Хуа Чэн
30 марта 2024 г., 12:08
Когда хищники поджигают дом, хорек еще успевает вывести хозяев к спасительному воздуху. На спине, на руках, обжигаясь и не замечая порезы.
Однако, когда пепел залетает хорьку в рот, глушит до помутнения и слабости в ногах, то он, кажется, начинает задумываться и о себе. Невовремя — все рушится кругом — но задумывается.
Оказаться в горящем доме — неудачное стечение обстоятельств. Но быть гостем этого дома и стать звеном беды… это просто — Се Лянь.
Прошло время. Нет, прошло очень много времени в одиночестве, что стоило Се Ляню поддаться доброму предложению местных и остановиться у них на ночлег, как память тут же его подвела.
Ни при каких условиях он не должен врываться в чужие жизни.
Неизвестные совершили нападение. Теперь хозяева оплакивают свой дом, соседи носятся с водой, а сам горе-защитник решает остаться там, в огне. Оседает на пол, прижимает к себе обожженный хвост; слышит треск потолка и теряется от боли — балка особенно сильно бьет его по задней стороне шеи.
Ни в воде, ни в земле, ни с высоты. А в огне-то? Он ведь сможет, наконец?..
Не сможет. Судьба его не любит. Или, наоборот, она так провожает в небытие — звоном цепочек из давнего прошлого.
Тьма, по ощущению Се Ляня, длится непростительно коротко. С ней не хочется прощаться, когда жар сменяется холодом, а холод — мягкой теплотой, будто чьим-то мехом. Тьму не хочется отпускать, даже когда она вспыхивает красным, в легкие насильно проталкивают воздух, а губы… отчего-то начинают болеть.
— Прости. Прости. Но не уходи, только не сейчас, пожалуйста, не сейчас.
Если бы этот кто-то знал, как Се Ляню хотелось уйти сейчас.
Но он все равно исполняет чужую просьбу.
***
У Се Ляня последние дни как во сне: очередная деревня, которую он заприметил в тумане, когда плыл на бамбуковом плотике; первый местный житель — создание с чешуей на щеках — поглядывающий странно, будто узнав; новое пристанище, соседи, набег хищников и пожар по вине хорька… После ему снится, как он покидает чью-то мягкую кровать. Без боли. С шагами пружинистыми, возносящими. С плавными взмахами обожженных рук. В таком темпе хорек парит по дивным красным павильонам. Теряет голову от роскоши скульптур, фресок и могучих зверей на скате каждой крыши. Окунается сквозь живопись и эхо неизвестных голосов… Пока не оказывается у сгустка воздушных полотен. За ними тени, постыдные и вульгарные: где-то поднимают чашки, где-то движутся в танце, а где-то — в самой любовной близости. И только за одним, центральным, Се Ляню виднеется трон. Богатый, десять созданий уместятся. Но восседает лишь один. Зверь, что гордо демонстрирует профиль, а с плавным движением головы — анфас. Незнакомец не просит Се Ляня подойти ближе. Он приближается сам. Лицом не показывается, зато протягивает ладонь сквозь алую ткань и вручает… такие же красные игральные кости? — Простите, я не могу играть. Нечего ставить. — Мне ничего и не нужно. До чего знакомый голос. — Тогда зачем кости? — Их положение — твое желание. Пожелаешь ли ты… вновь увидеть меня? — Желание? В каком… Се Лянь просыпается с игральными костями в перебинтованной руке. И опять погружается в сон, но уже пустой и черный.***
— ..выяснил? — ..псины, оставил специально Вам. Тело — тяжелый очаг боли. А мир вокруг — черно-красный мираж. Вместо разрушенного огнем дома — незнакомый уют, чужая кровать и обилие винных одеял. Предоставленные одежды и ощущение обтягивающих бинтов. Неужели про Се Ляня не забыли? Где-то, как из-под толщи воды, раздаются бесстрастные голоса со звоном цепочек, и хорек старается сфокусировать взгляд. — Что прикажете? — Глаз с него не своди. Будет хуже — сразу лекаря. — А Вы? Выдох. Низкий, опасный. Напоминающий ночной гул. — Возможно, он вспомнит, что я сделал, и возненавидит меня. — Но Вы же просто пытались спасти ему жизнь. И почему это звучит так… так?.. — С-Сань Лан? — слепо зовет Се Лянь. — Это ты? — Все, — бьет холодом голос за алым пологом. — Потом. Призраки испаряются. И сознание Се Ляня, видимо, тоже.***
Се Лянь не знает, где явь, а где сон. Иногда его лихорадит. Иногда он слышит, как над его ожогами хлопочут не просто создания, а настоящие демоны, еще и под чутким надзором неизвестного силуэта в маске. Порой же ему вновь предстают дивные места, полные цветов и запутанных галерей. Там он кружит средь воздушных полотен, заглядывает за каждую, выискивает царственную тень на троне… Звон, звон, звон. Кто-то несмело касается его руки перед каждым пробуждением. И этот кто-то продолжает молчаливо ждать, но из тени. — Тут есть создание с острыми ушами и серебряными наручами? — шепчет Се Лянь из-под вороха одеял. Сил оказывается больше, а спина и руки болят меньше. — Я вижу его во снах. И он подарил мне эти игральные кости. Силуэт в маске забирает складной столик с едой. Пятнистые перья, выглядывающие под рукавами, выдают в нем создание-ястреба. — Что желает хозяин? — Чтобы Вы перестали так обращаться ко мне, пожалуйста. Это уже не первый раз. Се Ляню действительно неловко. — И я бы хотел увидеть его. Может, он мне все расскажет? Ястреб в маске как обычно не отвечает. Он уходит, опустив голову в определенную сторону, и Се Лянь прослеживает взглядом. Те самые кости. Как ему снилось? Их положение — его желание? Да, Се Лянь желает хоть что-нибудь уже узнать: чей это дом, почему ему меняют повязки демоны и какой же неравнодушный бросился к нему в огонь? К нему. Се Ляню. Ходячей беде. И еще этот красный, серебряный. Неужто?.. Нет, что действительно волнует хорька: как благодарить за помощь, если и предложить-то нечего? — Будь что будет, — и бросает кости на одеяло. Неудивительно, когда показываются глаза змеи. Зато удивительно, что сразу после этого воздух рябит от чужого присутствия. Се Лянь прижимает к себе хвост. Это напоминает сон: алая завеса и незнакомец, протягивающий через нее ладонь. Жилистую, с черными когтями и красной нитью на пальце. Приглашающую