Betrayal Is in My Nature

Дазай сидит на кровати в своей лачуге, расположенной над бункером, скрестив под собой длинные ноги, и бесцельно пялится в стену, медленно кушая консервированного краба. Раньше он ел его пальцами, но теперь пользовался вилкой — просто так было удобнее. Он привык к этому ещё в убежище Чуи: возможно, перенял какую-то часть его странных гигиенических привычек ещё до того, как покинул то ужасное место. В противном случае было бы обидно. Дойдя до половины банки, Дазай ставит её на свою пыльную постель и широко зевает. Бросив взгляд на окно, он замечает, что погода сегодня стояла особенная: светило солнце, но в то же время было облачно и тепло, что в скором времени предвещало дождь. Весна всегда казалась ему очень странной порой года. На мгновение Дазай задумывается о том, как прошёл день рождения Чуи. Эта мысль настолько странная, что он практически смеётся с самого себя в одиноком уединении собственной спальни. Опустошив консерву спустя полминуты, Дазай принимается читать «Подробный Гайд по Суициду», как вдруг неожиданный стук в дверь разрезает тишину его комнаты. Растерянно вздохнув, брюнет говорит: — Войдите. Мори осторожно распахивает скрипучую дверь. Протиснув голову в образовавшуюся щель, он смотрит, чем занимается Дазай, и проходит внутрь, закрывая за собой дверь. Сейчас мужчина больше походил на нормального человека — прямо как когда он покидает стены мафии и вместо этого надевает свою одежду для маскировки под жителя трущоб: безразмерную футболку и пыльные рваные джинсы. Он выглядит как обычный отец. Не то чтобы он на самом деле был отцом Дазая — ни на эмоциональном уровне, ни биологически он таковым не являлся. — Чем занимаешься, Осаму? — спрашивает Мори с одной из своих искусных улыбок, излучающих напускную мягкость. Дазай — конечно же — видит его насквозь, как будто одежда на нём была прозрачной. — Читаю книгу, очевидно, — отстранённо бормочет он. Мори садится в изножье его кровати. — Что вы хотели мне сказать? — не глядя на него спрашивает Дазай. — Очевидно, это касается Озаки, не так ли? — Что ж, конечно, ты прав. Я хотел бы услышать твоё мнение насчёт кое-чего. — Вас никогда не волнует моё мнение, Мори-сан. Только факты. — Верно. У меня нет права полагаться на чужие домыслы. Однако на этот раз я хочу послушать, что ты скажешь. И сколько раз мне ещё повторять тебе, чтобы наверху ты называл меня отцом? — Уж лучше я подавлюсь и сдохну, спасибо большое. — Ты каждый день говоришь мне об этом, сын. Дазай одаривает мужчину невесёлой, натянутой улыбкой. — Вы так хорошо меня знаете, — ласково тянет он и возвращается к чтению. Мори вздыхает и закатывает глаза. — Мне просто нужно узнать, что ты думаешь по поводу боевой мощи Озаки, — констатирует он, сплетая пальцы. — У тебя есть какие-либо подозрения о том, осмелятся ли они вступить с нами в бой? Дазай хмурится. — Наверняка они ещё не поняли, что Накахару-сана похитила именно Портовая Мафия. Но как только они выяснят это, то да. Уверен, что они так и поступят. — Насколько они сильны? — Достаточно. Однако победить их всё равно возможно. — Предлагаешь готовиться? — Мы готовились всю жизнь, — констатирует Дазай и впервые за время их беседы встречается взглядом с Мори. — Даже Акутагава усовершенствовал свои навыки в продвинутых тренировках. Нет смысла разрабатывать план. Мы сможем выстоять против них, даже если они попытаются на нас напасть. Какое-то время Мори смотрит на него пустым взглядом. А потом вздыхает, и на его лице появляется привычная хитрая улыбка. — Так и думал, что ты скажешь это, — говорит Мори. Это практически звучит как обвинение, но Дазая не волнует, что о нём думает его босс. Он ни за что и никогда не выгонит брюнета: он нуждается в нём. Именно поэтому он и подобрал Дазая с улиц, верно? Когда Дазаю кажется, что разговор подошёл к концу, он вновь переводит взгляд на книгу; через окна ярко светит солнце. — Где двери, думаю, вы помните, — говорит он. Мори моргает. — Не разговаривай со мной таким тоном, Осаму. Здесь в том числе. В комнате повисает напряжённое молчание, и затем мужчина уходит прочь. Дазай выдыхает сразу же, как только дверь за боссом со щелчком закрывается, а после устраивается на кровати поудобнее в попытке дочитать книгу. Однако каким-то образом солнце то и дело перетягивает его внимание на себя. Оно такое пылающее, огненное и живое, хотя и не совсем человеческое. С ракурса Дазая оно даже в какой-то степени отливает красным. Он пытается не думать о том, кого оно так явно ему напоминает.

