Не любил он холодных дней. Оливер умер в холодный день. — Томс. Томми вздрогнул и оглянулся на Вилбура. — Чего? — Ничего, — Вилбур пожал плечами. — Просто по глазам увидел, что ты о чём-то плохом думаешь, вот и всё. Решил тебя от этого оторвать. — Ну спасибо. Не очень искренне, но Томми и не пытался. Он всё ещё думал о вчерашнем и всё ещё — хотя бы какая-то часть его — был обижен на то, что Вилбур не предупредил его, а потом ничего не захотел рассказывать. Вилбур докурил сигарету. Тут же начал вторую. Томми уже хотел его одёрнуть, как тот, наконец-то, начал говорить: — Мне вчера Шлатт позвонил. — Ого... Лично тебе или?.. — Да нет, конечно, — усмехнулся Вилбур. — Позвонил бы он мне после всех наших перепалок. На телефон доверия он позвонил, пьяный. Вилбур замолчал. Посмотрел на Томми, молчаливо спрашивая, действительно ли он хочет услышать то, что было дальше. И, может, это было бы правильно, лучше для Томми, если бы он остался в неведении. Но такой уж у Томми был характер — если он чего-то хотел, то больше не думал о том, что это может его погубить. Любопытство, говорят, кошку сгубило, но Томми эта история ничему не научила. Томми кивнул. Услышал, как Вилбур вздохнул, явно тоже думая о том, что лучше бы Томми ничего не знал. Но Вилбур пообещал, а обещание между ними были законами, которые ни при каких условиях нельзя было нарушать. — Это было где-то за час до полуночи. Я представился, но он меня не узнал, слишком пьяным был. Мы начали разговаривать, но говорил в основном он. А говорил он вообще обо всём, кажется, он даже не думал, чтобы хоть что-то оставить при себе. В тот вечер он первым делом рассказал о своём младшем брате, — Вилбур снова сделал паузу. Но в этот раз для себя, а не для Томми. — Сказал, что тот от него сбежал. Записку оставил и вещи забрал. Куда — не сообщил, зато рассказал много чего другого. Например, что Шлатт его довёл. Что тот не просто терпеть его не может, а всей душой ненавидит. Судя по словам Шлатта, там этой ненависти море. Но это неудивительно. Шлатт не просто алкаш алкашом, но и злой сам по себе, даже без алкоголя. Меня скорее поразило, что малой так долго держался. Но там не только в этом дело было. Томми постарался себе это представить. Каково это — жить с тем, кого ты так ненавидишь, что готов сбежать? Конечно, в интернате сам Томми почти ни с кем не ладил, с кем-то мог и поссориться, и подраться, но ненависть — это же такое сильное слово. Да, они друг другу не нравились, но иной раз могли и пошутить о чём-то, объединиться где-то. Про Вилбура даже думать так казалось преступлением. Томми уже знал, что никогда от него не сбежит. Не любил даже у себя в голове говорить что-то в духе сопливого: «люблю». Но ведь так на самом деле и было. Любил он Вилбура — и всё. Не могло быть больше в его жизни такого сценария, чтобы там его не было. — А в чём же тогда было дело, Вилбур? Стало понятно, что дальше рассказывать стало больно даже Вилбуру. — Пацан написал, что ему из-за Шлатта аж умереть хотелось. И что он однажды попытался наложить на себя руки, но ничего не получилось. Видимо, попробовать ещё раз не решился, потому и сбежал. Но то не озвучивалось — я сам додумал. А Шлатта это задело. Одно дело — ненависть, хотя и из-за этого, как ни странно, ему было больно. А другое, что вот так — умереть хочется. «Даже не убить меня хотел, понимаешь, да?» — цитируя слова Шлатта. — «Сам убиться хотел». Слава Богу, конечно, что не убился. А что сбежал — вообще хорошо. Надеюсь, ему сейчас лучше. Вилбур задумчиво посмотрел вдаль, словно где-то там, вот прямо сейчас, и увидит того пацана. Томми и сам понадеялся, что, кем бы этот