прикоснуться в ответ. Инстинкт самосохранения куда-то улетучивается. И все, что Се Лянь делает — это обхватывает ледяные пальцы явно хищника и доверяет каждому действу. Ему, придерживая за плечи, помогают безболезненно приподняться. Откинуть полог. Сесть на край кровати и— И если до этого Се Лянь не решался сделать вдох, то сейчас он просто забывает, как это делается. Все-таки, источник звона из прошлого — сапоги с серебряными цепочками. Принадлежащие лишь одному. Неповторимому. Всегда улыбающемуся игривым, лисьим оскалом… Се Лянь очень-очень боится поднять голову и увидеть те самые глаза. «Может, стоит лечь обратно? — судорожная мысль. — Уйти? Сказать, мне срочно нужно петь шляпы и шить песни?» Конечно, может. А еще можно сделать самую правильную на свете вещь — позволить демоническому лису себя вести. Сколько времени прошло? Несколько столетий? Вечность, которая бы канула в небытие, если бы хорек со своей смешной преданностью не хранил чужой подарок? А что лис? Ему разлука — ничего не значащее мгновение?.. Наверно, так и есть. Поэтому Се Ляню не говорят ни слова. Только подводят к балкону, приглашая увидеть мир за алой вуалью. И это… Нет. За свою очень долгую жизнь Се Лянь не видел ничего подобного. Небесные чертоги, райские сады для избранных, попросту меркнут. Потому что здесь — взрыв. От неба до самой земли; огнем и бешеной энергией; от светлых, почти розовых, до темно-кровавых тонов. Это был взрыв загадочного, но такого пленительного цвета. Самого лучшего. Красного. В лицо Се Ляня бьет жар — демонический, городской, праздничный; пряный, острый, сладкий, совершенно разным ароматом, одновременно. Он клубится дымом и немного щиплет глаза. Он сводит с ума под музыку улиц и некий звон, напоминающий призрачное пение. Или, быть может, это шепот того, кто по-настоящему зовется здесь «хозяин»? Се Лянь отрицает про себя: вряд ли шепот. Ведь таким городом можно докричаться до самих бессмертных. Только здесь мертвые чувствуют себя живыми — средь тысячи фонарей, ликориса и паутины высоких галерей. И только здесь мертвому доступно все, что было запретно раньше — слава, богатство, безопасность. С кровавого неба льются ритуальные монеты. И в этом же небе, огибая неестественно перевернутый месяц, плывут гигантские призрачные карпы. У Се Ляня от восторга почти останавливается сердце. Он чувствует, как хищник за его спиной отдаляется, и не позволяет этому случиться. Крепче перехватывает ледяные пальцы. Думает: «Остановится ли сердце насовсем, если я прямо сейчас обернусь?» Хорек оборачивается. Медленно, но уже не боязливо. Ведь сколько бы столетий ни прошло, этот хитрый лис навсегда останется его Сань Ланом. Тогда — беспечный юноша. Сейчас — конкурент какому-нибудь Князю Демонов, если еще таковым не является. Но это маловероятно. Простые призраки не заворачиваются в роскошные алые ткани, не украшают воротник мехом убитого соперника. Они не скрывают эмоции за стиснутыми клыками. И не прячут правый глаз повязкой… То самое «изувеченное лицо»? — Сань Лан, — взволнованно произносит Се Лянь, и чужой глаз ловит блик. — Или как мне тебя… Вас… называть? Хорек честно пытается выразить почтение сильному существу. Но его ладони уже движутся сами по себе: скользят по бледным рукам, обжигаются холодом наручей… Если бы лис мог дышать, его грудная клетка зашлась бы в судорожном ритме. — Кровавый дождь? — продолжает Се Лянь. Время принесло множество слухов, особенно про одноглазого зверя в красном. — Ненавистник Небожителей? Непревзойденный демонический лис, которому до сих пор строят «храмы»? Молятся не меньше, чем Богам? И если бы лис мог побледнеть еще больше… нет, он бы и вовсе растворился в воздухе. — Хуа Чэн? Опустив голову, Хуа Чэн прикрывает и медленно открывает глаз. Однако это не подтверждение. С таким бездушием встречают худшее. Се Лянь честно старался за эти столетия. И прогонял, и искал замены. Сам лично хоронил себя и собственные мысли. А все равно не мог не скучать. Даже с пожизненным смирением. Кажется, когда ты бессмертен, то и воссоединение проходит легче, без обиды… Нет, ему просто хотелось верить в эту встречу. И сейчас он осторожно протягивает руки навстречу хищнику, что смотрит исподлобья и будто спрашивает: после всего случившегося? А что он сделал? Опять спас хорька? Подарил радость своим возвращением? Се Лянь ждет, пока Хуа Чэн наконец отважится: — Но для своего гэгэ… этот лис также навсегда останется Сань Ланом. И сдастся, прижимая к себе в объятиях сначала аккуратно, а через мгновение — совсем отчаянно, легко приподнимая над полом. Именно так пахнет морозом и кровью. Его неугомонным лисом. Теми временами. Се Лянь улыбается в родное плечо еще очень долго. ..И еще очень долго думает, что это неправильно: просить хищника, самого Князя Демонов, лечь рядом на кровать, как в былые времена на простой циновке. Они делятся моментами своей жизни шепотом, спрятавшись под алым пологом. Не врут ни в чем. Но и не договаривают. Например, о том, какими испытаниями извела гора Тунлу демонического лиса. Или о том, как хорек коротал большую часть времени, самостоятельно закопав себя под землю… — Оно приносило мне удачу. Первые лет десять. Жаль, конечно, что камушек потерял свой цвет. Наверно, я его заразил своей неудачей? Се Лянь с улыбкой вынимает из-под ворота хрустальное кольцо на серебряной цепочке. И от его вида Хуа Чэн слишком резко вскакивает: — Ты все это время… ты не… тогда почему я его не?.. — Не видел? Я думал, ты заметил, когда меня… Се Лянь теребит рукава рубахи. — Тебя переодевал лекарь, — тут же отвечает лис. Его эмоции трудно разобрать, зато хвост мельтешит из стороны в сторону. — Можно… взглянуть на него? — Конечно. Это ведь твой подарок. Хуа Чэн даже не забирает кольцо, касается его так, в руках Се Ляня. Всего на секунду. — Но он полностью принадлежит гэгэ. Камушек, темный и прозрачный вот уже неизвестно сколько лет, вновь наливается насыщенным красным оттенком, и хорек радостно прижимает кольцо к груди. Больше они не потеряют друг друга.***
