Сань Лан
19 февраля 2024 г., 13:09
Дни выцветают в неделю. Недели чернеют в месяц. А там… Сколько же зим проходит мимо?
Кажется, нет смысла спрашивать, когда близится очередная зима. Но даже сейчас случайные маленькие создания, зашедшие в лес, не упускают возможность порезвиться в уходящем тепле. Вон, носятся по берегу ручья, пускают камешки по глади и поднимают столпы холодных брызг.
— Погодите, — игра детей прерывается. — Видите? Там что-то в кустах.
Кусты в воде голые и острые — неудивительно, что к веткам что-то прицепилось. Наверняка принесло течением.
И сначала, издалека, это мерещится лишь белым клочком ткани. Но стоит детям подойти ближе и откинуть мешающую листву, как это «белое» оказывается…
— Создание!
Какой-то хорек безжизненно колыхается в воде.
Родители маленьких созданий быстро сбегают на крики. И так же быстро вынимают из ручья на берег тело неизвестного юноши.
Хорек холодный, бледный и весь в гематомах, словно гибнул в воде не первый день. Ужасная случайность — хочется сказать. Однако, видя, как его талия своеобразно затянута лентой с петлей на конце… все слова мгновенно исчезают.
Остается только благодарность, что Небеса не допустили страшную ошибку. Ведь все, если подумать, решаемо. С чужой помощью или собственными усилиями. Вот поэтому юноша живо отхаркивает воду, наконец-то вдыхая воздух.
Да, в петле отсутствует камень, а в глазах бедного создания — желание проживать такую жизнь. Но он не говорит «зачем» и «почему». Ему будто… все это знакомо?
Очередное ничего не получилось.
— Спасибо, — шепчет хорек созданиям. — Спасибо, что спасли меня.
Но разве радость от спасения может быть такой — с отсутствующей, хладнокровной улыбкой?
Кажется, сама «удача» наказывает Се Ляню встретить новый год.
***
Осень вызывает у Се Ляня отвращение: деревья осыпаются, и листва под ногами уже отдает гнилью. Или это он сам с головы до ног пронизан гнилью? Даже если так, он ее не смывает. Терпит и идет — бесцельно, но желательно куда-нибудь вперед, подальше, чтобы истоптать ноги и свалиться где-нибудь в бессилии. Просто время так идет быстрее. Спустя дни Се Лянь куда-то приходит — у него нет желания осознать свой новый пункт путешествия. Кажется, опять деревня. И, кажется, здесь можно найти что-нибудь из печи, а не сырое-лесное. Он делает все, чтобы поскорее унять боль в пустом животе. Место для отдыха тоже находит — четыре стены необычного храма. Разобрать какому божеству-созданию он принадлежит невозможно: здесь ни статуи благородного зверя, ни алтаря, только странные таблички и украшения в красной чаше. Ржавое, начищенное, серебряное — от колец до массивных головных уборов. Подальше от этих подношений, на полу, устраивается сначала юноша, а после маленький белый хорек. И с шерстью он хоть немного вспоминает, каково чувствовать тепло. На следующее утро Се Лянь осознает, что горная деревушка, в которую он забрел, прячется в тумане по притокам реки. И дома здесь интересные: возвышающиеся на деревянных балках, они оседают друг на друга, отчего вблизи создается ощущение, будто секунда — и рухнут одной смертоносной стеной. Создания, встречающиеся на пути, тоже привлекают взгляд. Когда Се Лянь устраивается на краю помоста, чтобы отмыть от грязи лицо и руки, на него косится… вроде бы, такой же хорек. В узорчатых одеждах, с необычной конструкцией на голове и серебряным обручем на шее. Оказывается, в этой деревне практически каждый звенит дивными серебряными подвесками. И Се Лянь, сам не зная почему, решает здесь остановиться. Он занимается храмом: смывает пыль, чинит дверной проем, приносит фрукты. И не для себя. Скорее в знак благодарности божеству, что тот любезно предоставил место. Или же для других — кто так же потеряет дом и пустится в одинокие скитания. А что Се Ляню… ему больше не нужна еда, вода. Ему нужна ночь, чтобы снова решиться. И Небеса видят, что он продолжает остерегаться боли от режущих предметов.***
Ночь наступает моросью, и с улицы вдруг доносится стук колес, будто приближается обоз. Се Лянь в таком положении и ждет, пока все стихнет, — стоя на возвышенности с белой петлей в руках. Деревянный выступ крепкий, он проверил. А эта лента, вечная спутница, никогда не порвется, даже если очень сильно захотеть. — Прости, хозяин храма, — шепчет хорек. — Искуплю вину беспамятным призраком. Каждый раз, когда Се Лянь решается, его поджидает что-то новое. Изредка мерещится треск, такой, если бы на ленте покачивались тела. Иногда даже вспыхивает фантомная боль как от колотых ран. У реки же он слышал невыносимый детский плач. А что будет сейчас… Се Лянь не знает. Но он надеется, всегда надеется, что именно сегодня больше ничего не почувствует. Белая петля, сквозь которую он смотрит, почти говорит ему- — Кто в доме?! немного подожди. Кто-то безудержно колотится в двери храма; и судя по голосам, на той стороне немало собравшихся. — Фонарь горит у вас! Открывайте! Се Лянь секундой смотрит вверх, нашептывая молитву. И шагает вперед. Но не в петлю, как того хотелось. А вместе с ней, намотав ее на руку, чтобы нетерпеливым двери открыть. — Хвала Небесам, — перед лицом возникает создание, здоровенное, с рогами, в военной форме. Се Лянь признает в нем быка. — Добрый друг, впусти нас внутрь! Нечисть в ночь совсем распоясалась! Нечисть?.. И правда, что только не предстает в темноте. Сначала Се Лянь разглядывает табун голубых огоньков — души ушедших созданий. И только после — прибывший к храму обоз, но, внезапно, не с товарами, а со связанными по рукам хищниками. Крайне раздраженными хищниками, с которыми не может управиться даже тройка быков-охранников… — Проходите быстрее, — заключенных буквально закидывают в храм, пока сам Се Лянь выбегает в дождь. — Я найду чем подпереть двери. Призрачные огни беспокойны, от их неясного вопля закладывает уши. Неудивительно, что у заключенных созданий всполошились нервы. А у одного, судя по рычанию, так особенно. Быки выводят из телеги его, последнего хищника, и тот мгновенно пронзает шум… чем-то. Таким чистым, тонким. Будто свист маленького ножика. Или даже перезвон колокольчиков. Но нет. Се Лянь отвлекается и понимает: это цепочки. На сапогах непокорного хищника звенят серебряные цепочки. А потом, совсем уж рядом, звенит… уже судорожный вдох. Это был испуг? Инстинкт? Что-то иное? Се Лянь секундой поддается взгляду хищника — два черных глаза, отливающих кровью, напоминают ему петлю. Какое же создание способно смотреть вот так, в темноте не разобрать. И хорек быстро возвращается