неизвестный смельчак ни был, у него всё хорошо. И как-то особенно приятно было от того, что пожелание Вилбура тоже абсолютно искреннее. Вилбур всё-таки хороший человек. Томми в этом окончательно убедился. — В общем, Шлатт совсем размяк, пока рассказывал. Даже плакать начал, представляешь? Я до этого дня никогда его плачущим не видел. Ну, я и не увидел — услышал. Побег брата его разбил. Он всё распинался, как любил его, и что, мол, поэтому никуда его и не отпускал — слишком любил, хотел рядом с собой держать, чтоб никто не обижал. Потом вообще разошёлся. Сидел и рассуждал, что, вот, ходит там где-то по Лондону его, цитирую, «дурак», а он же маленький совсем, жизни не видавший, наивный, сожрут его там в этом городе. А потом снова завёл шарманку о том, как любил его, а тот, оказывается, умереть из-за Шлатта хотел. У Томми от этого рассказа аж дрожь по телу прошла. Это ведь так страшно — годами жить с кем-то, из-за кого только умереть и хочется. Как всё-таки хорошо, что у него есть Вилбур. С Вилбуром-то плохо не бывает, да, Томми? — Шлатт сказал, что думал, что только брат его и любил. Сказал, что, вот, мол, он же сам не дурак, знает, что людям совсем не нравится и что они его терпеть не могут. Начал какие-то бредни нести, что пытался что-то с этим делать, но, по его словам,, люди — все суки и выродки, к которым ты, якобы, с добром пытаешься, а они не понимают. Что так и так, Шлатт сам к ним всегда пытался навстречу идти, а они ему всякое зло делали. И что вот брат был как свет в тёмном царстве, что вот для него Шлатт в какой-то момент и стал всё делать, учиться ради него, работать, деньги зарабатывать. Ну да, пил, а как не пить, если единственное, что тебя от одиночества спасает, — один только брат? А тот, оказывается, его все эти годы ненавидел и убить себя пытался. По улицам завыл ветер. Холодало, но ни Томми, ни Вилбур даже не подумали о том, чтобы зайти домой. Ничего, скоро снова потеплеет. Да и во дворе у них ни о чём говорить было не страшно; все дома вокруг давно пустовали, а бывших жильцов выгнали за неуплату долгов. Вилбур затушил уже вторую сигарету. И тут же потянулся за третьей. — Я ещё помню, как тогда бутылка какая-то разбилась. Но Шлатта это ничуть не смутило, он попросил подождать его и откупорил следующую, — продолжил Вилбур. — Когда пришёл, я мог слышать, как он сделал пару глотков. А затем как-то задумчиво, а не истеря, сказал: «мне от этого всего сейчас самому так умереть охота. Может, правда, убить себя?». Конечно, у него это не так складно прозвучало, он уже совсем в говно был. Но спокойно, тихо, и сама по себе мысль — вот это всё было. А я, услышав это, сначала сам задумался. А потом... ну, скажем, у меня в голове что-то щёлкнуло. О нет. Томми очень не понравилось то, как именно это прозвучало. Весело так, хитро. Теперь стало очевидным, что Вилбур рассказывал не историю одной трагедии, а своего успеха. Для него это было не ужасом, как для Томми, а чем-то даже радостным. Вот теперь Томми захотелось прервать его и уйти. Но он не успел этого сделать. Вилбур продолжил, а он уже не мог перестать слушать. — Я сказал ему, а почему бы ему и правда не убить себя? В офисе ещё никого не было, и меня никто не слышал. Внезапно я осознал, что могу говорить всё что угодно. Шлатт мне сначала ничего не ответил, поэтому я продолжил. Сказал, что ведь это правда — люди действительно никогда не поймут, даже если Шлатт постарается быть к ним добрым. Это, конечно, я немного слукавил. Я ведь тоже людей не очень люблю, но совсем не так, как Шлатт. Мне просто нужно было сделать так, чтобы он был уверен, что теперь среди людей его ничего не ждёт. После