***

Два дня спустя Дазай решает наведаться к Накахаре Гёнзо в миллионный раз с момента его похищения. За дверью стоят два охранника, ни одного из которых Дазай не удосуживается вспомнить. Тачихару Мичидзо уже отстранили от должности охранника, и он вернулся к своей прежней работе в составе Чёрных Ящериц, куда входили его друзья — Гин и Хироцу. Несмотря на то, что ему куда комфортнее работать с ними, он частенько приходит сюда, время от времени пытаясь завязать разговор с Акутагавой или Гёнзо по поводу того, как тот поживает. Дазаю он не говорит ни единого слова — лишь слабо кивает в знак приветствия из уважения к его более высокой должности. Сегодня Тачихары в подвале не было. Вместо него был только Акутагава, который напряжённо сидел на стуле и изучал работу Гёнзо. Дазай редко позволяет посторонним ошиваться рядом с теми, за кого он должен быть в ответе. Но, кажется, Гёнзо рядом с его подчинёнными чувствует себя довольно комфортно, так что в этот раз Дазай не против закрыть на это глаза, если так мужчина будет работать быстрее. Он понимает привязанность Гёнзо к Тачихаре, не сломанную даже его предательством: крашеный рыжий такой же добрый, как и Накахара-сан, а его пламенная забота о Чуе стала решающим фактором в битве за сердце мужчины. Дазай не совсем понимает, что такого успокаивающего нашёл в Акутагаве Гёнзо, но, учитывая, что Чуя заботился о Дазае, у них это, наверное, семейное. С учётом того, как мало времени прошло, они довольно далеко продвинулись с Приказом 2.0. Общий план выполнен примерно на три четверти, а для чернового варианта модели оружия уже были подготовлены все необходимые материалы. Они смогут приступить к разработке образца через несколько месяцев, и если всё пройдет хорошо, то Приказ может быть собран примерно за полтора года. Однако — конечно же — Дазай сомневается, что всё на самом деле пройдёт так гладко. Озаки печётся о сохранности Гёнзо, и она слишком горда даже по их стандартам. Они наступают им на пятки, а как только нагонят, то не станут сдерживаться. Как только Дазай входит внутрь, Акутагава тут же подскакивает на ноги, и его стул со скрежетом отъезжает назад, царапая бетонный пол. — Дазай-сан, — послушно приветствует он, низко кланяясь. Дазай смотрит на него боковым взглядом. — Акутагава, — отзывается он. После этих слов темноволосый парень просиял. Он вновь садится на стул, и микроскопический намёк на удовлетворённую улыбку озаряет его обычно неподвижные губы. — Ах! — радостно приветствует Гёнзо брюнет, как только замечает его. Он хлопает в ладоши и идёт к нему шагом, которым обычно ходят маленькие дети. — Накахара-сан! Выглядите так, словно хорошо поспали сегодня. Рыжеволосый окидывает Дазая строгим взглядом. — Это так, но тебя это не касается, — он замечает круги под глазами брюнета. — А ты, судя по виду, тем же похвастаться не можешь. Дазай пожимает плечами. — Да. Ну, сон никогда не был моей сильной стороной, — беспечно признаётся он. Гёнзо не выглядит убеждённым. — Чуя довольно часто говорил о том, что ты бесишь его своим двенадцатичасовым сном. Уверен, что это не твоя сильная сторона? — Это всё потому, что я по двенадцать часов торчал в своей спальне, просто чтобы пораздражать его, простофиля вы! — с невесёлой усмешкой опровергает его слова Дазай, взмахивая запястьем. Он старается не думать о том, что действительно спал двенадцать часов несколько раз — подобное случалось, лишь когда он лежал в кровати Чуи и лишь когда рыжеволосый прижимал его близко к себе, согревая кожу Дазая своим дыханием и обнимая всеми конечностями. Теперь он даже не помнит, какое время сна у него было рекордным: все эти ночи были такими богатыми на события, что в конце концов он попросту привык к ним и не считал необходимым запоминать каждый новый высокий результат. Возвращение в Портовую Мафию лишь лишний раз напомнило ему о том, какая же это была роскошь. — Ммм, — бормочет мужчина, всё ещё не до конца веря ему, а затем возвращается к чертежам. — К слову, мне кое-что нужно. Дазай выгибает бровь, глядя на проделанную за день работу Гёнзо. — И что же? — спрашивает он. — Радио. — И зачем вам радио? Мужчина пожимает плечами. — Мне скучно. Хочется послушать музыку. — Думаете, можно требовать что-либо у Портовой Мафии, а она предоставит вам это с доставкой прямо до двери? — Разве вы не занимались именно этим с тех пор, как я здесь оказался? — Конечно, но это всё лишь для того, чтобы вы собрали оружие, которое даст нам преимущество. — Да, и его созданием занимаюсь я, так что, как я уже и сказал, мне хочется послушать музыку. Дазай выгибает бровь и, прыснув, весело смеётся. — Теперь я понимаю, от кого Чуе досталась эта отвратительная дерзость, — говорит он. Всего на мгновение нежность в собственном голосе заставляет Дазая запнуться, а мозг — перегреться, и он силой подавляет свою реакцию. Гёнзо игнорирует его и возвращается к работе, поскольку Дазай, что очевидно, исполнять его желания не собирался. Брюнет усаживается на стул напротив рыжеволосого мужчины и устраивается на нём поудобнее с громким зевком, а после достаёт телефон. Он собирается сыграть в свою любимую игру, и только его палец нависает над нужной иконкой, как вдруг... ...