Призрачный город безумен. Здесь несмолкаемые песни и вечная ночь, которую делят по цвету фонарей, лужи крови прямо на улицах и шум ликования от игорного дома. В резиденции самого Хуа Чэнчжу не тише: коридоры дрожат от топота подчиненных, а в главном зале разворачивается настоящий пир с танцами. И Се Лянь не перестает удивляться такому размаху: тут и демоны, и призрачные огни, даже звери с неистовой энергии — разномастное общество без ограничений. — Сегодня какой-то праздник нечисти? — Да та-ак, — Се Лянь и забыл, какие у Сань Лана красивые улыбки. — Всего лишь дражайший гость этого никчемного лиса полностью исцелился. Дражайший — мягко сказано. Хорьку очень неловко занимать место на нефритовом троне Градоначальника. А чрезмерно довольные улыбки как слуг, так и гостей, еще больше смущают. — Твоя лесть теперь тоже непревзойденного уровня? — Гэгэ, ну как можно? Я — самое честное создание. — И ты все еще лис. Наверняка заставил всех демонов. Специально. Хуа Чэн использует запрещенный прием — строит из себя обиженного. Однако недолго. Его клыки показываются в ухмылке: — Специально, да, я так и сказал. А заставить, — он указывает на веселье по другую сторону вуали. — Да эти пьяницы сами заставляют меня смириться и терпеть. Им не нужен повод. — Несчастный Сань Лан. — Именно. Так что, гэгэ, можешь почесать мне за ухом для успокоения души. Се Лянь с таким заявлением едва ли не роняет бокал. А после чуть отворачивается, потирая кончик носа. И что уж говорить. Сам Хуа Чэнчжу тушуется: — Кажется, единственное, что не достигло непревзойденного уровня — это мои шутки…***
Призрачному городу действительно не нужен повод. Се Лянь соврет, если скажет, что он не наслаждается этой не-тишиной. Ведь ночи в компании лиса так и пролетают: то прокатятся на пароме по кровавым рекам, то наведаются в игорный дом; где-то с восторженными окликами демонов, где-то с танцами прелестных девиц-журавлей, а где-то даже с мученическими вздохами Инь Юя — того ястреба в маске. Однажды, на вопрос «Почему все в Доме Блаженства называют хорька хозяином» Хуа Чэн отвечает бесстыдно: — Я желаю, чтобы гэгэ чувствовал себя как дома и ни о чем не переживал. — Какой Сань Лан обманщик. Говорил ведь «резиденция». Этот лис невыносим. Но Князь из него достойный, какие бы слухи ни распускали живые. Сколько Се Лянь здесь обитает, он не видел, чтобы Хуа Чэн делил демонических созданий или как-то подчеркивал важность лисьего народа. В первую очередь — он такой же призрак со своей целью, Градоначальник. А уж потом зверь с рыжим хвостом. Правда, как шепчутся местные, Хуа Чэнчжу просветлел в последнее время, аж настоящий облик вернул. Да и от гостя не отлипает. То предлагает ему остаться. То уверяет, что все проблемы с тем сгоревшим домом решены — пострадавшим помогли, а преступников наказали. Может, он так готовится к ужину?.. — Хозяин, сейчас бы слушать сгнивших дураков на улицах, — в какую-то ночь к хорьку подбираются танцовщицы. Усаживаются прямо у его ног, как при повелителе, и смущают откровенными нарядами. Но, благо, ничего более. Даже не прикасаются. — До Вас наш Градоначальник тонул в такой хмурости, ни с кем не разговаривал. А сейчас — празднества прямо в Доме Блаженства! Черной воде чуть долг не простили! А еще ставки понизились! Но самое главное — наша работа возобновилась! Се Лянь старается улыбаться на добрые слова. И все равно хочет провалиться куда-нибудь под землю. Наверно, уже тогда предчувствовал, что окончательно сгорит от стыда. Ему выпадает честь познакомиться с еще одним Бедствием. Ну, как честь: сначала он путает Бедствие с обычным гостем резиденции, затем узнает его чешую на щеках, а после, едва к ним присоединяется Хуа Чэн, во весь голос спрашивает: — Сань Лан, он тоже служит тебе? Черновод аж сплевывает то, что ел. И покидает резиденцию с таким убийственным выражением лица, что описанию не поддается. Зато Хуа Чэн… — Гэгэ, — он будто молится самому уважаемому божеству, и Се Лянь понимает: беда. — Как же красиво ты отомстил Черной воде. Мое бесконечное почтение. Не беда. Хуа Чэн ему кланяется. Значит, это позор. Спустя отрицание, ужас и принятие, что хорек уже виделся с Черной водой, он спрашивает: почему отомстил? А все просто: именно Черновод помог старым друзьям воссоединиться. Однако сделал это… крайне жестоко. Он так и сообщил Хуа Чэну в тот день: «только что твой хорек проплыл у меня перед глазами». И, естественно, Хуа Чэн не повторяет Се Ляню слово в слово эту двусмысленную фразу, от которой едва ли не пришла вторая смерть. — Получается, ты рассказывал обо мне своему другу? — Другу? Вот это чешуйчатое чудище? Гэгэ, я обязательно познакомлю тебя со своими друзьями. И с ними можно даже поговорить, в отличие от Черновода. К слову, друзья самого Градоначальника не заставили себя долго ждать. Очередное знакомство выпало на «следующую» ночь. Се Лянь встретил их сам, пока блуждал по бесконечным галереям. И совсем не удивился. Ведь кто бы еще смог подружиться с хитрым лисом, как не сами… такие же хитрые лисята. Призраки окружают хорька шумным кольцом: кто-то в человеческой форме, а кто-то, видимо, погибнув в совсем раннем возрасте, вьется зверьком у ног. Се Лянь поднимает такого на руки, дрожащего, но тянущегося к ласке. С отсутствующим левым глазиком. Кого-то напоминает… — Осторожно, он больно кусается, — сообщают призраки. Однако зверек их слова никак не подтверждает. Наоборот, радостно пищит, когда ему почесывают у мордочки. — По-моему, очень хорошенький. Как его зовут? — Эмин. Он умер щенком, так что не умеет ни превращаться, ни поглощать остальных, чтобы вырасти. — Наш гэгэ возится с ним больше всех, — ворчит какой-то особенно ревнивый лисенок. — А теперь еще и добрый хорек. Се Лянь не сдерживает порыв — гладит ревнивца по волосам. — Уверен, ваш гэгэ любит всех одинаково. Помяни демона: — Хоть кто-то в этом не сомневается. Лисята мгновенно налетают на своего гэгэ, цепляясь за все, до чего могут дотянуться: ладони, цепочки на поясе, пушистый рыжий хвост. Однако их только журят. И отправляют играть в другое место, так и не позволив познакомиться. Что-то здесь не так. — Время идет, а сироты все так же следуют за Сань Ланом? — Одних подобрал, а других подкинули их непутевые живые родители. Чувствую себя наседкой. Се Лянь грустно улыбается. Единственный, кто не ушел — разнеженный Эмин в его объятиях. И то, кажется, это ненадолго. — Начинается, — ведь стоит Хуа Чэну подойти ближе, как призрачный зверек решает не только разместиться у того на воротнике, но еще и сгрызть рыжее ухо. — Гэгэ, вот ты понимаешь? Я даже сделал ему игрушку в виде утки, но мои уши всегда оказываются вкуснее! Хуа Чэн терпит истязание с достоинством. А Се Лянь совсем безнадежен — глушит смех ладонью. Вот они, не тихие ночи в Призрачном городе.***
И вот он — момент, когда стоило бы уже уйти. Жить в уюте стремится каждый. А белое создание к подобному не приручен. Ему бы отправиться в туман одиноких гор. Или на том же бамбуковом плотике — неважно куда, но вперед, с течением. Пользоваться добротой Сань Лана не хотелось. Но и заканчивать разговоры, нарушать долгие-долгие взгляды… «Да что же за привязанность такая?» Се Лянь бы не ушел. Он бы просто сбежал — позорно и молчаливо. Как всегда. Как от всех, кого когда-то знал. Если бы не… — Хищники грызут посетителей лисьего святилища, — оповещает Инь Юй за обедом. — Волки. Еще и мертвые. Энергия почти неуловимая. Хорек давно заметил — недолюбливал Градоначальник серых созданий. А его накидки и меховые воротники лишь тому подтверждение. — Где? — и даже сейчас Хуа Чэн проводит языком по клыкам, явно сдерживая гнев. — Деревня Водяных Каштанов. Это на… Се Лянь давится чаем. Вот так прошлое, от которого приходится бежать, бьет резко и метко. Хуа Чэн гладит его по спине. Придерживает пиалу, ничего не говорит. Но взглядом… давит. И таким, если бы печаль смешали с ненавистью. Будто бы знает. Хотя, это же лис. Его глаз проницателен, и прочитать горе-путешественника как раскрытый свиток не составит труда. — Отправишься лично? — интересуется Се Лянь, когда сердце грохочет тише, а молчание затягивается до неприличия. — Тогда, мне стоит уже, наверно— — Захотел бы гэгэ составить мне компанию? — ..уйти? Они пораженно смотрят друг на друга. — Уйти, — выдыхает Хуа Чэн тихо, словно не желая даже слышать подобного. — Если… как хочет гость… — Хочу. Где это видано, чтобы Князь Демонов первый отводил взгляд, терялся в словах? Или с опущенными ушами качал головой после чужого ответа? Так не пойдет. Поэтому Се Лянь с улыбкой поясняет: — Хочу составить Сань Лану компанию. И исключительно для себя повторяет: просто потому, что давно не был в тех краях, без других причин.***
Зима — это личное проклятие белого хорька. Она встречает инеевыми полями и мелким снегопадом, деревней Водяных Каштанов, что все еще живет своей жизнью. А чего не жить, если время меняет в лучшую сторону? Вон, новые домишки тянутся до самого рынка, хотя раньше тот располагался отдельно, через лесную просеку. И землю отгородили от всяких… голодных. Сейчас самый вечер. Бойкий, яркий. Но с непревзойденными демоническими ночами не тягается. — Гэгэ останавливался здесь раньше? Се Лянь кивает. И, к счастью, не видит примерного места, где находился тот самый дом. Ему все еще неловко. Не столько от безграничной доброты лиса, сколько от чувства… А какого чувства? Он даже не может объясниться перед самим собой. Кутается в тяжелую пятнистую накидку, смотрит на чужие сапоги с цепочками. Старается отвлечься: — Конечно, хорошая получилась вещь, теплая, но все же… Что же Сань Лан не поделил с белоснежным барсом? — Простой закон охоты: либо меня, либо его. Неужели я плохо зачистил шкуру? Звон. Хуа Чэн останавливается так резко, что Се Лянь за его спиной едва не задевает огромный рыжий хвост, а после совсем… затихает. Это можно было назвать чувством страха. Но не инстинктивным из-за хищника или укромного двора, в котором они оказались. Скорее, с чем-то влекущим, предлагающим понаблюдать. Ведь то, как Хуа Чэн наклоняется к хорьку, по-звериному ведет носом по его капюшону, шумно втягивая запах… Оказывается у его лица, но смотрит не в глаза, а куда-то ниже, совсем немного… Действительно интригует. Окажись здесь случайный прохожий, то счел бы такое за угрозу. А Се Лянь просто вспоминает, что весь этот очень долгий миг так и стоял с приоткрытым ртом, не моргая. — Не пахнет. — А-а? — Накидка не пахнет, — повторяет Хуа Чэн. И с какой-то уж слишком хитрой улыбкой меняет облик. Темный мех верхней одежды, красный воротник под ней. Ни одного серебряного украшения. Волосы едва ли умещаются своей густотой в косу, но, самое главное, больше не скрывают правую сторону лица. Лицо Сань Лана теперь ничего не скрывает — и его глаза вновь отдают кровью. «Зачем он его сменил? — думает Се Лянь. — Его настоящий уже так мне по…» — Знаешь, гэгэ, почему мне нравится именно такой облик? У хорька хвост начинает жить собственной жизнью — виляет быстро-быстро. — Почему? — Я могу сделать вот так. Сань Лан подмигивает. Вот же лис! К слову, лис со своим святилищем. В деревне Водяных Каштанов оно оказывается маленьким, ближе к лесу, символично окруженный красными фонарями. И даже со своим служащим — у «алтаря» с украшениями их встречает девушка с белыми ушами и черным хвостом. Се Лянь по запаху понимает, что она его сородич. Вот так совпадение. Сяо Ин — представляется девушка — следит за лисьим святилищем не просто так. Это ее благодарность, пусть и единственная, которую она может дать. Ведь Демон услышал и исполнил ее скромное желание, позаботившись об одном заплутавшем призраке. И даже нажитого с трудом серебра не забрал. Зато забирают другие — падкие на блеск оставленных украшений. Чаще всего это хищники. Либо те, кто считает