к своей цели: выломать брусок, забежать в храм и запереть себя один на один с незнакомыми, достаточно опасными существами. Не будь Се Лянь в себе уверен, он бы никогда так не поступил. В закрытом пространстве становится ощутимо душно: от разнообразных запахов, дыхания, блуждающих взглядов, и таких тяжелых, что визги призраков по ту сторону кажутся хорьку милее. Он проводит ладонью по мокрому лицу. Собирается с духом. И оборачивается, чтобы тотчас пожалеть об этом. Лис. На него пристальнее всех смотрит молодой лис. Со связанными руками, заткнутым ртом и… с этими серебряными цепочками, что выдают бесшумное движение ног тонким звоном. Отчего-то накатывает спазм. И Се Лянь не может смотреть в ответ. Он… не может больше смотреть на созданий-лис. — Не к добру, — констатирует бык, прислушиваясь. — Фестиваль голодных духов давно прошел, так чего проснулись? — Это призрачные огни, — голос Се Ляня совсем плох. Ему приходится прочистить горло. — Если их побеспокоить, то становятся достаточно шумными. — Мы их не трогали. — Значит, — хорек вынимает из рукава защитный амулет и фиксирует его на двери, — их побеспокоил кто-то другой, несомненно сильный. Звон цепочек. — Нет, погоди, белый и пушис-стый, — подает змеиное шипение один из заключенных. Такой пораженный, словно увидал служителя Небес. — Что это ты прицепил? И твоя одежда… Ты даос-с? Названный даос лишь хмыкает в ответ, ни отрицая, ни подтверждая. Вот такой внезапной разномастной компанией они и сидят: заключенные по одну сторону, охранники с хорьком — по другую. И тот узнает немногое: например, что этих хищников отловили за проступки, и теперь их везут в город. Кого-то придется перевоспитать палками, а кого-то отправят на исправительные работы. Лишние руки всегда ценятся. — А почему вы только лису рот заткнули? Но Се Лянь понимает: что действительно не к добру, так это его любопытство. И реакция самого лиса. Его взглядом можно резать кожу. — Потому что эта рыжая пакость не держит язык за зубами, — бык шумно выдыхает носом. Угрожающе, но на заключенного никак не действует. — Точно! Беду накликал! Снова звон цепочек — это лис подгибает ноги. И, все же, невольно привлекает. То шею разомнет, перебросив мокрую черную косу вперед; то попытается пошевелить связанными руками, отчего сухие мышцы перекатятся под кожей; то и вовсе выпрямит спину, словно вот — я позволяю рассмотреть себя во всей красе. Его черная безрукавка и серебряный обруч-ожерелье подсказывают хорьку, что юноша из здешних земель. А вот его следующее действие — плечом стягивает тряпку с губ — предупреждает: сейчас кое-кто вздрогнет. — Клевета. Потому что у него не голос, а зимний ночной гул. — Я лишь высказывал свое скромное недовольство, — невинная улыбка обнажает клыки. — Вы могли бы обращаться с нами повежливее. — Вот именно, — вторят хищники. — Белый даос-с, — набожный змей кланяется хорьку, и тому становится некомфортно. — Знаете, как они обращались с-с нами? Будто мы с-сожрали кого-то в человечес-ской форме! — Хватит жаловаться! — из ноздрей быка валит пар. — Ты, рыжая нечисть! Кто разрешил тебе снять кляп?! — Нечисть? Глаза лиса и так отдают кровью, но именно с этим прозвищем… что-то совсем зловещие. Это опасно. — Прекратите, пожалуйста, — Се Лянь примирительно поднимает ладони, никак не ожидая, что первым остынет юноша. — Мы находимся в храме. Боги поддерживают свободу слова, но не ругань. «Говорит тот, кто пытался в этом же храме совершить грех». Наконец-то становится тише: бык отворачивается, а рыжий хищник пересаживается к запертым дверям, оказываясь напротив Се Ляня. И Се Лянь не может. Но также, вопреки всему, не может отвести от лиса взгляд. Испытывающий, ожидающий. Возможно, даже горестный. Неясно, когда не видишь себя со стороны. Но тому, кажется, все равно на столь пристальное внимание. — Кто-то другой побеспокоил призраков, да? — шепчет он так, чтобы услышал лишь хорек. — Сюда никто не проникнет, — и Се Ляню приходится ответить тем же тоном. — Мы просто переждем. Лис оборачивается — молод и красив. И что-то подсказывает хорьку, что это еще не постоянный облик. Что черты заострятся, глаза приобретут более опасный прищур; и красота, сглаженная сейчас улыбкой, через год или два станет уж совсем запретной. — Мне так страшно, — нагло врет юноша, продолжая улыбаться. По-доброму, без тени. Действительно подшучивая. И Се Лянь, ненавидя себя, поддается: — Охотно верится. Через час стихают визги демонов. Но через минуту же случается непредвиденное — по запертым дверям что-то бьет. Да не просто бьет, а словно кто-то взял разгон и врезался со всей силы. — Беда-а, — хмыкает лис, выглядывая через щелочку. — Там призрачный бычок. Неужели ему понравились эти красные двери? Скорее тут нужен другой вопрос: что, в самом деле, нашло на нечисть? — Хорек! — и остальным как-то не до смеха. — Ты же сказал, они затихнут и уйдут! — Видимо, им все-таки нужно помочь успокоиться, — Се Лянь поднимается, и к нему в ноги сразу же бросается змей, вбиваясь лбом в пол. — Да прекратите же кланяться… Брусок, удерживающий двери, остается в углу — так же, как и хищники со своими надзирателями, освобождая хорьку дорогу. Один лишь лис неподвижен. Качает головой и окидывает своих «компаньонов» таким взглядом, будто каждый — грязь под сапогами. — Добрый даос, могу ли я составить тебе компанию? Вместе быстрее управимся, — удивительно, но он сам стряхивает с рук веревки. Верно говорят, никакие узлы не удержат юношеское стремление. — А то как-то не хочется сидеть с этим посмешищем… — Кто посмешище?! — Куда собрался, преступник?! — Прекратите, — Се Лянь устало трет переносицу. Лучше бы повесился. — Лис… э-э… — он отвлекается на чужую татуировку, — друг. Спасибо за инициативу, но возиться с нечистью — дело не беззаботное. — Я понимаю, — юноша улыбается. — И не смею лезть под умелую руку. Всего-то переманю на себя внимание. Отвлеку. Он взмахивает красной рубахой, что все это время была повязана у него на поясе.***