ему в голову приходит одна из самых странных идей на свете. Но эта мысль такая увлекательная, что на его губах появляется хитрая усмешка, а в карих глазах мимолётом вспыхивает искра жизни. Гёнзо это нервирует. — Почему ты выглядишь таким счастливым? — спрашивает он с ощущением, что при виде такого Дазая его вот-вот стошнит. Дазай смеётся без особой на то причины. — Просто так, — врёт он, поднимаясь на ноги, и прячет телефон в карман. — Я просто... вспомнил кое-что, вот и всё. Брюнет уходит прочь. Выйдя из подвала, он направляется в отдел разведки, в котором можно было найти оборудование и амуницию, предназначенные для шпионажа. Дазай бывал там редко, потому что не столько занимался разведкой и шпионажем, сколько проникновением под прикрытием, да и в любом случае оборудование оттуда никогда не было достаточно удобным для него. Здесь были и рации, и неприглядная тёмная одежда, и защитные маски, и ножи, которые легко можно было спрятать под одеждой, и ботинки с кинжалами внутри, и пуленепробиваемые жилеты — в целом, всё, что нужно для убийств под прикрытием либо же для обеспечения безопасности во время шпионажа и разведки. И ещё здесь, конечно же, были... Одноразовые телефоны. Обычно охранники тщательно допрашивают любого, кто пытается получить доступ к этому оборудованию, но не утруждают себя этим занятием, когда речь идёт о Дазае, что он ценит именно в этот раз, потому что совершенно не хочет отвечать на чьи-либо вопросы. Он хватает первый попавшийся одноразовый телефон из коробки и выходит из помещения. Учитывая, что найти хоть одно место в бункере, где ловит связь, довольно сложно, если только вы не в офисе Мори, он уходит по направлению к лифту, доступ к которому есть только у него и босса. После этого Дазай взбирается по короткой лестнице к люку, открыв который он попадает в свою лачугу. Он вылезает наружу, закрывает люк и накрывает его ковром. Дазай проверяет телефон. Ну наконец-то. Связь. Он даже не совсем понимает, почему делает это. Он знает лишь, что тактически запомнил номер Озаки Коё, когда та позвонила Чуе, а трубку взял Дазай, и теперь ему хотелось немного повеселиться. Вбив номер — и скрестив пальцы в надежде, что он правильный, пусть даже он и сомневается, что мог ошибиться, — он нажимает на кнопку вызова, поднося телефон к уху, и нервно кусает большой палец. Дазай подозревал, что она не возьмёт трубку. По крайней мере, не с первого раза точно. Она могла быть занята, расстроена или научена не отвечать на звонки со случайных номеров, даже если доступ к её собственному должен быть невозможным. В конце концов, она не обычный человек — она наследница одной из крупнейших мафий, когда-либо существовавших в Йокогаме. Но она поднимает трубку. И когда она начинает говорить, она вообще не звучит как наследница. Она и правда просто... звучит как обычный человек. — Алло? — слышится тихий голос Коё, полный тревоги и смятения, и тон её дрожит. — Алло? Дазай задерживает дыхание. Очевидно, если они так сильны, как кажется, она могла бы узнать его по дыханию. — Алло? Это врач? Пожалуйста, скажите что-нибудь, Катай-сенсей. Я как раз собиралась отправиться на ваши поиски. Чуя такой упёртый: уже хочет пойти в душ, хотя ещё и наполовину не поправился! Что я должна делать? Если понадобится, я могу и усмирить его. Глаза Дазая расширяются. Он сразу же вешает трубку. И как только делает это, он уходит прочь из своего домика, направляясь в порт. После прогулки длиной в пятнадцать минут он выбрасывает одноразовый телефон в море и, сунув руки в карманы, наблюдает за тем, как тот тонет. Дазай запрокидывает голову назад, с закрытыми глазами подставляя лицо солнцу. Накахара Чуя. Брюнет чувствует, как на его губах невольно появляется намёк на улыбку. Ты, упёртый придурок, думает он и тихо смеётся, а его сердце пропускает удар. Ты всё ещё жив.

***

Дазай стоит на месте ещё какое-то время в полной тишине, жуя нижнюю губу. Он не понимает, почему собирается сделать то, что задумал. По сути, он совершенно ничего от этого не получит. Он пытался убедить себя в том, что эта новость придаст Гёнзо мотивации, но не приведёт ли это к противоположному результату? А даже если и придаст мотивации, то что с того? В любом случае, Приказ будет собран. Но он всё равно делает это. — Ваш сын всё ещё жив. Гёнзо застывает. Он медленно поднимает голову, встречаясь взглядом с Дазаем, и пытается понять, насколько тот серьёзен. — ...И откуда ты знаешь это? — скептически спрашивает он. Дазай усмехается, кладя ладони на стол, и наклоняется вперёд. — Скажем так, я получил эту информацию из одного очень достоверного источника, — говорит он, ухмыляясь, и в его глазах виднеется искра жизни. Гёнзо рассматривает его лицо, чтобы убедиться в том, что парнишка не лжёт. Когда он кажется убеждённым, он кивает, переводя взгляд назад на чертежи. — Да, — шепчет он. — Я знал, что он останется жив. Я просто знал, — тем не менее, подтверждение этого кажется ошеломляющим, потому что впервые с момента своего похищения мужчина начинает плакать. Он пытается подавить рвущиеся наружу рыдания, но в конечном итоге терпит неудачу. Дазай машинально наблюдает за тем, как Гёнзо плачет от облегчения. — Чуя, — шепчет он себе под нос. — Мой маленький мальчик. Слава богу. Слава богу. Пожалуйста, пусть он останется жив. О, господи, прошу, сохрани его жизнь, — Гёнзо плачет ещё несколько минут кряду. Дазай же за это время снова садится на стул напротив него. И на этот раз он всё-таки играет в игру, но он и сам так отвлечён новостями о Чуе, что каждый раз набирает всего половину от своего лучшего результата.