того, как брат сбежал, он остался совсем один — это я тоже ему сказал. Он снова начал плакать, говоря что-то в духе: «да, да, я так одинок, что же мне теперь делать?» и бла-бла-бла. Я продолжил давить. Говорил, что он сам виноват, что он довёл братишку, а что было бы, если бы тот взаправду убился, а не просто сбежал? Что, мол, Шлатт его совсем задушил, что это навсегда на его душе. И ведь это была чистая правда, Томми, от этих слов я не отказываюсь! А потом я совсем разошёлся. Сказал, что Шлатт — ужасный человек. И что всем, и ему, и людям, и даже его сбежавшему младшему брату будет лучше, если он умрёт сегодня. И что он наверняка братишку своего порадует, если тот узнает, что Шлатт наконец-то умер. Ему ведь даже дом перейдёт, не придётся по Лондону чёрт-те где шарахаться. Вилбур снова ненадолго смолк, как часто делают хорошие рассказчики, чтобы сохранить ненадолго интригу. И всё это время с его лица не сползала безумная, даже какая-то маниакальная улыбка. — Шлатт так долго молчал, что я уже испугался, что переборщил. А затем, Томми, ты только представь! Он сказал, что я прав. Я от него такого никогда не слышал. Чтоб он не то что меня правым назвал, а кого-то в принципе! Дело, конечно, было в алкоголе и недавно пережитом потрясении, но всё-таки! Я понял, что это мой единственный шанс. Я объяснил по пунктам, что ему делать. Заботливо спрашивал, где верёвка, есть ли место надёжное. На всякий случай попросил у него адрес и оставить ключи под ковриком на пороге, мол, чтоб потом брат зайти-то мог. И он ведь, дебил такой, поверил. Даже вопросов не стал задавать. И трубку бросил только тогда, когда всё было готово. Тут Вилбур поник. Томми уж подумал, а могли ли всё обойтись, раз он внезапно сделался таким печальным? Было бы здорово, если бы обошлось. А затем вспомнил про кровь. Ни черта не обошлось. И, возможно, закончилось даже хуже, чем Томми мог предположить. — Только вот Шлатт был идиотом, каких ещё поискать. Как он трубку бросил — я сразу понял, что к нему ехать надо, проверять. Он же всегда был криворуким. И я оказался прав. Я приехал, нашёл ключи, зашёл, а он там в прихожей лежал. Даже убить себя не смог. Завязал хреновую петлю, и она развязалась, а он сам вниз упал и головой треснулся. Крови почти не было, но этого хватило, чтобы он вырубился. Я понял, что оставлять его там нельзя; ещё, не дай Бог, очнётся, поймёт что к чему и заяву на меня напишет. Нет, нельзя мне пока в тюрьму. А Шлатт уже наработал себе на ад за то, что младшего брата терроризировал, не говоря про все остальные грехи. Я кое-как втащил его в машину и поехал. Томми стало совсем гадко. Он ведь часто — но не всегда, к сожалению — мог предсказать мысли Вилбура. И никогда он так о том не жалел, как здесь и сейчас. — Вилбур. Говорить было тяжело. Томми сам не заметил, как совсем перестал смотреть на Вилбура. И какими при этом круглыми и напуганными сделались его глаза. — Что, Томми? — Только не говори мне, что... что... Ты же не повёз его... — Да, Томми, — Вилбур совершенно не собирался ему врать. Томми хотел правды — Вилбур теперь был обязан ему всё рассказать. — Я повёз его к оврагу, который ты мне показал. На это Томми ничего не ответил. Он сам не знал, почему это место теперь для него табуировано. Ему казался неправильным один факт того, что после всего случившегося этот проклятый овраг всё ещё был, существовал где-то там. Но для Томми было проще думать, что ничего в его жизни ничего не может снова этого оврага коснуться, словно он теперь существует за невидимой стеной. Говорят, что убийцы любят навещать либо могилы своих жертв, либо места, где всё произошло. Но Томми не был