И что ж. Се Ляню остается только удивленно хлопать глазами. Можно ли назвать «удачей», что ни его, ни молодого юношу, все-таки увязавшегося следом, не растерзала буйная нечисть? И особенно юношу. Ведь у лиса… действительно слишком коварный язык. В цвете сил, с диким ветром в волосах, все еще жаждущий играть. Что ему до каких-то глупых призраков? Правильно, ничего. Совсем бесстыдный. Разгонит даже мертвых одним громким взглядом. Когда местность погружается в шелест мелкого дождя, а Се Лянь складывает руки в рукава, лис приближается игривой, пружинистой поступью. И отчего-то невинно поджимает рыжий хвост. Видимо, заметил, с каким осуждением хорек наблюдал за ним. — Сила доброго даоса впечатляет, — он улыбается, и на щеке проявляется ямочка. — Для него справиться с опасностью — одно мгновение. — Ты льстишь, друг, — Се Лянь действительно поражается этому хитрецу. — Без твоей… помощи не удалось бы привлечь внимание призрачных быков. Однако, не сочти за наглость, дам совет: если повторится ситуация, будь осторожен. Эта нечисть — низшая в своем понимании. Но окажись здесь кто-то из ранга свирепый… — Этот лис понимает, — юноша отводит взгляд. — Он бы не стал лезть сломя голову. Они знакомы несколько часов. И за столь короткий срок Се Лянь уже понял — у лиса твердая кожа. Обветренная, жилистая, но твердая; он часто смотрит в глаза, нагнетает аурой, скалит зубы. Достойный представитель хищников. Но что сейчас? Проигрывает зрительному контакту. Словно в самом деле устыдился… — Ох, я не хотел сказать ничего такого, — Се Лянь сам не понимает, что на него нашло. — Я просто… — Нет, добрый даос сказал все верно. Возраст этого лиса опасен. Эмоции так и бьют… Новый пристальный огонек. — ..через край. Они же его и выдают — уши опускаются, но хвост задорно мельтешит из стороны в сторону, разметая брызги. Хорек улыбается уголком губ. Кого-то он напоминает. До мучительного жжения в горле. Будь он рядом, взрослым и полным жизни, осуществил бы свою мечту — стать таким же высоким и крепким? Были бы у него непослушные волосы? Клыки, выглядывающие в улыбке? А смотрел бы так открыто, доброжелательно, не осуждающе? Наверно, нет. И Се Лянь это заслужил. — Хорошо, — голос невовремя хрипит. — И не говори «даос», я больше не… Дорогой друг, а ведь мы так и не представились друг другу. Зови меня Се Лянь. — Се Лянь, — очевидно, лис вскружил не одну голову такой улыбкой. — Я третий щенок в семье, так что называй меня Сань Лан. — Сань Лан, твои родители наверняка волнуются. — О, вряд ли. Я повздорил с матушкой, и старшие прогнали меня, чтобы подумал над своим поведением. Но вместо этого попался за пустяк. — Тот бык обещал тебе десять ударов. Что же за пустяк такой? — Вступился за беспризорную мелочь и поцапался за это же, — Сань Лан отмахивается, будто что-то в этой истории ему неприятно вспоминать. Вот и переводит тему. — К слову… Этот трус до сих пор не вышел за мной. Так что… гэгэ сильно осудит, если я воспользуюсь случаем и не вернусь к надзирателю? Если Се Лянь до этого мысленно накручивал ленту, то сейчас… соскальзывает. Падает и задыхается. — Кто я такой, чтобы судить, — он не знает, насколько сильно бледнеет его лицо и насколько очевидно дрожит кадык. — Если Сань Лан ответил честно и не сделал ничего плохого, то… — Лисья натура мне не позволяет врать. И договаривать незнакомцам, которые пусть и зовутся «гэгэ». Се Лянь понимает. — Тогда, — хорек качает головой в знак признательности, — спасибо за помощь и удачи в твоем пути. Он не знает, к чему это было — взгляды, пустые вопросы, даже эта любезная беседа. Возможно, чтобы просто избежать наказания. Или лис действительно не умеет держать рот на замке. В целом, уже неважно. Главное, сейчас Сань Лан развернется и уйдет, став последним хорошим воспоминанием. А затем можно будет вернуться к изначальному решению как закончить эту ночь. Но Сань Лан не уходит. И выражение лица у него неясное — будто что-то ищет, но никак не может зацепиться за это взглядом. А потом он резко склоняется к влажной земле. — Пусть и дорога гэгэ будет легкой, — лис протягивает хорьку найденное. — Выпадет возможность — еще встретимся. Маленький белый цветок. Такая же, как надежда. И Се Лянь молча принимает его — ее — ледяными пальцами.***
Лента в самом деле остается на руке. Се Лянь не знает, как он вернулся к такому: снова что-то убирает и собирает; зашивает свои одежды, плетет новую шляпу, показывается людям. И сначала те обходят стороной. Шепчутся, что взгляд у хорька пугающий, бездушный. Но со временем подтягиваются. И даже оценивают его скромные уличные выступления. Так он начинает есть — бездумно и через силу. Просто чтобы живот не прилипал к позвоночнику. А не потому, что явится голодная смерть. Не явится. Он как-то пробовал. Иногда хорька можно встретить в тумане гор. А порой он мелькает в росписи деревенских фонарей — там, где по ночам собирается толпа. Под вывесками и яркими балконными навесами находится трактир. Непростой — пока сидишь за трапезой, красивые девицы с пятнистыми хвостами будут радовать незамысловатым танцем. И, кажется, туда требуется новый музыкант, ведь с предыдущим… не повезло. Говорят, съели и костей не оставили. Поэтому Се Лянь возвращается к былому — холодно и безучастно. Просто чтобы отвлечься от дурных идей. А не потому, что ему действительно нравится перебирать струны на веселый манер. Под рассветную морось, когда в заведении никого не остается, он выходит на балкон. Садится на мокрый пол, замечает рядом серебряную бабочку. Вновь берет в руки музыкальный инструмент и начинает играть. Нет. Он заставляет инструмент тихонько плакать. И это слышит одна из танцовщиц: — Ну и тоска. А-Лянь гэгэ, у тебя кто-то умер? Се Лянь предпочитает молчать.***
Какой-то ночью хорек добирается до храма длинной дорогой — через реку по камням, а не мосту. Мимо опорных столбов, под которыми рычат беспризорники; открытого денника, где собираются грозные рогатые создания. Рядом с оставленной кем-то телегой, набитой сеном и… Се Лянь останавливается. В горке сена действительно виднеется пятно. И очень знакомое. Это Сань Лан, вытянувшись на спине и подложив под голову ладони, тихо спит. «Кое-кто так и не помирился со семьей, раз мерзнет на улице, — думает хорек, выискивая на земле опавшую листву. — Но и спать в таком беззащитном положении…» Листва находится — идеально хрустящая под подошвой, отчего лис ожидаемо подрывается на шум. Юношеская беспечность, но какие-никакие инстинкты выработать он успел. А вот Се Лянь… не сказать, что он сделал это специально. Просто немного переживает. Наверно, давняя привычка. — Гэгэ? — Сань Лан всматривается в темноту. Сонным совсем не выглядит. — Вот так встреча! Лис ловко вскакивает с телеги, озаряя все вокруг не только приветливой улыбкой, но и звоном цепочек. А еще насыщенными красными одеждами. Он как осень. И что-то есть в его небрежности: воротник нижней рубашки распахнут, рукава закатаны, волосы кое-как собраны в хвост. Черно-рыжие уши сильно пушатся и не находят покой — подрагивают самыми кончиками. Очередное подтверждение — это еще не постоянный облик. Иначе бы кутался теплее. — Не солгал. Возможность действительно выпала, — хорек пробует улыбнуться в ответ. Лицо сводит судорогой. — Сань Лан, какое-то неудачное место ты выбрал для отдыха. — Ой-ёй, — юноша виновато цокает языком, — неужто я занял телегу гэгэ? — Нет. Но ее хозяин, когда вернется… Се Лянь честно старается подобрать более мягкое слово. И Сань Лан выручает: — Не будет так же добр. Они разговаривают по дороге к храму: лис таки покинул родительский дом, с наигранной суровостью признав — теперь он нужен одному себе. Отправится в путешествие, забьет голову всем, что придется по душе; снова испытает себя разной работой или же вернется к скучному быту. На худой конец планирует обвернуться в монашеские одеяния. И исключительно ради забавы. Он еще песни Богам не исполнял. — Что же ты так не милостив к небесным созданиям? — решается на вопрос Се Лянь. — Они не были милостивы к любви всей моей жизни. Какой ужас. — Шутка, гэгэ. Если голос лиса — ночной гул, то его смех — легкий дневной ветерок. И все еще зимний-зимний. — Разве создания не имеют права придерживаться собственных взглядов? — ответом служит кивок. — Вот и я так считаю. Пока все видят во Владыке благородного дракона, для меня он не более, чем… ленивая панда. Хорек тактично молчит, потирая кончик носа. — К слову, — лис опускает рукав, скрывая татуировку, — я верил лишь в одного Бога. — Но перестал? — Никогда. — Тогда почему говоришь «верил»? — А вот. Сань Лан изворотлив. Впереди у него насыщенные сотни лет. Однако сейчас, именно в эту ночь, он не знает куда отправиться. Вернуться ли к телеге, проказливо ожидая ее хозяина? Или же пристроиться под каким-нибудь заведением до восхода солнца? Се Лянь отвечает сознанием: да. Да. Конечно. Лис волен делать что вздумается. И будет лучше, нет, идеально, окажись он как можно дальше… Но губы предательски молвят: — Ты можешь переждать ночь в храме. Кажется, на лице хорька неизбежно образуется пятно — одна большая гематома повторяющихся ошибок. И Сань Лан цепенеет так, будто видит это воочию. — Не боязно ли? — его голос ломается. — Хищника… — Хоть призрака. Какая разница? — убеждает Се Лянь. И не лиса. Себя. Пара часов ничего не решит, а на утро уж разойдутся. — Я больше не делаю то, что мне не под силу. Да и если бы какой-нибудь хищник надумал, то я костлявый и невкусный. — Гэгэ. Кожу кусает осенний ветер. Сань Лан же грызет злым взглядом. — Умереть мне самой мучительной смертью, если даже подумаю об этом — напасть на кого-то в человеческой форме. Как же они похожи… Это Се Ляню хочется умереть. — И что до охоты, — лис лихо сглаживает черты улыбкой, — то мой рацион… немного специфичный. — Ты из тех, кто предпочитает одну зелень? — Ну-ну, — мягкий смешок, — не настолько. Я поглощаю хищников, что вдвое больше меня. От остального воротит. Поэтому и покинул дом раньше старших. Правда или нет — Се Лянь узнает, если проснется в чужой пасти. Но сейчас он искренне теряется. Сань Лан больше не горит своей уверенностью. Тут словно затаенная правда — в семье не без изъяна. Но разве это так? — Скорее уж Сань Лан возжелал быстрее выпрыгнуть из-под теплого материнского хвоста. — Гэгэ считает этого щенка неусидчивым? — Очень. Этой ночью Се Лянь позволяет себе слабость. Он и компания хитрого лиса. Разговоры полушепотом в темном храме и никакой холодной мысли. — Интересное же место нашел себе гэгэ. — Да, этот храм… отличается от других. — Потому что он не принадлежит Богу. — Как это?.. — История долгая. Расскажу как-нибудь. У Сань Лана, оказывается, чуткая сущность. Отступает на комфортную дистанцию, рушит образ хищника совсем детской причудой — обнимает собственный хвост. Он сводит беседу на нет так искусно, что это осознается лишь на границе сновидения. И Се Лянь благодарен. Он размыкает веки и честно хочет улыбнуться красному пятну в противоположной стороне храма, но мышцы лица… перестали подчиняться уже очень давно. Так хорек и засыпает. Не зная, что новоиспеченный друг решил не следовать примеру. Лис укрывает его своей верхней рубахой. Забивается обратно в угол. Всю ночь погибает. А на утро бесшумно оставляет циновку и уходит.***
Судьба любит смеяться — лис и хорек пересекаются еще пару раз. В первый, скорее, как предлог вернуть чужие «дары», ведь Се Лянь просто сделал то, что считал нужным, и это не стоило благодарности. Но Сань Лан забирает лишь рубаху. А вечером умудряется незаметно проникнуть в храм и подкинуть к циновке мягкую подкладку. Рыжий негодник. Во второй раз совпадают их пути. Се Лянь — в трактир, скрашивать музыкой очередную ночь. Сань Лан — под балкон этого же трактира, вылавливать притаившихся уличных сирот. Он кормит их фруктами с рынка. Он позволяет им играть со серебряными цепочками. Он даже не меняется в лице, когда множество маленьких ручек дергают его за уши. Таков вот лис — с кровавым взглядом и бескорыстным сердцем; сидит на балконном ограждении, переплетает волосы в кривой хвост и еще язык показывает хозяину заведения. Зато на хорька смотрит так, что… Се Лянь медленно выдыхает. Дни идут. И, конечно, это все случайности: что лис оказывается в нужном месте в нужное время; что сам Се Лянь… иногда встает на носочки и оглядывает толпу, надеясь уловить алые одежды. А когда находит, то пробует улыбаться. В какой-то момент они вместе ухаживают за сиротами. Разделяют ночи на одной циновке, потому что холодно. Бывает, встречают пасмурные рассветы на крыльце. И это все еще, все еще… ничего не меняет.***