***

Чуя не знает, что он должен думать по поводу всего произошедшего. Должен ли он чувствовать себя преданным и разгневанным из-за поступка Дазая и Тачихары? Или, быть может, раздражённым и изувеченным из-за матери? Или, возможно, он должен чувствовать боль именно из-за своего искалеченного тела? Или удовлетворённым, потому что его сестра на протяжении всей недели была рядом с ним? Он не знает, что должен чувствовать, когда дело касается его собственной жизни. Так что он думает о другой чудесной вещи: о вине. Лёжа на спине на диване и уставившись в потолок, он с силой хмурится. Это так нечестно. Тот Петрюс 1989 года был лучшим в его коллекции. Но он всё равно выпил его залпом на эмоциях и даже пролил несколько капель почём зря на шею и рубашку, если ему не изменяет память. Он даже не совсем помнит, каким то вино было на вкус, потому что в то мгновение в его крови бушевал адреналин. Он знает лишь, что оно было терпким и сладким, как и большинство винтажных вин, впрочем, и что из-за него он обжёг себе горло, потому что слишком быстро пил. Он должен был насладиться им. У него должна была быть возможность сидеть с этой бутылкой в мягком плетёном кресле, приглушив свет, и медленными глотками потягивать вино из бокала для шампанского, который он бы слегка покачивал, непрестанно наслаждаясь переливами кроваво-красного оттенка жидкости. Одной этой мысли и воображаемой картинки достаточно, чтобы на его губах появилась улыбка. Так нечестно. — Чуя. Рыжеволосый поворачивает голову чуть в сторону и смотрит на свою сестру. Она стояла в дверях у входа на кухню, положив руки на бёдра, а её волосы были собраны в неопрятный пучок. Она выглядела изнурённой. — Ты наконец-то проснулся, — с небольшой улыбкой произносит Коё. — Я приготовлю завтрак. Чего бы тебе хотелось сегодня? Чуя слабо и отстранённо стонет. Он не хочет есть. Ну, то есть хочет — но сейчас нужно было сделать так много: нужно было заняться чем-то действительно важным. И что с того, что он голодал шестнадцать дней? Если ему удалось сделать это один раз, то получится и во второй. Ему хочется почистить зубы, сходить в душ, переодеться и слезть уже, наконец, с этого проклятого дивана. Ему хочется взяться за миссию и убить Дазая до того, как его мать разгневается и придумает что-то ещё более опасное, чем ежедневные пытки на протяжении шестнадцати дней. — Ох, ну же, Чуя, — нежно журит его Коё, проходя в гостиную. — Пожалей меня хоть раз. Ты придирчив в еде. Не могу же я просто сделать тебе хлопья и надеяться, что ты их съешь. — Я не хочу есть, — бурчит рыжеволосый. Он понимает, что наверняка звучит как вечно ноющий ребёнок, но его это не то чтобы сильно волнует. Коё вздыхает. — Натто, — говорит она, разворачиваясь, и возвращается на кухню. — Я приготовлю тебе натто, и швырну тарелку тебе в лицо, если ты его не съешь. Сестра Чуи возвращается в гостиную спустя тридцать минут с двумя дымящимися мисками в руках, пар от которых заполняет собой всю комнату. Почувствовав аромат блюда, рыжеволосый слегка оживляется: он навевает ностальгию. Натто — одно из самых первых блюд, которые Чуя научился готовить: оно напоминает ему о пентхаусе Коё, о детстве, о поздних вечерах, когда он ждал, пока сестрица вернётся с тренировки. Не самые приятные воспоминания, но и приятных у него не то чтобы так много, что можно было бы делиться ими на каждом шагу. Натто, приготовленный Коё, пахнет в разы лучше, чем у Чуи, конечно же. Она всегда была лучше него во всём. Запах был райским, и, несмотря на своё же ворчание, рыжеволосый чувствует, как его живот тихо урчит, учуяв аромат. — Вот, держи, — с теплотой произносит Коё, ставя миску перед братом. Чуя садится чуть выше на диване, пока его сестра усаживается в кресло. — Выглядит хорошо, — с благодарностью бормочет рыжеволосый и наклоняется, чтобы взять в руки палочки и захватить немного белого риса вместе с ферментированными соевыми бобами с тарелки. — Как тебе удаётся делать так, что даже натто выглядит так роскошно? — Потому что натто действительно роскошен, — отвечает Коё, с секунду поколебавшись. — Дешёвые вещи тоже могут быть роскошью, Чуя. Всё зависит от того, кому ты задаёшь этот вопрос. Чуя переставляет миску к себе на колени и пробует еду. Она слегка горячевата для его пересохшего рта, но вкус так хорош. Он едва может остановиться. Проглотив первую порцию, подхваченную палочками — полностью — он берёт ещё одну до того, как предыдущая успевает достичь его пищевода. Несмотря на то, что на протяжении всей предыдущей недели Коё кормила его как маленького ребёнка, он не перестаёт удивляться каждый раз, когда она готовит; каждый раз, когда запах её еды словно обухом ударяет его по голове или разнообразие вкусов взрывается у него на языке. После шестнадцати дней практически без еды ты учишься ценить подобные вещи. Как только Чуя заканчивает со своей едой ещё до того, как Коё успевает съесть половину своей, он с хлопком ставит тарелку на стол, и