убийцей. И сколько бы мысли ни мучали, но он никогда — хотя бы себе — не признается в обратном. Поэтому и бегал от оврага, как от огня. И было бы так хорошо, если бы и Вилбур тоже. — Сначала я даже не думал, Томми, что повезу его туда. А затем сел в машину, и он дрых на заднем сидении, и мысль... Она сама пришла ко мне в голову. Это ведь было гениально, Томми. И так просто. Я так тебе благодарен, Томми. Вилбур потрепал его по голове. Так нежно, с такой улыбкой, будто хвалил за чудесный подарок. Томми от этого стало дурно. Ещё хуже стало, когда он понял, что Вилбур ждёт от него ответа. — Да не за что, вроде... — Есть за что, Томми. Это всё благодаря тебе. Ты не представляешь, как я потом ждал с тобой встречи. Жаль, конечно, что она вышла не совсем такой, как я фантазировал, но всё-таки. «Это всё благодаря тебе» Мыслей стало так много, что слушать дальше стало совсем тягостно. Томми ощущал себя якорем, который неумолимо идёт ко дну. А его всё тянут и тянут, заставляют возвращаться обратно. Вилбур на сей раз не стал дожидаться его ответа. — Шлатт очнулся, пока мы шли. Но всё ещё был слишком пьян, чтобы сопротивляться или понять, что происходит. Он снова начал что-то болтать о брате своём, опять разрыдался. Я его успокаивал, чтоб он не думал лишний раз дёргаться, сказал что-то типа: «ничего, ничего, скоро всё кончится». А когда мы пришли — просто кинул его вниз. Смотрел, как он падает. Наверное, он даже в последние секунды не понимал, что вот-вот умрёт. Потом я спустился вниз, чтоб проверить, а то мало ли. Ублюдок оказался живучим, у него всё ещё бился пульс, но сознание он, очевидно, уже потерял. Я как раз пока до реки его тащил в крови и измазался. После этого дело было уже за стихией — я скинул его в воду и смотрел, как он уплывает. Не знаю точно, куда его унесёт течение, но уже точно не в мою сторону. Ещё и снег начал таять, а значит, никаких следов. Сам Бог велел, чтоб было так. — Но ведь Бог, — Томми сам не мог понять, зачем заговорил, ещё и так резко, стоило Вилбуру только закончить. Просто почувствовал, что так надо, — он ведь добр. Как он может позволить кому-то... вот так умереть? Вилбур усмехнулся. — Томми, ты у меня, в самом деле, такой трогательный. Это всё сказки, что Бог добр. Ты Библию почитай. Бог убивает постоянно и жестоко, даже совсем невинных. Но я так делать никогда не буду, Томми, я тебе обещаю. Шлатт ведь был плохим человеком, да? Томми решительно не хотелось отвечать на этот вопрос. Это ведь не его совсем дело — кто плохой, а кто хороший. Не говоря уже о том, что ему даже стало Шлатта жаль. Всё ещё ничего не могло погубить его убеждённость, что во всех есть что-то хорошее. Шлатт ведь правда чувствовал себя ужасно, что так довёл брата. Так может, даже у Шлатта тогда был шанс стать хорошим, всё осознать и, может быть, — кто знает — с братом помириться? Но теперь шанса не было и уже никогда не будет. Осталась одна лишь истина: Шлатт мёртв. И Вилбур его убил. Нет, нет, не убил. Шлатт ведь сам хотел умереть, да? Он ведь всё равно бы умер, да? Все однажды умирают. — Томми. А Вилбур ведь хорошее дело хотел сделать? — Томми. Даже если Бог убивает и если он — со слов Вилбура — сделал всё так, чтобы у Вилбура всё получилось, то значит, что так и было нужно? — Томми. Бог ведь даже позволил убить Джона Леннона в восьмидесятом. А затем позволил умереть Оливеру. И так было нужно? — Томми, посмотри на меня. Из-за слёз смотреть хоть куда-нибудь было трудно. Вилбур привычным жестом обхватил лицо Томми в руках. Большим пальцем смахнул слёзы. А затем прижал Томми к своей груди, нежно обнимая. — Томми, ответь мне, был ли Шлатт плохим