Хорьку требуется почти два месяца. Начало зимы, чтобы решиться. — Сань Лан, — это не злость и не возмущение. Чистый интерес и, может, немного истощения. — Ну чего ты за мной увязался? Се Лянь действительно устал ожидать худшего. — А к чему вопрос? — лис усмехается, но хвост поджимает. — Уже утомил, да? — Нет, просто… Неужели тебе действительно нравится возиться в мусоре? Они чаще действуют спонтанно, не сговариваясь: то листву соберут вокруг жилых домов, то на помощь подоспеют, что-нибудь починить или перетащить. И даже сейчас — вместе бродят по берегу, вместе вылавливают из реки листья и принесенный течением мусор. Это пугает. Потому что так знакомо. — В компании гэгэ — да, нравится. Без колебаний. И это тоже… пугает. — Сань Ла-ан, — Се Лянь садится на камень и роняет лицо в ладони. — Мне не до шуток. Ты сам говорил, что хотел бы отправиться в путешествие. — Или взяться за работу. — Или найти интересы. И у такого лиса, как ты, мусор не должен быть в приоритете. — Какого — такого? Сань Лан ничего не понимает. Он лишь укрывает своего гэгэ накидкой, а потом смеет игриво улыбаться. Но Се Лянь не позволяет себя смутить: — Те сироты, которых мы кормим. Они так любят тебя. Хозяин того же трактира зовет тебя в помощники. Лодочники предлагают работу. Ты подумай. Ведь куда больше пользы, чем сидеть здесь и чистить реку от… чем со мной… неважно. Как же глупо. Вот настолько, что под конец у хорька вырывается тихий нервный смех. Он не хочет смотреть на лиса. На выражение его лица. Ответ во взгляде. — Гэгэ. Не хочет. — Гэгэ… Сань Лан вздыхает. Глубоко, с дрожью. Нет, Се Лянь очень хочет увидеть, но боится. — Уйти? Хорошо. Я уйду. — Пожалуйста, — Се Лянь выглядывает из-под накидки лиса только по одной причине — напоследок. Вот сейчас все встанет на круги своя: Сань Лан начнет жизнь, которую заслуживает, потому что плохой у него быть не может. А еще там однозначно не может быть какого-то ободранного хорька, который только и делает, что тянет, тянет, тянет на самое… Се Лянь недоумевающе хлопает глазами. — И что это значит? Сань Лан уходит, да, но лишь… на несколько шагов. А теперь стоит на месте, сцепив руки за спиной. — Я пришел туда, куда мне хотелось. И улыбается. Так, что снова возникает это необычное чувство — боль в солнечное сплетение. Этот лис в самом деле его погубит…***
Зима пробирается в деревню тяжело: с лужами по утрам и снегопадом по вечерам, дополнительной работой в храме и вокруг него. Такие дни, как этот, выпадают редко — когда можно спрятаться от дел под шляпой и спокойно выйти в лес. Здесь особенно морозно, и идти тяжело что в человеческом облике, что в зверином. Но, как видит Се Лянь, Сань Лан не испытывает никакого дискомфорта. Рыжий зверь беззаботно скачет по снегу. Однако Се Ляню хочется сказать иначе: это настоящее бедствие. Резвое, шустрое; достаточно крупное как густой шерстью, так и телом. Ненормально крупное… в сравнении с остальными созданиями-лисами. Сань Лан скорее волк или даже тигр в ином окрасе. Надумает подобраться ближе — запросто сможет ткнуться носом Се Ляню в живот. И это подкупает. Наталкивает на мысль, которую развивать… пока что рано. Вот хорек и выбирает неведение. А лис… Он блестит белым и ловит глазами рассветный красный. Прыгает огромным пушистым облаком, раскидывает мордой снег. Постоянно подмигивает, будто пытаясь что-то сказать. Или даже предложить. И Се Лянь поддается. Уже в который раз. Любой другой назвал бы это самоубийством — принять форму зверя перед хищником. Но что созданию? Надумает его хитрый друг сомкнуть клыки — и пусть. У него больше нет того, что жалко потерять. Вот и смотрит на огромного лиса снизу вверх, будучи совсем крошечным. Хорек легко теряется на снегу — шерстка ободранная, но чистая. До тех пор, пока тельце полностью не вытягивается и на шее не проявляется уродливое черное пятно. Такое же виднеется на задней лапке. Лис опасно щурится. Но не делает ничего, чего следовало бы ожидать. Осторожно обнюхивает, боязливо тычет носом. После короткого согласия прикусывает загривок и располагает хорька себе на спину. Так они проводят беззаботный день.***
А вечером заходят в храм аккурат в момент, когда местные совершают подношения. Сань Лан сказал правду. Храм, в котором не жгут благовония и не садятся на колени для молитвы, не может относиться к Богу. Здесь посетители оставляют в чаше свои серебряные украшения, а после бросают на пол самодельные игральные кости. — Что они делают? — спрашивает Се Лянь, на что Сань Лан почти смеется. — Проверяют, пришла ли удача. Видимо, кому-то пришла — радостное создание выбегает на холодный воздух. Остальные же уныло плетутся следом. Так лис и хорек, заперев двери, оказываются опять наедине. — Сань Лан, — стоит лишь позвать, как юноша ласково улыбается. — Еще осенью ты хотел рассказать, чьим гостеприимством мы злоупотребляем. Мне очень интересно узнать. — Поверь, гэгэ, не злоупотребляем. Ему в радость быть полезным. Се Лянь зажигает новые свечи и рассматривает подношения: подвески, кольца, головные уборы, что-то старое, а что-то сияющее. Красиво. Сань Лан же не может смотреть ни на что, кроме белого создания перед собой. И это тоже… — Гэгэ, — отчего-то он прочищает горло. — Как ты думаешь сам? Чей это храм? Ответ приходит моментально: — Демона. Призрака. Как угодно. Лис довольно поджимает губы. — Но в то же время, — продолжает Се Лянь, — я сомневаюсь. — Почему? — Во-первых, смертным не принято поклоняться нечисти. Богатство, удача… это грешно, но не тогда, когда просишь об этом Бога. Конечно, есть исключения. Никто не чист. Вид черных пятен на шерсти тому прямое доказательство. — И, во-вторых, серебро. Жители этой деревни кутаются в серебро, чтобы отгонять злые души. Но почему преподносят этой же злой душе? Еще и просят взамен удачу. — Может, — Сань Лан подбирается ближе, так, что грудью почти касается спины хорька, — в этом и заключена сила Демона? — Сделать орудие своим преимуществом? Тогда я не удивлюсь, если он считается Непревзойденным. Белое ухо горит от чужого дыхания, и Се Лянь… старается не думать. — Гэгэ покоряет своей проницательностью. — Ну и угодничество. — Но-о, — игнорирует лис, скидывая свою накидку, — в одном он ошибся. Демон еще не Непревзойденный. — Но станет им? Се Лянь оборачивается с таким уверенным выражением лица, что Сань Лан совсем смущается. Смеется и пожимает плечами: — Я не гора Тунлу. Ранги созданиям-демонам не раздаю. Плюс один вопрос, который рано задавать. — Это подобие храма отстроили лисы, чтобы поклоняться лису, — Сань Лан укладывается на циновку, и Се Лянь, сняв теплый вверх, повторяет за ним. Намного смелее, чем месяц назад. — Страшно удачливому и привередливому демоническому лису. Своей «милостью» он не одаривает кого попало. Нужно дать достойную ставку. — И смертные дают серебро. — Это ничто. Так, задобрить, потому что Демон использует его как оружие. Ну и чтобы корни не забывать. Говорят, тот, кто его породил, был из этих земель. — Значит, тебе почти земляк, — хмыкает Се Лянь. — Наверняка он такой же лукавец. И хвост как у тебя — пышный-пышный. Сань Лан как-то нервно прижимает к себе эту пушистую часть тела. — Не расхваливай, гэгэ. Демон страшен. Его лицо изувечено. А еще нет… — Нет?.. — Ничего. Неважно. Тишина затягивается, и Се Лянь поворачивается к юноше, подкладывая ладонь под голову. — Знаешь, Сань Лан, изувечено — не всегда страшно. Скорее сурово. Ведь что приходится пройти