от того, с какой силой он это делает, от керамики откалывается небольшой кусочек, прямо с ободка. — А теперь я могу наконец-то принять душ? — спрашивает он, и звучит это скорее как требование, нежели как вопрос. Но Коё всё равно говорит «нет». — Почему нет? — жалуется он. — Потому что Катай-сенсей сказал, что тебе нужен отдых. — Я отдохну, пока буду принимать душ! Я буквально просто буду стоять, а не носиться в платье! — Я сказала нет, Чуя. Просто подожди ещё дня три, хорошо? Дай своим ранам спокойно зажить. Если они откроются из-за воды, делу это мало поможет. Рыжеволосый выругивается себе под нос и вновь падает на диван, злобно глядя на сестру, а затем беспричинно оглядывается вокруг. — К чёрту всё, — рявкает он. — Можем тогда хотя бы начать разбираться с заданием? Я ненавижу сидеть сложа руки и быть бесполезным. Коё пристально смотрит на брата. На мгновение она задаётся вопросом, почему он так ненавидит «быть бесполезным», пусть даже у него и были вполне веские на то причины, включая многочисленные травмы, которые нанесла ему их родная мать. Она знает, что больше всего боли ему приносят следы от ожогов, но он всё равно настаивает на том, чтобы принять душ и приступить к выполнению миссии. Но такое поведение ожидаемо для кого-то, кто рос как Чуя, верно? Он старался изо всех сил, но этого всё равно было недостаточно. От него ожидали, что он будет выполнять всю тяжёлую работу, но никогда не хвалили. Он регулярно подвергался жестокому обращению, но охотно закрывал на это глаза. К нему относились как к рабу. — Да, — констатирует Коё, вежливо кушая натто. — Теперь, когда ты полностью пришёл в себя, мы можем начать с основ. Никаких физических нагрузок ещё по крайней мере неделю, иначе я привяжу тебя к дивану и оставлю гнить здесь. Губы Чуи дёргаются. — Конечно, Анэ-сан. Коё ставит свою миску на колени и вытирает губы салфеткой даже несмотря на то, что ест она настолько идеально, что ни одна капля или крошка еды никогда не попадает ей на лицо. — Начать стоит с того... — произносит женщина, встречаясь взглядом с Чуей, — ... как ты считаешь, откуда он? Чуя выгибает бровь. — Эм, из Японии? — саркастично предлагает он. — Нет же, идиот. Я о том, как ты считаешь, на какую организацию он работает. Вероятнее всего, это мафия, верно? Рыжеволосый вздыхает и запрокидывает голову чуть назад. Он закрывает глаза, пытаясь снова представить себе ту ночь, которая по ощущениям случилась очень давно. Когда он пытается мысленно вернуться в тот день, самым первым он видит вспышки внешнего мира: вот он кричит из-за того, что Дазай пьёт слишком много лимонада и тратит деньги Чуи; кричит за то, что называет его собакой, и за то, что издевается над его ростом в Космоворд. Целует его в порту. Я люблю тебя. Растаявшее мороженое и закат. Его слёзы, бегущие по щекам, которые казались слишком настоящими, но, оглядываясь назад, он понимает, что они, должно быть, были какими угодно, но уж точно не искренними. Чуя чувствует, как в сердце что-то ноет, и сжимает руки в кулаки. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя. Я бы хотел никогда не прикасаться к тебе. Чуя пытается как можно скорее вспомнить тот самый момент, когда предатель прижимал Гёнзо к груди, угрожая пистолетом у виска, и с нежностью разговаривал с Чуей словами, которые пронзали его сердце насквозь. Он думает о его руках, о его движениях, о пустоте в глазах. О его интеллекте и спокойствии. Об отсутствии страха под стальным взглядом Чуи, отсутствии страха даже тогда, когда Чуя угрожал убить его. Такими не рождаются. — Да, — шепчет ей в ответ рыжеволосый, открывая глаза и глядя в потолок. — Точно из мафии. — Намекал ли он, из какой именно? Снова Ханоэ? — Нет, — без колебаний отвечает Чуя. — Нет, он не может быть членом Ханоэ. Речь идёт о чём-то более опасном. Тёмном. — И кто это может быть, если не мы? Рыжеволосый медленно опускает голову, встречаясь с невозмутимым взглядом сестры. — ...Ты не поверишь мне, — бормочет он несмотря на ощущение, что, если и был кто-то в этом мире, способный поверить ему, это была бы Коё. Коё лишь с вызовом поднимает бровь. — А ты проверь. Чуя слегка сглатывает. Это выходит скорее инстинктивно. Однозначного ответа на этот вопрос у него нет, потому что предатель не рассказывал ему о том, откуда пришёл. Но его взгляд. Голос. Шрамы и мозоли, которые чувствовал Чуя, когда он обнимал его в ванной, когда обнимал его каждую ночь. Вера в то, что он даже не человек. Невероятно высокий интеллект — то, как он одурачил Озаки и манипулировал ею, посадив к себе на колени и оставшись невредимым, без единого шрама. То, как он ввёл Чую в заблуждение и заставил поверить в то, что ему не всё равно, а затем разрушил всё за какие-то пять минут. Это могло значить лишь... — Портовая Мафия. Брови Коё резко опускаются. Её лицо разглаживается, а руки напрягаются, сжимая миску с натто. На несколько долгих секунд в комнате воцаряется напряжённая тишина. По истечении этих