человеком? — Да, Уилл... Шлатт был плохим человеком. — Томми, Шлатт портил жизнь и доводил до самоубийства хороших людей. Таких, каким наверняка является его младший брат. А ты представь себе, что было бы, если бы Шлатт остался в живых. Вдруг он бы нашёл своего брата, вернул его, снова посадил под замок. А тот всё-таки не выдержал бы и в следующий раз уже точно погубил бы себя от горя. Скажи, Томми, это ведь было бы плохо? Томми очень отчётливо представил себе эту картину, только вместо неизвестного брата — он сам. В петле, с покрасневшей шеей. Умерший совершенно несчастным. — Да, Уилл. Это было бы плохо. — Ну вот, Томми. Поэтому и хорошо, что Шлатта больше нет. Кто знает, скольких людей я... нет, ты тоже, потому что ты овраг мне показал. Скольких людей мы с тобой спасли, потому что Шлатта больше нет. Это к лучшему, мой дорогой Томми. Это к лучшему, поверь мне. У Томми не осталось никаких сил на отрицание. Он хотел попросить, чтобы Вилбур его к этому не приписывал, но понимал, что это закончится провалом. Были вещи, которых Вилбур желал, и его воля неизменно побеждала волю других. Так наверняка было бы и сейчас. Вилбур просто хотел, чтобы Томми был частью этого, — вот и вся правда. А через несколько минут, всё ещё плача Вилбуру в грудь, Томми осознал, что действительно был частью этого. Что бы Вилбур ни сделал — Томми всегда будет соучастником. Потому что он показал Вилбуру этот овраг. Потому что из-за него, Томми, Вилбур в первый раз столкнулся со смертью. Потому что никого, кроме Томми, у Вилбура нет вовсе. «Это всё благодаря тебе» Видимо, и правда так.

***

Томми бы хотел сказать, что больше никогда ничего подобного не повторялось. Что Шлатт был единственной такой гадиной, на которую Вилбур обозлился настолько, что стал готов на всё что угодно, лишь бы тот больше людям жизнь не отравлял. Но это было бы ложью, дружок. И все это прекрасно знали. Хоть какой-то урок Томми из этого вынес. Он просто больше Вилбура ни о чём не спрашивал. Ещё в первые раза два, когда тот задерживался после работы, в Томми ещё была тревога, что Вилбур не приходит потому, что машина заглохла или какой-то сумасшедший выскочил на него с ножом. Но Вилбур, конечно же, всегда возвращался, смотрел с хитрым прищуром. На его доске для дартса убавлялись фотографии. И Томми уже прекрасно понимал, что Вилбур делал. Со временем учишься переставать жалеть мертвецов. Их сердце больше не сжимается, а лёгкие не раскрываются от вдоха. Вместо них Томми выучился жалеть живых. Он сам не обратил внимания на то, как стал сострадательнее к беднякам на улицам, к калекам и иногда к тем, к кому — Томми знал — Вилбур однажды придёт. А когда те умирали, то переставал жалеть и их. Просто надеялся, что их, как и Оливера, в небесной жизни ждёт что-то хорошее. И что там они смогут стать достойными людьми, которым Вилбур бы никогда не подумал причинить вреда. Ещё он надеялся, что они найдут в себе силы Вилбура простить. Что поймут, что он ничего плохого не хотел — только лучшего. Томми ведь искренне в это верил. В памяти начинали образовываться провалы. Теперь Томми даже с трудом мог вспомнить, как выглядел Оливер. Он совсем забыл и то, что они с Оливером напоследок успели забавно — ну, было бы забавно, если бы не концовка — станцевать. Томми всё ещё иной раз о нём думал, но в голове была другая картина — как он одним плавным движением скидывает Оливера вниз. Прямо как делает Вилбур. Впрочем, случилось и что-то, что Томми уже никогда не мог забыть. Это было в восемьдесят третьем. К тому времени Томми уже совершенно не считал, сколько у Вилбура трупов за душой. Так спокойнее спалось. Они лежали в