перед таким? В ответ раздается лишь неоднозначное мычание. Что ж, лучше перевести тему. — И все же, как лис переманил созданий на свою сторону? Они ведь могли просить удачу и у Богов. — Ленивые панды, — распевает Сань Лан, за что получает несильный толчок в бок. — Ай, гэгэ. Разве это не правда? — Хорошо, я ложусь спать… С каждой неделей дается легче. Например, улыбаться, глушить и без того тихий смех, секундой забавляться. Словно так и должно быть. Словно… не было никаких пустых обещаний. Се Лянь не забывает, что болит у него за спиной. Но Сань Лан… Сань Лан будто обхватывает его за щеки, умоляя: не оборачивайся. Хотя бы сейчас. — Вот, как гэгэ хотел послушать историю, — лис поднимается на локтях, строя обиженного. Знает, каким приемом быстро переубедить хорька. — Отлично, тогда продолжу. Как же демонический лис привлек смертных? М-м… Се Лянь с улыбкой закатывает глаза. — Он просто взял ответственность за призраков, — звучит благородно, однако Сань Лан, кажется, не разделяет подобных чувств. — И собственноручно отстраивает город, чтобы они не шлялись где попало. Об этом знают немногие создания. Поэтому их «молитвы» — это просьбы позаботиться об ушедших близких. А что до остальных… Живым плевать кому делать подношения. Исполняют — значит можно уверовать. Вот и просят деньги, удачу и еще тысячу лет жизни. Демону они скучны. Тогда в ход идут ставки. — И чем же можно заинтересовать демонического лиса? — Даже не представля-яю… Они лежат так близко друг к другу, что два тепла складываются в одно. Что уловимо каждое движение. И что можно сохранить в памяти даже мельчайшую деталь. Ту же ямочку на щеке, когда Сань Лан улыбается. Клыки, когда смеется. Как игриво дергает ухом. Или как в смущении отводит взгляд, запуская ладонь себе в волосы и царапая кожу головы. В смущении? Се Лянь только сейчас понимает, что все это время не сводил с лиса глаз. — Гэгэ, — звучит так ласково, сокровенно, что хорьку хочется зажать себе уши. — А встреть ты демонического лиса, какую бы ставку сделал? — Я бы… мне нечего ставить. Но я бы тоже попросил приглядеть за кое-кем. Сань Лан теряет свою улыбку. — Кое-кем важным? — Очень. Се Лянь не скажет, что давно знает ставку, будь у него возможность. Впрочем, он почти сделал ее. Здесь же, в этом храме. — Сань Лан, — шепчет хорек спустя час, когда уже давно приходит время сна. Он не видит юношу, лежит к нему спиной и не решает поворачиваться. — А как зовут-то лиса? Позади слышится шорох. Наверняка сам Сань Лан отвернулся от него. — Кто знает, кем он станет после Тунлу. Сейчас для живых и мертвых — Алое Бедствие. Для своего — Хуа Чэн. — Красивое имя. И интересно, кто — его. Ответа больше не следует. Поэтому Се Лянь засыпает. А Сань Лан, видя перед собой своего, лишь беспомощно опускает руку.***
— А-Лянь гэгэ! — в каморку залетает танцовщица, да так буйно, что хвостом сносит ширму. — Там тот красивый лис пришел! Се Лянь ставит музыкальный инструмент на место и выходит в общий зал. Всем уже известно, и персоналу, и посетителям, что «тот красивый лис» ходит в таверну не просто так. Ему скучна выпивка, безразличны танцы. Зато для музыки готов вальяжно развалиться за столом, подпереть щеку кулаком и навострить уши. А потом еще и подластиться к несчастному хорьку в лишний раз. — Сегодня гэгэ играл как-то иначе, — улыбается Сань Лан, не видя ничего и никого вокруг. Только своего. — У него хорошее настроение? — Да. Тебя спустя столько дней увидел. Кто-то шепчется, что хищник нашел себе ужин. Сам же Се Лянь неловко посмеивается. Нет нужды кому-то что-то объяснять. Это их маленькие общие секреты: гулять, когда деревня тонет в свете фонарей и снегопаде; журить лиса, когда тот смеет щекотать хвостом; перебираться через реку исключительно по камням, чтобы меньше встречать прохожих, но находить сирот. Или как сейчас — останавливаться посреди пути, просто так, лицом к лицу, глаза в глаза, без единого слова. Будто в ожидании… чего-то. Но чего именно… пока страшно узнавать. И хорек всегда сдается первым. Переводит внимание. Или делает вид, что вытирает с ресниц снежинки. — Сань Лан, — в этот же раз он запускает ладонь себе под теплую накидку и нащупывает цепочку. — Ты оставил это в последний раз. Я сохранил. — А-а, колечко, — юноша так и не забирает украшение. — Ну конечно, гэгэ. Злые души не дремлют, всякие лисы-демоны бродят, а ты без серебра. Считай, моя благодарность тебе за пристанище. Но если не нравится, можешь выкинуть. Хорек мгновенно прячет кольцо обратно. — Стал бы я выбрасывать подарки. И Сань Лан таким раскладом более, чем просто доволен.***
Зато сам Се Лянь… не спокоен. Облик лиса неестественно быстро приближается к окончательному. Он крепчает в плечах и возвышается над хорьком на целую голову; взгляд становится темнее, улыбка — острее, а руки — резче. С такими сильными руками идет любая работа. А вкупе с дикой красотой и вовсе, словно затягивает в капкан. Так что неудивительно, когда близится конец зимы, а за юношей уже выстраивается заинтересованная толпа. — Ну и умелец! Повезет жене! — А нашел ли уже пару? — Ты смотри, у нас много хорошеньких лисиц! Се Лянь старается держаться в стороне. Ведь помимо неозвученных вопросов его беспокоит… знакомое предчувствие. С Сань Ланом действительно что-то не так. Он часто трет ладонью правую сторону лица. Молчит после охоты. Даже любимые шуточки не пускает, когда хорек соглашается заплести ему волосы. В одно туманное утро Се Лянь и вовсе встречает его у крыльца. Согнувшегося, на корточках. С двумя пальцами у виска. Так, если бы он разговаривал по… — Голова болит? Лис даже не вздрагивает. Прячет ладонь и лжет со слабой улыбкой: — Пустяки, гэгэ. В тот день хорек не отпускает его на охоту. В прямом смысле — хватает за рукав рубахи. А после отводит к реке. Они перебираются по камням. Ощущают холод брызг и свежесть воздуха. Цепляются друг за друга через ткань. Но Сань Лан… так и остается молчаливым. И в какой момент Се Ляню настолько омерзела тишина? — Ужасные ленты, — горько смеется он, просто чтобы разговорить. — Знал бы Сань Лан, как же я их… как часто цепляюсь ими за ветки! Сань Лан знает. Вот, почему он моментально отдергивает руку, когда случайно касается чужого запястья, обмотанного посеревшей лентой. Так же, как шея. Ноги. Будь это спасением, лис бы и сам… — Ты хочешь от них избавиться? Почему-то это звучит утверждением. И Се Лянь, осознавая, к чему завел разговор, отвечает честно: — Меня постоянно что-то останавливает. Но это уже неважно. Он