нескольких секунд женщина наклоняется вперёд и ставит свой недоеденный завтрак на кофейный столик, поворачиваясь лицом к брату и глядя ему прямо в глаза. — Портовая Мафия? — неверяще шепчет она, стиснув челюсти. — Ты вообще представляешь, как они могут быть опасны, если всё-таки действительно существуют? Чуя кивает. — Представляю. Но я уверен, что, если бы мы просто избавились от... если бы убили Дазая Осаму, мы бы запросто лишили их половины сил. Коё задумчиво хмурится, почёсывая кожу под подбородком. — Так... думаешь, он тот самый демонический гений, о котором ходят слухи? — спрашивает она, и в её глазах мерцает лёгий, но весьма ощутимый страх. Каждая мышца в её теле, кажется, напрягается, лицо бледнеет, а руки крепко сцепляются вместе. Чуя хмурится. — Какой ещё демонический гений? — без малейшего понятия отвечает он. Какое-то мгновение Коё смотрит на него, а затем вздыхает, качая головой, и выпрямляет спину. — Тот самый демонический гений, — повторяет она так, словно повторение не имеющих смысла слов поможет ему понять, о чём она говорит. — Ну, знаешь, самый опасный человек в Йокогаме и всё такое. По слухам он абсолютно безжалостен. Демон в человеческом обличии. У него тёмные волосы и такие же глаза. Бледная кожа. Кто-то говорит, что он носит странные бинты. Они считают, что он пытается спрятать своё тело, чтобы с скрыть демоническую сущность. А кто-то считает, что под этими повязками скрывается кровь жертв, которую он не хочет с себя смывать. На минуту глаза Чуи широко распахиваются. Демон в человеческом обличии. Тёмные волосы и такие же глаза. Бледная кожа. Странные бинты. Дазай. Дазай. Блять, Дазай, во что ты нас всех втягиваешь? — Ага... — шепчет Чуя и чувствует, как в животе разрастается страх. — Если этот демонический гений действительно существует, то это точно он, — нет никого, кто был бы страннее него. Никто другой не смог бы обмануть Чую столь же искусно, как это смог сделать Дазай. Никто другой не смог бы проложить путь в защищённое стенами сердце Чуи, поселиться там, как паразит, а затем разорвать его на кусочки, только чтобы он потом собирал его по частям. Коё с тревогой наблюдает за братом короткое мгновение, приподняв брови, и опускает уголки губ вниз. — Я не знаю, что значит любовь, — признаётся она. — Но я знаю, что ты любил его. Так что... мне жаль. И это должно быть тяжело. Но ты должен отставить эмоции в сторону. Ты собираешься убить его. Чуя ничего не отвечает. Вместо этого он снова запрокидывает голову, глядя на потолок, и говорит: — Под его бинтами нет никакой демонической сущности, — он медленно сжимает руки в кулаки, ощущая боль в груди. — Это не так. Под ними нет даже крови его жертв. Там у него шрамы, чуть не говорит Чуя. Шрамы, как и у меня. Почему-то это кажется своего рода секретом, поэтому он не говорит ей об этом. Он ненавидит себя за это. С чего бы ему хранить секреты предателя? С чего бы ему оставаться верным кому-то, кто с самого начала не был на его стороне?

***

Дазай отстранённо рассматривает модель Приказа. Она не приводит в восторг, как и сам Накахара Гёнзо. Это просто коробка. Коробка с кнопками. Трудно поверить, что с её помощью можно влиять на человеческий разум, делая его абсолютно послушным. Единственное, что было в ней необычного — её размеры: они были достаточно большие, чтобы, вероятно, вместить согнутого человека. — Он так и должен выглядеть? — бормочет Дазай, задумчиво хмурясь, и разглядывает углы образца. — Да, — подтверждает Гёнзо, склоняя голову к макету. — Так он выглядел. Конечно, пока он не работает, потому что это всего лишь клочок картона, но всё же он красив. Не думаешь? Дазай поднимает голову, чтобы встретиться с мужчиной взглядом. — Нет, — отвечает он. Гёнзо закатывает глаза. — Ну конечно. Так и знал, что ты это скажешь, — с горечью бормочет он. В его стальном взгляде проскальзывала определённая эмоция: что-то глубокое и сверкающее, оно виднелось, когда костлявая рука нежно касалась неработающих кнопок. На лице Гёнзо появляется лёгкая, грустная улыбка, а с губ слетает тихий вздох. — Я ненавидел его, конечно же, — говорит он. — Оружие. То, для чего оно было создано. Оно противоречит человеческой природе. Приказ никогда не должен был существовать. — Но всё же он существовал. — Именно так, — отвечает Гёнзо. — Это оружие было отвратительным, но я всё равно потратил двадцать семь лет на его создание. Ты вообще представляешь, как это много? Это больше того возраста, до которого ты, возможно, когда-нибудь доживёшь, — мужчина медленно опускает картонную крышку, скрывая собранный образец от пристальных взглядов. — Наверное, в каком-то смысле я был привязан к нему. Я расстроился, когда Чуе пришлось разрушить его. Дазаю плевать. Человеческая природа всегда была такой: ты эмоционально привязываешься ко всему, что достаточно долгий промежуток времени окружает тебя, ко всему, ради чего ты жертвуешь достаточным количеством своего времени, даже если это разрушает