постели. За окном было начало весны. Томми тогда подумал, что хочет Вилбура поцеловать. Он так и поступил: придвинулся, запустил руки в чужие волосы и поцеловал. Почти что невесомо. Вилбур, возможно, едва ли почувствовал это прикосновение. — Ты сегодня слишком нежный, Томми. Что-то случилось? Вилбур улыбался и глядел на Томми игривым взглядом. Томми не мог не улыбнуться в ответ. — Да, Вилбур, случилось. — И-и-и что же? — Да так. Просто понял, что ты придурок, вот и всё. У Вилбура глаза так забавно округлились, как бы говоря: «ах так?». Он тут же стукнул Томми кулаком по предплечью, совсем легонько. — Томми, если из нас двоих я придурок, ты-то вообще тогда кто? — А я, — довольно ответил Томми, — самый умный на свете, разумеется. — Ага. И самый скромный тоже. — Да-да, всё про меня. Они дурачились так почти до ночи. Если они начали, то остановиться им потом было тяжело. Но именно в эти часы, смеясь и шутя, Томми чувствовал себя счастливым. Он теперь не мог счастливым быть постоянно как раньше — много тревожился, — но счастье его находило здесь, в постели или на кухне, или ещё где-нибудь, когда они с Вилбуром вели себя так, словно никто из них не делает ничего особенного. Так, самые обыкновенные влюблённые — вот и всё. Уже к полуночи, когда Томми медленно поднимался с кровати и хотел пойти в душ, Вилбур обхватил его за спину и притянул к себе. Томми дёрнулся и упрямо постарался всё равно встать, но Вилбур ему не позволил. — Ну куда ты, Томми? Останься. Томми ещё мог чувствовать, как у него по бёдрам стекает сперма. Чувствовал липкость на животе и как ещё болели укусы по всему телу; Вилбур оставлял их везде, куда только мог дотянуться. — Уилл, пусти, мне правда нужно в душ. — Не нужно. Вот так вот просто. «Не нужно» — и всё тут. Хватка на талии ничуть не ослабла. Томми предпочёл списать это на то, что сам Вилбур называл «посторгазменным отупением». Для Томми вообще продолжало оставаться загадкой, что у Вилбура после оргазма оставались хоть какое-то силы на нежности. У самого Томми, как у большинства людей, после оргазма появлялось иррациональное желание отстраниться и побыть наедине с собой. Таков уж человек, тут ничего не попишешь. Вилбур ведь уже знал, что Томми не со зла. — Томми. — Чего тебе? — Ты же знаешь, что я тебя очень люблю, да? Конечно же, Томми знал. Как этого можно было не знать? И всё равно слышать это казалось чужеродным и странным. Они ведь так редко это друг другу говорили. Были действия, была забота, были шутки, но простое «люблю» у них было как-то не принято. Томми каждый раз заново для себя открывал, насколько же ему на самом деле дорого это слышать. — Да, Уилл. Я знаю. Лица Вилбура было увидеть невозможно, Томми всё ещё был к нему спиной. Но этого и не нужно было, чтобы понять, что тот от этих слов совсем разомлел. — Мне нравится, Томми, что ты называешь меня то «Уилл», то «Вилбур». Это даже мило. — А ты зовёшь меня либо «Томми», либо «Томс». И ничего. Вилбур уложил голову Томми на затылок. Теперь сбежать в душ стало ещё затруднительнее, но Томми уже и не собирался пытаться. Они какое-то время так и лежали, больше ничего не говоря, разве что Вилбур тихонько напевал себе под нос, и Томми ловил каждый звук. Ему нравилось, когда Вилбур пел. Томми неоднократно жалел, что Вилбур совсем забросил мечты о группе. — Томми, ещё не спишь? — Не сплю. — Хорошо. Я просто очень сильно хотел тебя поблагодарить, Томми. — За что? — Да за всё. За то, что ты просто есть. Что ты всё ещё со мной несмотря ни на что. Что любишь меня в ответ, что ждёшь всегда. Ты ведь сам наверняка живёшь и не подозреваешь, какие чудеса делаешь. Я бы не знал сейчас, Томми, что