подобное поклонение абсурдом и грехом. Какой же демонический лис? Какие молитвы в его честь? Неужели создания начали забывать, кому действительно стоит зажигать благовония? Хуа Чэна громкие слова как-то не волнуют. Знает: смертные любят сидеть на двух стульях. А вот беспричинно трогать посетителей святилища… это лучше не стоит. Особенно волкам. Лис и хорек решают проверить округу на демонический запах, о чем и предупреждал Инь Юй. Однако… — Гэгэ, можешь закрыть уши. Как по приказу во дворе собирается заинтересованная толпа местных. Громкие до жути. И все спрашивают у бедной смотрительницы: а не является ли юноша с рыжим хвостом помощником почитаемого Демона? — Сань Лан, ступай в одиночку, — Се Лянь так и тянется к ледяной ладони. Но вовремя себя одергивает. — А я присмотрю за Сяо Ин. Лис недовольно кривит губы. Перспектива разделиться его не радует. И, кажется, что-то еще, судя по взгляду. — Ее не покусают. — Но лучше заранее оградить. Не переживай, все будет хорошо. Для Непревзойденного проверить лес на нечисть не займет много времени. А Се Лянь сможет спасти сородича от толпы — увести обратно к святилищу. Так и поступают. Когда Се Лянь оказывается с Сяо Ин наедине, он таки замечает, что та одета не для морозного вечера. И уже снимает с себя накидку. — О, нет-нет! Я… я не такая! С малознакомым! Се Лянь непонимающе хлопает глазами. А потом резко осознает, какую пошлость только что допустил. Делать «подарки» созданию своего вида — значит претендовать на роль любовного интереса. — Пожалуйста, ты неверно подумала! — хорек все же отдает сородичу свою накидку. Точнее, накидку Сань Лана. — У меня… у меня уже есть пара. А ты мерзнешь. Это не знак внимания, то есть… Белые уши горят. Какую же удивительную отговорку он придумал. В толпе опять поднимается волнение — создания то смеются, то ругаются, но все как один расступаются перед группой мужчин. Самый уверенный из них запрыгивает на террасу святилища, окидывая хорьков недобрым взглядом. Се Лянь почти морщится — от незнакомца исходит запах собаки. Хотя, по его клыкам и разодранным ушам, так и можно обозначить. — Вот это да! — свистит создание, оборачиваясь к толпе. — Глядите, а уродина-то не промах! Такого самца-ласку себе нашла! Уже и мехами хищников задаривает! — Дурень ты, Сяо Пэн, — кто-то выкрикивает в ответ. — Возвращайся в свою будку. — Для начала, — Се Лянь прикрывает сородича, когда замечает движение в свою сторону, — воздержитесь от оскорблений. А во-вторых, мы создания-хорьки, не ласки. — Да-да, — отмахивается названный Сяо Пэн. — Ты вот что скажи, хорек. Откуда у тебя такая шкура? И кто это был? Барс? Ты дождался, пока он сдохнет собственной смертью, и ободрал? Пес подбирается вплотную, дышит прямо в лицо, но руки с изогнутыми когтями пока не распускает. Да и если бы надумал — уж такое Се Лянь терпеть не станет. Тем временем Сяо Ин прижимается к его спине и шепчет «не надо». — Я не утолю любопытство, — улыбка ради приличия. — И все-таки прошу сохранять дистанцию, особенно на глазах других. Вас, как представителя хищников, неправильно поймут. А я могу решиться на самооборону. — Ух ты! Хорек умеет драться? — Защищаться. И лучше не проверяйте. Товарищи Сяо Пэна взбираются на террасу. И вот это уже выглядит настоящей угрозой. — Создания! — внезапно кричит Сяо Пэн толпе. — Признавайтесь, кто из вас почитает рыжую зверюгу! Да что там — дохлую лисицу! Глядите, какой у него помощник: маленький, а угрожает не хуже опасного хищника! Вот будете молиться мертвяку, научитесь так же умничать! Выходите, выходите, чего притаились, предатели?! Храмов им не хватает! Богов на труп променяли! Се Лянь больше не слышит ни единого слова. Отчего-то его одолевает звон в ушах, да и в груди как-то болезненно колет сердце. Хотя, он быстро вспоминает — это не хворь. Это ведь привычная реакция организма, когда прошлое невовремя бередит раны. Когда-то и его, Се Ляня, приравнивали к недостойным для молитв. Но прошлое на то и прошлое — осталось под лентами и в непроходимом страхе. Да, за свою жизнь хорек боялся и боится по сей день пять вещей — тишины, одиночества, боль от острых предметов, падение с высоты и… кое-кого с белоснежной шерстью. Хлопок. Се Лянь только сбивает спесь с крикливого пса за слова в сторону лиса, как в лицо тому… прилетает какой-то фрукт. — Я чту, — из толпы выходит лис. Седой, морщинистый, но достаточно игривый. Явно зверь-долгожитель. — Я отдаю свое серебро Демону, потому что он заботится о душах моих покойных братьев и сестер. Их гибель от хищников пришла здесь же, в этой деревне, когда я еще не умел превращаться. А стоило вырасти, выучить молитвы, так ни одно божество мне не отвечало. И почему я не мог просить у демонического зверя, а? В отличие от святых, он мне помог. Се Лянь медленно переводит взгляд на говорящего. — Кому ты тут несешь?! — рычит Сяо Пэн, вытирая лицо. — Все знают, что заботу о душонках ты выиграл у рыжей твари, когда играл с ним в кости! — А вот и нет, — улыбается старый лис. — Я выиграл у него еще двести лет жизни. Прямо перед своей естественной смертью. И так же медленно Се Лянь отворачивается. У созданий-лис в распоряжении двести лет. Вдобавок выигрыш у Демона. Получается четыреста лет… ..