тебя. Даже если причиняет боль тебе или другим. Люди такие эгоистичные и жадные, но всё равно именно они занимаются саморазрушением больше, чем любое другое живущее на земле существо. Иногда Дазай задаётся вопросом, а не противоречие ли все люди в целом, а не только он. Не только он и Чуя. Все люди странные и как будто не на своём месте. Они просто отказываются в это верить. Дазай ничего не отвечает, и они погружаются в тишину. Гёнзо возвращается к работе: он убирает модель в сторону, а затем возвращается к чертежам. Рядом с его наработками стоял стаканчик кофе. Он был слишком горький и тёмный, но мужчина не глуп, а потому и не жалуется на каждую мелочь. Дазай не забывает напоминать ему о том, что он не в отеле, а всё ещё лишь слабый пленник, которого заставляют собирать проклятое оружие во второй раз. Дазай садится в углу комнаты и играет в игру на телефоне. Примерно двадцать минут спустя внутрь заходит Тачихара Мичидзо, бросая взгляд на Дазая — который совершенно не обращает на него внимания — и идёт к Гёнзо. Они начинают небольшой разговор. Тачихара спрашивает, как у мужчины дела в целом и с работой. Гёнзо отвечает ему резко и грубо, потому что, невзирая на его доброту, парнишка всё равно предал его сына. Однако ответы, которые получает на свои вопросы Мичидзо, всяко лучше того, что обычно достаётся Дазаю. А достаётся ему тишина и вопросы без ответов, которые мужчина даёт лишь тогда, когда его вынуждают это сделать. Когда он понимает, что Дазаю совершенно плевать на его присутствие, Тачихара садится на стул напротив Гёнзо и наблюдает за тем, как тот работает. — У меня пара часов свободного времени, — отвечает охранник на вопрос Гёнзо, который не расслышал Дазай. — Гин и Хироцу устали и пошли спать, так что я решил прийти сюда. Или вы бы предпочли, чтобы я ушёл? Гёнзо мотает головой. — Нет. Не хочу оставаться наедине с ним. Тачихару передёргивает, и он смотрит на Дазая. По крайней мере, брюнет не выглядит разгневанным. Ему попросту плевать. Как и всегда. Он поглощён своей игрой, и, отстранённо высунув язык, чтобы сконцентрироваться, Дазаю было всё равно на их беседу, происходящую в другом конце помещения. — Хорошо, Накахара-сан, — говорит Тачихара, аккуратно поклонившись. — Посижу здесь ещё немного. Какое-то время они втроём сидят в тишине. Гёнзо работает, пусть и немного медленнее обычного, потому что он морально истощён, а его мышцы то и дело сводит судорогой в последние дни. Он пьёт кофе маленькими глотками, так как сомневается, что в ближайшие день-два ему удастся получить ещё. Тачихара сидит на стуле, выпрямив спину, настороженный, как будто готов к тому, что его в любой момент может вызвать начальство. Дазай продолжает сидеть в углу комнаты, прижав ноги к груди и играя в телефон. Как только брюнет выигрывает, он победно улыбается и блокирует экран телефона с громким, протяжным стоном. — Я так устал! — жалуется он. Он не устал. Наверняка, он должен был устать, потому что с момента возвращения из Озаки он спал не больше трёх часов в стуки. Но он не устал. — Я хочу консервированного краба, но мне так далеко идти за ним! Тачихара бросает на него взгляд. Он колеблется, но в конце концов говорит: — Я могу принести вам немного, Дазай-сама. — Слышал новости, Тачихара-кун? — спрашивает Гёнзо, прерывая их диалог так, будто почти не хочет, чтобы Дазаю достался столь желанный им краб. — Мой сын всё ещё жив. Тачихара вскидывает голову, глядя на рыжеволосого мужчину, и его губы чуть приоткрываются. Глаза широко распахиваются. Кожа розовеет. Лицо сияет. Дазай щурится. Он говорит себе, что не должен этого делать, но всё равно разглядывает черты Мичидзо. — В-вы имеете в виду... имеете в виду, что он выжил после того, как мы оставили его там, верно? — на выдохе произносит Тачихара. Гёнзо кивает. — Да. Даже сейчас, когда мы разговариваем, он жив. — ...Оу, — бормочет Тачихара, склоняя голову до тех пор, пока его взгляд не устремляется в собственные колени. На его лице появляется небольшая улыбка. Он кусает губы, а его янтарные глаза блестят. — Это... рад слышать, — Дазай задаётся вопросом, принесла ли эта новость больше облегчения Мичидзо, чем ему самому. Ему претит сама мысль об этом. Здесь даже нечего сравнивать, потому что, конечно же, Дазай куда больше... Больше что? Ещё больший ублюдок? Словно почувствовав смертоносную ауру, исходящую от мужчины в другом конце помещения, Тачихара поднимает голову и встречается взглядом с Дазаем. Брюнет щурится до тех пор, пока его подчинённый не отводит взгляд с поджатыми от страха плечами. Дазай ненавидит испытывать какие-либо человеческие эмоции без какой-то определённой причины, так что он ненавидит их. Потому что… почему он это чувствует? Почему он испытывает несправедливое — и почти подростковое — чувство враждебности по отношению к собственному подчинённому? Это просто из-за того, что он улыбнулся, услышав, что Чуя жив? Гёнзо сделал то же самое, но в тот момент Дазай не