делать, если бы тебя не было. Всё, что у меня в жизни есть, у меня благодаря тебе. Лицо у Томми светлеет. Ему бы быть солнечным Господом, озаряющим народ светом по утрам и благословляющим на веру в идеалы. Но он был просто мальчишкой и на века им останется. Неважно, сколько ему будет лет, — дело в том, что цвело в его душе. А там, что бы ни происходило, словно цвели подсолнухи круглый год. Томми сам не замечает, как к Вилбуру ближе жмётся. И у Томми, может, со словами всё не так выразительно, но он всё равно говорит: — И у меня, Вилбур, всё тоже благодаря тебе. Я ведь даже не знал, что после интерната делать буду. А тут ты. И я теперь себя совсем потерянным не чувствую. Вот бы так вечно было. Это была абсолютная искренность. Томми иначе не умел. Вилбур помолчал какое-то время, словно каждое слово чужое на лету ловил. Скажешь сейчас что-то слишком резко — и слова обязательно разлетятся, как птицы, уже не словишь. Окутавшись ими сполна, как одеялом, Вилбур продолжил: — Я ведь знаю, Томми, что тебе совсем не нравится то, что я делаю. Это для Томми всю магию и развеяло. Сразу ведь стало понятно, что именно Вилбур имеет в виду. Стало холодно. Но не слишком, чтобы снова попытаться уйти. Ему правда не нравилось об этом говорить, и они долгий год прекрасно справлялись с тем, чтобы это не обсуждать. Так с чего бы вдруг? Томми ничего не ответил. — Но я ведь для тебя, Томми, это и делаю. Для мира тоже, в своём роде, но в первую очередь для тебя. Ты ведь сам наверняка понимаешь, что мы живём не в добром мире. Столько людей на улице злых, которым если поддаться, то загрызут обязательно. Не было бы тебя — я бы никогда ни на что не решился. Но теперь ты со мной, и я как никогда знаю, что именно могу потерять. Я так боюсь, что кто-то сделает тебе больно, Томми. Я ведь жить не смогу, если кто-то из этих нелюдей тебе что-то сделает. А их ведь так много, Томми. Но это ничего, ничего. Даже если маленькими шажками от них избавляться, это ведь уже что-то, да? Да, точно так. Ты поэтому никогда и ничего не бойся, Томми. Я всегда любить тебя буду. И заботиться всегда буду. Нет ничего драгоценнее тебя. И тут Томми осознал то, что так долго не мог понять. Вилбур ведь на самом деле на мир был не обозлён. Вилбур мира боялся. И уже из страха того — животного такого — вся его злость и ненависть прорастала. Вилбур вдруг показался Томми маленьким и несчастным. Совсем как ребёнок. Ну как на такого можно злиться? Как можно такое создание — почти что крохотное — назвать таким страшным словом, как убийца? Невозможно это, вот и всё. Точно не для Томми. Он положил свои руки поверх рук Вилбура — там, где тот всё ещё продолжал держать его за талию. Всё, что между Томми и Вилбуром было, было любовью безукоризненной. Она сотрясала мир вокруг, как ураган, а они вдвоём — в самом центре. Нельзя ничего противопоставить, если два человека любят друг друга абсолютно, смиряются с любыми изъянами и неровностями. Нет, не так. Это было даже больше чем любовь. Больше чем любовь, дружба, братство и любые другие слова, которые человечество смогло бы придумать. Но, чем бы оно на самом деле ни было, оно оставалось безукоризненным. Оба они могли делать плохие вещи, но всегда, из раза в раз, не из эгоистичного «мне», а жертвенного «ему». — Я люблю тебя, Уилл. Томми не мог найтись со словами, чтобы описать то, о чём думал. Но это и не нужно было, Вилбур ведь всегда его без всяких слов понимал. И нотацией тоже никаких читать не хотелось. Хотелось только чувствовать чужое тепло. Слышать голос. Знать, что Вилбур рядом, живой, и что им ещё так много лет уготовано. Иначе ведь и быть не может, верно?