с трагедии, пришедшей в деревню Водяных Каштанов? Вопрос режет хорьку горло, но так и остается неозвученным. Зато свои грязные слова продолжает озвучивать пес. Ведь именно сейчас ему нужно растоптать и святилище, и любое упоминание про демонического лиса. Здесь только драки не хватает. Хотя, что-то похожее и случается, и Се Лянь никак не может это перекричать: толпа бросается на хищников, а хищники — на стены святилища. Сяо Пэн же под шумок решает вернуться к смотрительнице и почти раздирает когтями ее руку, если бы не одно «но». Он мгновенно попадает в захват. — Ну я же предупреждал. Физическую силу Се Лянь всегда старался контролировать. Однако в этот момент как-то… недоглядел. Чужая кость хрустит в его ладони, и для Сяо Пэна это как сигнал принять истинную форму. «Что ж, — успевает подумать хорек, — опять все испортил». Когда тебе в лицо рычит озлобленный зверь, самое лучшее решение — это попытаться защититься. Или, хотя бы, отскочить подальше. Сяо Ин и некоторые крестьяне молодцы, так и поступают. Се Лянь же как обычно — хватает клыкастую пасть так просто, словно не прикладывает никаких усилий. По руке струится кровь вперемешку с чужой слюной. Зверь прогрыз его ладонь. Ну… заживет. — Прекратите! — кому-то таки удается перекричать это шумное безобразие. — Остановитесь все и принюхайтесь! Замечание довольно странное. Однако на присутствующих действует. И на Се Ляня, все еще удерживающего брыкающегося пса за челюсть, тоже. В воздухе отчетливая демоническая энергия. Какого именно зверя разобрать пока трудно, но хорек уже приказывает созданиям отойти подальше, попутно обдумывая действия на случай, если нечисти захочется присоединиться. — Тише, — перешептываются у Се Ляня за спиной. — Слышите? Что-то из леса. — Белый хорек, что делать-то?.. — Это свист?.. И правда: кто-то… насвистывает песню. Зловеще. Коварно шутливо. Словно подчеркивая — я здесь самое опасное существо. Некоторые создания собираются к побегу. Се Лянь же отпускает Сяо Пэна, осознавая: сейчас самым опасным может считаться только Непревзойденный. И запах, стоит лишь распробовать… его. Мороз и свежая кровь. — Не бойтесь. Это Сань Лан. Хуа Чэн покидает темноту леса как подобает Князю Демонов: величавой походкой, волоча за собой сгнившие тела каких-то огромных призрачных волков. Его взгляд ярок, а губы растянуты в кривой улыбке. И лишь до тех пор, пока не замечает… все это. Сначала — это Се Лянь и его запачканный кровью рукав. Затем — превратившийся обратно смертник, что со стоном держится за челюсть. И уж после, как жалкий фон — пошарпанные стены святилища, напуганные создания, девушка-хорек со знакомой накидкой на плечах… Се Лянь четко осознает: то, насколько темнеет лицо Сань Лана, не просто к беде — к катастрофе. — Это не то, что ты думаешь, — вот он и решает начать с главного. А именно объясниться за Сяо Ин, которую давят взглядом. Будто Хуа Чэна это действительно волнует в первую очередь. — О чем я думаю? — бросает тот. Небрежно. Так же, как тела волков. Словно по волшебству в руке лиса уже оказывается повязка. И ею, без каких-либо вопросов, он осторожно перевязывает ладонь хорька. — Сань Лан, прости за святилище. Я сам подкрашу сте… — Гэгэ, — звучит почти сурово, — не смей извиняться. И никаких «подкрашу». Может, поэтому Се Лянь забывает поблагодарить его за помощь. Просто не ожидал такой реакции. Но, стоит ему посмотреть на свою перебинтованную ладонь, как вся тревога уходит. И становится уже… приятно? Непонятно. Как-то странно, когда дальше Хуа Чэн скидывает со своих плеч накидку и укрывает ею от мороза. «С этим чувством еще придется разобраться». — Помощник-лис! Помощник-лис! Вы убили всю нечисть?! У толпы появляется новый объект внимания, а у хищников — возможность избежать наказания. Инстинкты, что сказать. Раз лис справился с демоническим отродьем, значит, что ему смертные? Правда, Сяо Пэн таки получает напоследок по ушам. — А ну тихо, — приказывает Хуа Чэн толпе. Его хвост сильно пушится и приходит в движение. Недоволен. — Или ступайте по домам, нечего в ночь ходить у леса. Помощь вы уже «оказали». Вот так все и заканчивается. Призрачные волки были прислужниками некого свирепого демона — Хуа Чэн почему-то не говорит, какого именно. На улицах возвращается спокойствие, святилищу требуется маленький ремонт, а бедной Сяо Ин — передышка на несколько минут. За это время успевает подойти старый лис: спрашивает за хозяина Призрачного города, вспоминает своих братьев и сестер… И странно, что весь этот диалог не радует Князя Демонов так же, как Се Ляня. У хорька была причина. Он хотел, а рот открыть не мог. «Когда-то я и маленький лисенок жили с вами по соседству». Почему «когда-то»? Четыреста лет назад. — Гэгэ? — зовет Хуа Чэн мягче, чем в предыдущий раз, укутывая хорька плотнее. Накидка ему великовата, что неудивительно. Так и скатывается. — Что-то… беспокоит? Рука болит? И почему это звучит неестественно? Будто лис собирался спросить другое. — Совсем не болит, — отвечает Се Лянь. — Просто тот лис… Нет, забудь. Наверно, я просто… — Устал. Я перемещу нас в Призрачный город. Хуа Чэн не успевает — Се Лянь делает то, о чем обязательно пожалеет. Попозже. Сейчас его пальцы скользят по костяшкам, задевают красную нить. Неуверенно сжимают. — Нет, пожалуйста. Мне бы хотелось переночевать в деревне. И можно вопрос? В таком облике ладонь Сань Лана куда теплее, мягче. Без черных когтей. А еще она дрожит. И вряд ли от мороза. — Гэгэ, никогда ни о чем не спрашивай меня. Просто делай. Но это не касается святилища. Ремонтом займется Инь Юй. Слова вызывают улыбку. И совсем немного смелости — например, для того, чтобы взглянуть в демонические глаза: — Сань Лан составил бы мне здесь компанию?***
Сяо Ин не бросила гостей в беде, пустила к себе в дом. На свой страх и риск: взгляд у лиса злой, а вот у его спутника наоборот, светлый и притягивающий. Да и недавние события доказали — уж хорьку-то можно доверять. Странная, конечно, компания. Комнату выделяют бедную: узкая кровать, низкий стол и створчатые двери, что оказываются выходом на террасу. На одну ночь идеально. А если еще расстелить на полу дополнительное спальное место, так сразу станет уютнее. — Се Лянь гэгэ, — обращается Сяо Ин, и в этот момент можно услышать, как Хуа Чэн шумно втягивает носом воздух. — Пойдемте, я проведу в другую комнату. Что ж, это… следовало ожидать. Кто согласится ночевать рядом с хищником? Тем более, с рыжим и коварным, предпочитающим как раз маленьких созданий. К слову, рыжий и коварный прямо сейчас отворачивается, насупившись как дитя. — Нет, не нужно, — Се Лянь потирает нос. — Я доверяю своему другу. Да