просто-напросто… растерял свою многовековую смелость. Зато как бесстрашен юный лис. Со звоном цепочек перешагивает на соседний камень, ближе к хорьку, и осторожно обхватывает его за локоть. Самыми пальцами. Не смея задевать обнаженный участок кожи. — Важно, — шепчет на белое ухо. — Сейчас что-то останавливает гэгэ? «Да», — думает Се Лянь. Например, уродливый рубец с проклятой чернотой на шее. Собственные ладони, что не сделали ничего полезного. Ноги, которые никогда не успевают вовремя. — Помнишь, я говорил, что верил в одного Бога? — Сань Лан едва ли не задевает щекой щеку хорька, и это… ощущается довольно волнительно. — Тот Бог был силен тем, что умел прощать и отпускать. Я так не мог. А с ним научился. И вот, гэгэ… что ты хочешь прямо сейчас? «Ничего». — Наверно, отпустить. — А простить? Се Лянь тихо смеется. — Нечего прощать. Это все заслуженно. Он не может пересилить себя и взглянуть в лицо Сань Лана. — Но главное начать, да? Однако вместе с ним, через «ничего» и «не могу», все-таки распутывает первую ленту. И кусок ткани навсегда теряется в реке. А что до оставшихся… Се Лянь стянет их с тела как-нибудь сам, попозже. Не в этом году. — И откуда взялся такой неравнодушный лис? У Сань Лана, оказывается, очень красивые руки. Крупнее, чем у хорька; жилистые, слегка потрескавшиеся от холода, с длинными ловкими пальцами. И ощутить их кожа к коже, а не через ткань, было бы, наверно… приятно? — Может… потому что гэгэ… Лису тоже хочется. Так сильно хочется, что его ладонь трясется. Одно разрешение прикоснуться. И больше ничего не нужно на этом свете. Но видят опять Небеса — не сегодня. По воздуху прокатывается зловещий топот, и Се Лянь переводит внимание на дальний конец реки, готовый в случае чего защищать юношу. Да только самому юноше такой расклад не нравится. Он резко выходит вперед и закрывает собой хорька, когда видит потенциальную опасность — несущееся прямо на них стадо… — Быки. Что-то их напугало. Юный защитник слегка наклоняется, вытягивая руки ладонями вперед. Се Лянь осознает, что это стойка укротителей — тех, у кого в забаву опрокидывать на землю рогатых созданий. — Сань Лан, — один инстинкт — схватить за ладонь, переплетая пальцы, — не вздумай. И это помогает, чтобы хищник, опомнившись, последовал за ним. Они вместе добираются до берега. И Се Лянь не был бы самим собой, если бы не поддался неудаче в самый последний миг. Он позорно валится в ледяную воду: волосы оседают тяжелым грузом, лицо горит холодом, а нога решает застрять меж подводных камней. Какой-то тонущий мелкий хорек не станет преградой для быков. А вот буйный лис… — Уходи! — Се Лянь бьет его по сапогам. И тот все равно делает по-своему. Сань Лан рядом. В опасность или даже в холодную воду. Однако быть затоптанным быками он не собирается — вытягивает ногу хорька из заточения и лихо подхватывает на руки. Так рогатые создания неистово проносятся мимо. А лис с хорьком жмутся друг к другу, подальше от берега. В небе начинают мерцать снежинки, но Сань Лан остается рядом. Даже не так. Он очень, очень близко. Нависая сверху, закрывая собой; холодом мокрой одежды и жаром тела, такими тяжелыми ударами сердца, что Се Ляню только и приходится, как изумленно затаить дыхание. Его ресницы, длинные, влажные, щекочущие нос хорька при неосторожном движении… Его губы, вечно растянутые в лисьей ухмылке, бледные, но как никогда кажущиеся сейчас мягкими… И его запах. Только в эти секунды приходит окончательный ответ, в какой же запах кутается рыжее создание. Как бы ярко Сань Лан не наряжался, его нельзя назвать осенью. Он же та самая зимняя ночь: непредсказуемая и полна опасностей; холодный лес и алые разводы в самой его чаще; одиночество и сильная жажда крови; мороз и каленое железо. Запах хищника, который если пожелает, то станет непревзойденным среди остальных. — Я не… — Сань Лан задыхается. В самом деле задыхается, больше не смея чего-либо желать на этом свете. — Прости. Это не… прошу прощения. Лис отползает подальше. И хорьку почему-то невыносимо холодно. А после… очень смешно. — Гэгэ? — Сань Лан испуганно поднимает уши. Се Лянь смеется как в те самые времена: без горечи, не пряча улыбку за ладонью, так внезапно, отчего действительно становится страшно. — Какой ужас, — он указывает на причину своего смеха. Его нога, оставшаяся без сапога. И дырявый носок. Да, это ужасно, что лис аж прикрывает рукой покрасневшее лицо. — Гэгэ, ты… — но все равно усмехается вместе с хорьком. — Возвращайся в храм греться, а я быстро выловлю твой сапог.***
Вечер в храме проходит тепло. Се Лянь создает настоящий алтарь: перекладывает подношения-украшения в новую чашу, выбирает самый блестящий головной убор и ставит его во главенство, почти как статую. Да, вкусы демонического лиса неизвестны. Но хочется надеяться, что ему придется по душе. Сань Лан не сводит мечтательного взгляда, подставив ладонь под щеку. Ночью уже холодно. Ветер завывает, по полу пробегает сквозняк. Поэтому внезапное ощущение тепла вынуждает Се Ляня проснуться. А после увиденного — и вовсе устыдиться. Лис, отвернувшись, укрыл его своим хвостом. «Отблагодарю на утро», — решает Се Лянь, укладываясь обратно под чужую шерсть. Но сон больше не идет…***
И вряд ли уже придет, когда посреди ночи случается непредвиденное: лис ни с того ни с сего вскакивает к дверям храма, вновь хватаясь за правую сторону лица. Хорошо. Се Лянь стерпел бы и это. Не лез бы с расспросами. Но Сань Лан… — Гэгэ, я отлучусь до утра. Спи дальше. Сань Лан уже вынуждает пересечь черту. — Куда? — получается грубее, чем Се Лянь планировал. Быстро исправляется: — То есть, что случилось? Да погоди же… Он хватает чужое запястье. И, кажется, это самая страшная ошибка, которая когда-либо совершалась в его жизни. Ведь лис нечеловечески холодный. И его пульс… — Сань Лан… Что ж. Один из его неозвученных вопросов без труда подтверждается. И от этого лицо Сань Лана кривится как от нестерпимой боли. — Гэгэ, я все тебе расскажу, — он так боязливо перехватывает живую теплую ладонь, словно это последняя возможность. — Все, что захочешь знать. И после ты сможешь отправить меня хоть… Я правда… — Ты не понял, — мягко перебивает хорек. — Надо идти — значит идем вдвоем. Или не уходи вовсе. Кажется, один глупый, но такой встревоженный лис кое-что забыл. Хищник или даже призрак — какая разница? Особенно, если он мил душе. И тем более… если внутри таится давний страх. Однажды Се Лянь отпустил. Больше не хочется. — Я… я иду один и вернусь в любом случае, — и Сань Лан, болезненно улыбаясь, будто знает это. — Вернусь. Кто я такой, чтобы обманывать гэгэ? — Ты лис. А сам Се Лянь кто такой, чтобы лезть к другим со своими страхами? — Хорошо. Тогда придется взять с тебя условие. — Например?.. — Если Сань Лан не вернется, тогда я сам приду к нему, — повторяет хорек последние слова Хун-эра. И поздно понимает, насколько неприлично они звучат именно для Сань Лана. — Я хотел сказать… приду, чтобы убедиться, что с моим другом ничего страшного не приключилось. Губы лиса почему-то дрожат.***