***

Даже опытные канатоходцы иной раз срываются и падают. Укротители львов получают увечья от животных, которых считали полностью укрощенными. Сколько бы раз фокусник ни показывал один и тот же трюк, но однажды неизменно наступает день, когда получается полная лажа. В общем-то, есть правило: из любого правила бывает исключение. У Томми и Вилбура тоже было правило, согласно которому всё плохое происходит где-то там, за пределами их дома. За стеной может твориться всё что угодно. Но здесь, дома, плохого не бывает. И это плохое на них влияния не имеет. Они ведь счастливы. Но плохое случилось. Это было восьмого декабря восемьдесят чётвертого. Но Томми ещё об этом не знал. Вспоминая об этом снова и снова — то, как же в тот день всё неумолимо начало меняться и лететь в пропасть, — Томми не переставал задаваться вопросом, почему же он не понял сразу? Жизнь и так была нелёгкой штукой, но с того дня она начала становиться невыносимой. И позже Томми не мог перестать себя в этом винить. Впрочем, начиналось всё не так мрачно. Это был рабочий день. Уже вечерело, и Томми устал сильнее, чем рассчитывал. Клиентов в тот день было много, и он был уверен, что если ему ещё хоть раз придётся укладывать гору покупок в пакет, то он начнёт кричать. К счастью, никто не заходил уже минут десять, так что Томми позволил себе сложить руки на кассе и прилечь. Вскоре он услышал неуверенный голос: — Эм, извините? Нехотя — очень нехотя — Томми поднял голову. Парень был примерно одного с Томми возраста, горбился и выглядел растерянным. — Здравствуйте, сэр, — автоматизированно ответил Томми. По крайней мере, он не видел горы покупок, уже хорошо. — О, да, здравствуйте! — незнакомец прочистил горло. — Вы можете позвать менеджера, пожалуйста? О нет. Если приходилось звать менеджера, то это всегда значило, что случится что-то плохое. Наблюдать за скандалящими клиентами, конечно, иногда было весело. Но сегодня Томми совсем не хотел шуму. — Да, конечно. Могу я узнать, что у вас случилось? — Спасибо! Да, эм, ничего такого, я просто хочу узнать, можно ли устроиться сюда на работу. За этим же к менеджеру обращаться, да? Или к кому?.. Простите, я в этом совсем ничего не понимаю. И вот с этого момента Томми начал смотреть на него с энтузиазмом. Из этого просто не могло выйти ничего плохого, решил Томми. Если у них будет больше работников, то ему не придётся выслушивать столько криков в большой поток. Тем более, у него появится знакомый ровесник, с которым — Томми на это надеялся — можно будет скоротать время в перерыв. Болтать с сотрудниками, которые ему в родители годятся, было не очень занимательно. Совсем скоро Томми узнал, что этого парня звали Тоби. Но Томми тут же взял в привычку звать его «Таббо». И Таббо был милым и забавным малым, который начинал нравиться Томми всё больше и больше с каждой секундой. В итоге они взаправду много общались в перерывах и вместе жаловались на особенно надоедливых клиентов. Они даже в тот же год обменялись подарками на Рождество, и это был первый человек, помимо Вилбура, кто дарил ему подарки. Томми осознал это быстро — у него появился друг. Вилбур занимал почти всё его пространство в последние годы, и Томми даже забыл, каково это — общаться с кем-то ещё. И Вилбур ведь тоже был рад, что у Томми появилась компания. Восемьдесят четвёртый был хорошим годом. И Томми скучал по нему ещё много лет после.