и не займем много места. Ночь выдается шумной. В щели заползает ветер, а из дальних комнат дома доносятся чьи-то голоса. Возможно, родственников Сяо Ин, что не вышли встречать гостей — рыжего хищника — по весомой причине. Ради своего же блага. Вопрос «кто на кровати, а кого придется выгнать на пол» решается сам. Хуа Чэн молча бросает свое одеяло к стене. И Се Лянь, не думая, делает так же. А потом, лежа с ним бок о бок, старается не замечать всяких лисьих улыбочек. — Не укрывай меня. Оставь себе хотя бы накидку. — Гэгэ, я призрак, не замерзну. А вот ты — очень даже. — И все равно. Се Лянь пожалеет. И, кстати, в который раз? А неважно. Он уже приподнимает свое одеяло и старается говорить как можно тверже, без запинок: — Тогда иди сюда. Вместе теплее. Вот и вся причина. И без уточнений, что температура демонического тела весьма обманчива. Хотя… нет. Кого обманывать? Не нужны здесь причины. Се Лянь просто ждет, когда его проклянут в третий раз, ведь все это… до ужаса ему знакомо. Деревня Водяных Каштанов. Ночной мрак. Одно одеяло на двоих. Лис, неловко жмущийся к нему вплотную. Дыхания совсем не слышно: ни живого, ни, тем более, мертвого. Зато слышны мысли. Громкие и внезапные: «А какую сторону лица бинтовал Хун-эр?..» — Гэгэ. У Се Ляня окончательно заходит дрожью сердце. Почему он вообще подумал про это? — Да?.. Наверно, потому что они похожи и противоположны одновременно: маленький Хун-эр боялся, Сань Лан же близко настолько, насколько может себе позволить. И как позволял раньше. Он не касается руками, но даже так умудряется что-то задеть внутри. Колыхнуть. Как по водной глади — пустить маленькие круги. Опять же — это страшно. И стоило бы отпрянуть, возможно, защититься… а никак. Никак и все. Се Лянь искренне не понимает, почему привычное отторжение больше ему не дается. И почему сейчас повторяет за Сань Ланом: поворачивает голову вбок, так, что расстояние между их лицами сокращается до неприличия; любуется молодым лицом, что красиво в любом облике; встречает взгляд и неконтролируемо заглядывается ниже. Губы. Тонкие и очень мягкие на вид. Приоткрывающиеся для ответа, что прозвучит не просто ночным гулом, а чем-то… — Что бы ты хотел на завтрак? Чем-то… нет. Нет. Что? — Сань Ла-ан, — почти стонет хорек, не зная, разреветься ему под одеялом или же вовсе выбежать из комнаты. — Ты меня погубишь. — Никогда, — твердо отрезает лис. И добавляет уже усмешкой: — Хотя, разве что заботой. Так чего желаешь? Могу наколдовать что угодно, начиная с твоих любимых маньтоу и заканчивая хоть кувшином вина. Хорошо. Ладно. Это помогает Се Ляню остыть и улыбнуться. — Вино. — Ц-ц, гэгэ, с утра пораньше? Я же пошутил. — Нет, я просто… почему-то вспомнил свои бывшие обеты. Хуа Чэн подпирает голову ладонью, нависая сверху, и у Се Ляня появляется какое-то навязчивое желание погладить его по рыжим ушам. Естественно, он этого не делает. — Бывшие? Ты про то, как просил меня не называть тебя даосом? — Небеса, ты помнишь. Но да, все верно. Когда не к чему стремиться, нет и причин ограничивать себя. Продолжать путь самосовершенствования. Мой был таков: никакого спиртного, близости и гнева. Се Лянь, если так подумать, не просто не стремится. Он не хочет. Больше всего на свете. И, наверно, из-за этих мыслей он не замечает, как лис чуть отодвигается от него, поджимая губы. — Призраки могут определять смертных и бессмертных. Аурой или запахом, да? Сань Лан, скажи. Сколько… проклятых канг ты все это время ощущал на мне и молчал? Попался. — Две. Но Хуа Чэн не колеблется. Не в его принципах врать. — Два свержения, — смеется Се Лянь, пряча глаза за ладонью. — Дважды несостоявшийся зверь-небожитель. И ты видел этот позор каждый день. — Гэгэ, я не… — Но знаешь, — что-то срывает внутри, — мне понадобилось очень много лет и ошибок, чтобы понять: я недостоин и не хочу быть Богом. Не хочу иметь последователей. Не хочу носить все эти титулы. Я просто желаю… идти в никуда. Или жить где-нибудь на отшибе без семьи. Зачем она мне, если и так никого не уберег из близких, лично прогнал или погубил? Лучше быть мне посмешищем с чужими душами на плечах, как все предрекали. Только на это и гожусь. И если… не знаю, окончательно рассмешу Небеса третьим вознесением… что ж… Горечь перерастает в боль. В явный намек. А что? Не впервой решать проблемы подобным образом. Гляди, уже понравилось. Хуа Чэну зато не нравится. Да кто его спрашивает? — Прости, Сань Лан, прости меня, — опомнившись, Се Лянь испуганно отодвигается к стене, и его голос проседает до дрожащего шепота: — Не понимаю, почему так резко заговорил об этом. Я не должен был нагружать тебя. Ты и так, наверно, думал… — Нет. Вот теперь лис прикасается — робко, мягко, холодными пальцами. Убирает ладонь хорька от лица, не позволяя прятаться. — Я никогда так не думал и не думаю. — Но разве… ощущение канг на мне тебя не раздражает? — Гэгэ, сказать, что я вижу прямо сейчас? — Хуа Чэн решается на еще одну малость — поправить локон у белого уха, что мило дергается в ответ на жест. — Я вижу твою ауру. И она как утренняя роса. Солнечная пыль. Блестящая, теплая. Ее немного, путается у тебя в волосах и собирается ядром у сердца. А в истинной форме зверя мерцает от ушей до лап. Это так… необыкновенно, словно твоя шерстка в кусочках сусального золота или же в листьях дерева гинкго. А канги… да они жалкие бесцветные полосы. Знаешь, почему? Се Лянь отводит взгляд, чувствуя, как кожа лица неимоверно горит. — Тебя, твой свет, никак не удержать и ничем не перекрыть, — продолжает Хуа Чэн. — Божественное — да. У тебя нет тех огромных витков энергии, какими кичатся зверюшки в облаках. Вот на них невозможно смотреть. Поэтому у меня один глаз. Сейчас же лис очаровательно моргает двумя. И что бы это могло значить? — Я говорю тебе это, потому что… — он непривычно сбивается. — Потому что мне неважно, какой ты. В божественной ауре, в крови, в подавляющих кангах — главное здесь «ты». И я, как… — прочищает горло, — друг, поддержу любое твое решение. Не хочешь быть Богом — правильно, небесный зверинец никому не подходит. Хочешь мирную жизнь как у смертного — хорошо, позови меня, мы вместе построим тебе дом. Ни одно из этих желаний и ни одна совершенная ошибка не делает тебя каким-то посмешищем. Больше не называй себя так. Учит. Как Се Лянь учил маленького Хун-эра… — Не надо, — шепчет хорек через силу, — идеализировать. Можно ведь разочароваться. — Да плевать, кто разочаровывается. Для некоторых одно существование близкого — уже наивысшее благо. Хуа Чэн знает это как никто другой. Что ему, Князю Демонов, убийце и кошмару Небес, до какой-то крови или уродливых канг под повязками? Чем он лучше, чтобы осуждать? Он сам спрашивал себя: почему, почему, почему… его? Почему его не боятся? Не отталкивают? Не прогоняют куда подальше? Что он вытворял перед пробуждением Тунлу и о чем молчит, скрывает, отшучивается? Почему дарят прикосновения, когда на его руках слишком много душ? И почему… в его единственный оставшийся глаз продолжают смотреть так, как всегда? С самой первой встречи. Без отвращения. Се Лянь смотрит и сейчас. Хуа Чэн понимает это не сразу, но, когда поворачивает к нему голову и уже собирается за все извиниться, замирает. Глаза Се Ляня ясные, широко раскрытые. Словно ему пришло осознание главного звена этой жизни. — Спасибо, Сань Лан, — вот так просто, как умеет только он. — Я… тебя услышал. И, невольно повторяя за демоническим лисом, он тоже предпочитает молчать, скрывать, отшучиваться… Этой ночью никто так и не уснул.***
Но на утро оба чувствовали себя намного лучше. Мелкий снегопад мешается на ресницах, щекочет веки, и Се Лянь с улыбкой потирает глаза. Он просто хочет подольше созерцать такой момент — демоны-подручные занимаются ремонтом в лисьем святилище. Инь Юй удаляется с телами призрачных волков, а вот «работники» с разрешения Хуа Чэна решают остаться. Тем более, к ним с угощениями выходит Сяо Ин. Ох, и знала бы она, кого кормит… К слову, девушка теперь не мерзнет. Тоже с позволения Сань Лана — он с улыбкой повторил «просто делай» — Се Лянь подарил ей накидку из шкуры барса. А его самого опять укутали в вещь с княжеского плеча. — Гэгэ, как думаешь, — Хуа Чэн заботливо поправляет Се Ляню капюшон, — поставить ли у чаш с украшениями небольшую статую? — Лисичку? — улыбка в ответ. — Да, смотрелось бы хорошо. — А лисичка с хорьком — еще лучше. Отлично, вот и решили! Се Лянь удивленно открывает и закрывает рот. Переубедить хитрого лиса уже не получится. Зато теперь… надо попытаться убедить себя самого. И без плохих слов в свою сторону. Он ведь обещал Сань Лану. Это будет расставание не потому, что хорек злоупотребляет добротой или чувствует себя неловко, а потому, что ему необходимо время. Подумать, разложить все по полочкам. Наконец дать название странному чувству, которое скребется где-то в груди приятной болью. Смотреть на Сань Лана хотелось с отчетливым пониманием, что происходит и что именно откликается на каждые его улыбки. Он друг. Хороший, надежный. Но почему-то… с ним не так, как с остальными. — Гэгэ? — и как же очаровательно он дергает ушами и поджимает хвост, когда замечает, что хорек не собирается возвращаться с ним в Призрачный город. — Ты не?.. — Не обижайся, пожалуйста, — Се Лянь вновь улыбается широко и искренне. — И спасибо тебе за все, что ты сделал для меня. Ты так тепло принял в своем городе… а мне даже ответить нечем. Даже нечего подарить, как кольцо или игральные кости. Извини. — Я же говорил, не смей извиняться, — Хуа Чэну тошно. Больше всего он ненавидит прощаться. — И ничего дарить не нужно. У нас не обмен. — Нет, Сань Лан. Я обязательно найду, чем тебя отблагодарить. Се Лянь подходит ближе, неловко поджимает губы. Думает: взять ли за ладонь? Берет. Осторожно, слегка сжимая чужие пальцы. Все еще всматриваясь в яркую красную нить… — И что это значит? — Хуа Чэну будто трудно говорить. — Дороги расходятся? — А ты хочешь? Лис сейчас превратится в прах во второй раз. — Гэгэ, не стыдно?.. — Ладно-ладно, шучу! — От меня нахватался? — Возможно. Кто еще кого погубит. — Я отправлюсь искать свое место, — Се Лянь, задумавшись, случайно задевает пальцем ту красную нить. Хуа Чэн не отстраняется. — Какое-нибудь надежное, спокойное, как чистый лист. Может, построю дом. И буду потом молиться, чтобы он не обвалился через неделю. — Не обвалится, если позовешь меня помочь. Забыл? — Не забыл. Тяжелый вздох. И новая улыбка. — Сань Лан, я не прощаюсь. Ведь все, кому я сказал «прощай»… нет, сейчас так не допущу. Я всегда буду очень рад тебе. Твоему визиту, весточке, письму, что угодно. В любое время. И, если честно… хочется надеяться, что и меня примут в Призрачном городе еще раз. — Это даже не обсуждается, — Хуа Чэн подхватывает вторую ладонь хорька, перебинтованную. — Для Призрачного города ты хозяин, а не гость. Мы будем ждать тебя в любое время. Я… буду. Просто брось кости, и сразу же приду. Справится. Не впервой. — Чем сейчас займешься? — интересуется Се Лянь, чтобы немного сбавить тоску. — О, организую пробежку для одного демонического отродья, — вот и коронная лисья ухмылка. — Завел привычку пристраивать свою гниль в моих владениях, даже это святилище вспомнил. Потом сделаю статую. Может, помогу Черноводу, а то изнылся… — Ты так и не сказал, что за демон с волками. — Гэгэ, он последний, кого вообще стоит вспоминать. Хотя, я помяну его добрым словом, но только тогда, когда развею его прах. Се Ляню остается гадать, кто же успел утомить Непревзойденного. Время идет. А руки лиса и хорька так и не разжимаются. Кажется, наоборот — только сильнее сжимаются. — Ну… — Хуа Чэн совсем теряется. Держится. Но принимает выбор. — Не прощаемся? — Не прощаемся. И вот, почему Се Лянь, провожая лиса в алых одеждах, не чувствует той тяжести, с какой провожал близких из своей жизни. Ведь с Хуа Чэном он еще встретится. Обязательно.