Наверно, еще тогда знал, что обещание выполнено не будет. Сань Лан не приходит утром. Его нет на следующий день. И что до этого Се Ляню?.. В какую-то ночь хорек с улыбкой пожимает плечами. Подходит к «алтарю», просит демонического лиса уберечь такого же лисенка. А после ложится на циновку, удерживая в одной руке подаренное кольцо, а другой обнимая хвост. В ненавистной тишине мерещатся знакомые звуки — боль и одиночество. А потому сон опять не идет. «Нет, — мелькает в голове хорька, — на улице действительно что-то шумит». И вместо тщетных попыток сомкнуть глаза он выбирает отправиться на разведку. Поздний час подозрительно яркий: деревня горит множеством фонарей, а в самом небе растекаются алые мазки. Снег сыплется крупными хлопьями, сопровождает хорька хрустом, однако ничьи чужие следы так и не выдает. Неужели шум в самом деле померещился? — Больно, больно… Но стоило об этом лишь подумать, как в поле зрения мгновенно попадает… Это призрак? — Да хватит уже! Больно! В самом деле: неизвестное демоническое отродье ревет на всю округу, вслепую убегая куда-то в сторону. За одним призраком, как известно, всегда следуют еще. Вот Се Лянь и замирает посреди снегопада, наблюдая за толпой мертвых созданий, появившихся буквально из неоткуда. — Пробудилась! — Как же больно! — Я не хочу, не хочу! Они вопят, держатся за головы и никого вокруг не замечают. Бегут лишь бы сбежать. Спрятаться. Не ощущать боле эту рвущую на ошметки боль. И угораздило же именно в этой агонии услышать знакомое — зимний ночной гул… Се Лянь срывается. — Сань Лан! Он быстро находит юношу — по колено в ледяной реке, дрожащего, царапающего себе лицо; так сильно обжигающего демонической энергией, что стоит схватить его за плечи, как ладони едва ли не обугливаются. — Поганая гниль! А ну убирайся отсюда! Не с первого раза Сань Лан понимает, кто так отчаянно отнимает его ладони от лица, а после перекидывает одну из рук на что-то крепкое и очень надежное. Но стоит сделать этот совместный шаг, припасть ближе к мягким одеждам, начать дышать ради родного запаха, как… — Молчи, — обрывает Се Лянь чужой напуганный взгляд. — Все хорошо. Идем-идем. И это настоящее чудо, что хорек без проблем затаскивает лиса в храм, запираясь изнутри. Все равно, что или кто там пробудился. Плевать даже на кричащих демонов по ту сторону. Важно, что Сань Лан, упав на пол, мечется словно в приступе удушья: дергает ворот рубахи, опять раздирает лицо, так быстро превращает свой правый глаз в кровавое пятно, что Се Лянь… теряется. Он не знает, как ему быть. Как остановить или хоть немного облегчить боль. Он просто хватает брыкающегося лиса за руки и не знает. — Мне не стоило приходить… Болезненные стоны. — Сань Лан, пожалуйста, дай мне свои руки. Новые царапины на коже. — И гэгэ… не стоило… меня… — Сань Лан! — судорожно требует хорек, но и это не помогает. — Ты!.. Прошу меня извинить. У него не было идеи лучше. И искать оправдания к этой — Се Лянь не сможет, да и не захочет. Окровавленные пальцы лиса наконец-то ослабляют хватку. Но лишь для того, чтобы через мгновение впиться заново. И это были чужие, некогда светлые одежды. Холодные после реки. Легко поддающиеся напору когтей. Скрывающие такой жар кожи, что… из демонического горла слышится уже не стон, а хрип. — Т-ш, вот так, — нашептывает Се Лянь, приникая к Сань Лану теснее, живым сердцем к мертвому, в крепких объятиях. Пусть рвет ему спину, нежели свое лицо. Что угодно, чем самого себя. — Спокойно, спокойно. Ты слышишь меня? Лучше бы не слышал. И лучше бы как можно скорее оторвал свои когтистые руки от чужой спины. Но Сань Лан не может. Ему очень, очень хочется крикнуть, но… это впитываемое тепло, трепет сердца; шелк длинных волос, спадающих защитным полотном; глаза, огромные, умоляющие, солнечные; и те самые прикосновения, хранимые фантомом на коже и болью в душе… Нет, не подойдет ответ «не может». Сань Лан просто не хочет. Твердо и эгоистично. Демоническое влияние пожирает, однако он больше не смеет рвать когтями белые одежды и прикасаться к обнаженной спине хорька. А вот оглаживать его плечи, руки, не соображая переплетая ноги, прижимаясь бедрами, до безумия и раскаленного дыхания в губы — еще как смеет. Се Ляню страшно. Он зовет по несколько раз. Пытается оттолкнуть. Напомнить, что он хорек, не лисица, в конце концов. Но лис, не поддаваясь уже никакой силе, лишь резко меняет их местами, придавливая сверху. Со взмахом рыжего хвоста обваливается «алтарь». Рассыпаются серебряные украшения. С очередным движением бедер вспыхивает странная тяжесть внизу. Демонические губы, непозволительно и угрожающе, оказываются ближе… — Терпи, — выдыхает Се Лянь и лису, и самому себе, когда ничего не остается, кроме как приподнять голову в ответ. Поцелуй. Ненастоящий — Се Лянь успевает прижать пальцы к чужому рту. Но какой ощутимый. Нуждающийся. Молящий стать реальным. Ради него Сань Лан начинает по-живому дышать. Искать другие варианты — щекой к щеке, лбом ко лбу, отчаянной лаской в перевязанную шею, но не дальше. Хоть как-то. Хоть немного. — Терпи, Сань Лан. Лис примет смерть во второй раз. После всего, что он делает сейчас — даже не сомневается. Ведь ни осторожных касаний к ушам, ни успокаивающей нежности по волосам, этого мягкого, неизменно доброго взгляда, всего драгоценного белого создания в собственных руках — он уже не заслуживает. — Все скоро пройдет. Демоническое наваждение душит часами. Но лис и хорек знают: они задыхаются друг от друга.***
Утро встречает невыносимым холодом. А еще тишиной и отсутствием кого-либо рядом. Так Се Лянь осознает, когда одной рукой хватает кольцо на шее, а другой вслепую проводит по полу, надеясь зацепить чужие пальцы. Никого. И ничего — украшения, рассыпанные в ночь, и то куда-то запропастились. Се Лянь открывает глаза. Сань Лана нет. Зато есть густой отпечаток его демонической энергии. И что-то, как снегопад, оседающее хлопьями по всему храму… Это серебро вперемешку с пеплом.