испытывал такой горечи. Так почему сейчас? Гёнзо замечает их гляделки. Он отмечает недовольство в глазах Дазая и, кажется, о чём-то вспоминает. — Давно хотел спросить, — начинает мужчина, глядя на брюнета. — Каждый раз, когда ты называл меня свёкром там, в убежище, ты никогда не имел в виду Коё, не так ли? Дазай смотрит прямо ему в глаза. — Нет. — Так значит ты собирался жениться на Чуе? Глаза Тачихары расширяются от удивления. — Нет, — снова говорит Дазай, борясь с желанием нахмуриться. — Я не собирался ни на ком жениться. Я просто хотел пораздражать Чую, и это сработало. — Но зачем тебе даже просто намекать на это? Хотел ли ты этого хотя бы немного? Брак? С Чуей? Это не имеет смысла. Конечно, прикосновения Чуи задевают струны его души, взгляд его глаз пронзает насквозь, как два разгорячённых блюдца, а его присутствие кажется воплощением лёгкости, но брак? Он даже не стал бы с ним встречаться, если бы не необходимость в этом. Не то чтобы его привлекал Чуя или что-то в этом роде — это был просто приступ безумного увлечения. Оно пройдёт. Всё проходит. Но те моменты в его квартире. То, как он просыпался от запаха яичницы. Когда Чуя, хмурясь, стоял на кухне, положив руку на бедро, с собранными сзади огненными волосами. Или, быть может, когда Чиби кричал на него, ударяя по голове; целовал до тех пор, пока его губы не немели; едва заметно касался запястья Дазая каждый раз, когда тот чувствовал себя подавленным. Эти моменты казались такими домашними. Они будут жить в нём всегда. — Нет, — резко отрицает его слова брюнет. — Никогда не хотел. По факту, мне следовало убить его, когда у меня ещё была возможность. Гёнзо выгибает бровь. — Но когда бы она у тебя появилась? В пистолете же не было пуль, не правда ли? Тачихара встрепенулся. Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Тачихара ведь тоже держал тот пистолет в руках. Он прижимал его к голове Гёнзо, и именно он был тем, кто чуть позже тем же днём принёс его Дазаю. Только он помимо Дазая знает о том, что пули в нём были. — Я смог бы найти способ, — бубнит брюнет, бросая взгляд на Тачихару. Тот смотрит прямо на него с растерянностью на лице. К счастью, он ничего не говорит. — Так почему не нашёл? — провоцирует его Гёнзо. — В этом не было необходимости. Это бы лишь продлило выполнение миссии. — Но задание состояло и в убийстве Чуи в том числе. Ты должен был это сделать. У тебя даже не было временного ограничения. — Если вы так сильно хотите, чтобы ваш сын умер, Накахара-сан, я могу это устроить. Не пытайтесь устраивать мне допрос. — Но ты бы не сделал этого. Я постоянно был в замешательстве, не понимая, действительно ли ты переживаешь о Чуе или нет. Ты вводишь людей в замешательство. Сначала ты переживаешь о нём, а потом угрожаешь убить. Но всё просто. Ты просто странный и не знаешь, как разобраться со своими эмоциями. — Нейробиология не психология. Не делайте вид, что вы знаете меня просто потому, что понимаете, как работает человеческий мозг, — в голосе Дазая начинает проскальзывать напряжение. Он хочет, чтобы этот разговор закончился, но каким-то образом Гёнзо умело не позволяет ему сменить тему. Мужчина улыбается улыбкой, которая явно отражает, какой улыбка быть не должна. — Не думаю, что кто-то может знать тебя, — он произносит это с плохо скрытым отвращением и одновременно с сочувствием. — Но я знаю одно. И этого более чем достаточно. — Мне плевать. — Ты влюблён в Чую. Сердце Дазая пропускает удар. — Вы ошибаетесь. — Нет, — говорит Гёнзо. Тачихара молча сидит на месте со слегка расширенными глазами, но всё так же отказывается говорить. — Ты знаешь об этом, не так ли? — У вас есть десять секунд, чтобы заткнуться, иначе я закрою вас здесь без еды на два дня. Мужчина смеётся, однако без удовольствия. Он откидывается на спинку стула. Он молчит десять секунд, а затем ещё десять. Атмосфера в комнате становится такой враждебно-напряжённой, что у Тачихары, который отказывался сдвинуться хотя бы на миллиметр в страхе спровоцировать что-то, что запустит цепную реакцию, над бровями проступает пот. — Ты никогда не будешь достоин его, — на выдохе произносит Гёнзо минуту с половиной спустя. Его карие глаза были широко открыты и полны неприязни. — Как бы сильно ты его ни любил. Ты серьёзно думаешь, что кто-то мог бы полюбить кого-то вроде тебя? Думаешь, ты чего-то стоишь в этом мире? Ты годишься лишь для распространения ненависти и боли. А у Чуи в жизни этого было предостаточно. Дазай стискивает челюсти. Он встаёт со стула и прячет телефон в карман, с трудом сдерживая желание наброситься на мужчину. — Я ухожу, — ровно оповещает он. — Хорошо вам провести время за ненастоящим психоанализом Тачи-куна, пока я буду отсутствовать. Дазай покидает подвал. Он выходит из бункера и возвращается в свой домик наверху. Оказавшись там, он садится на свою пыльную кровать с банкой консервированного краба в руках и пытается игнорировать бешеный стук чего-то, что находится у него в груди.