Betrayal Is in My Nature

Спустя, кажется, вечность настроение Чуи становится намного лучше. Вероятно, это потому, что ему — наконец-то — удалось принять душ. Его до этого спутанные и перепачканные грязью волосы теперь аккуратно струились по плечам, как и раньше, а сам он был одет в свежую одежду, которая была мягче и приятно прилегала к телу, и в целом он просто чувствовал себя так, словно на нём была новая кожа. Кожа, всё ещё покрытая шрамами, но в ней он снова чувствует себя как дома. Он чувствует, что его тело снова принадлежит ему. Он уже не хромает. Больше всего его беспокоят ожоги — мелкие твари — которые болят каждый раз, когда кожа натягивается, так что Катай периодически напоминает ему, что пока не следует заниматься чем-то тяжёлым, даже после месяца отдыха. Чуя пытается следовать его советам, но в конечном итоге терпит неудачу. Пусть даже он понимает, что было бы хорошо избегать нагрузок, его руки всё равно сжимают кинжалы, инстинктивно приподнимая их и прицеливаясь. В целом он всё ещё целится идеально, хотя из-за периодически возникающей дрожи в суставах лезвие чуть отклоняется в разные стороны на пару дюймов. Но это не страшно, да и по словам Катая тремор будет то появляться, то исчезать в течение нескольких месяцев, но потом это пройдёт. Чуе никогда не нравилось ощущение пистолета в руках. Оно слишком тяжёлое, слишком странное, брутальное и смертоносное. Управлять пистолетом очень сложно, и зачастую это приводит к смерти. Ему не нравится оказываться в ситуациях, над которыми он теряет контроль, так что чаще всего Чуя пользовался именно кинжалами. Обычно он носит с собой как минимум четыре: один на поясе, два на бёдрах и один в ботинке. Но в последнее время он часто наведывается в тир, просто чтобы научиться стрелять. Потому что — впервые за долгое время — он горит намерением убить. Горит намерением оборвать чью-то жизнь, и, кто знает, может быть пистолет окажется очень удобным в критический момент? Чуя плохо целится из пистолета. Но стоит подумать о нём... Дазай Осаму. Стоит подумать о нём, и пуля словно сама по себе летит точно в яблочко. Как будто она его маленький помощник, позволяющий отомстить; отнять что-то у того, кто всегда только и делал, что забирал у него всё. Дазай, который так напоминал ему самого себя во всевозможных смыслах этого слова. Дазай, который заботился о нём, когда у него болела голова. Дазай, который прикасался к нему с непревзойдённой искренностью. Дазай, который отнял его первый поцелуй, его первое и единственное сердце. Дазай, которому Чуя доверял. Чуя склоняется к столу за собой и сбрасывает на него пустой магазин, заменяя его новым. Он устанавливает его в пистолет, перезаряжает его и поднимает руки, закрывая один глаз, чтобы прицелится в мишень у стены. А я жду не дождусь возможности понаблюдать за тем, как жизнь вытекает через твои глаза, Дазай. Это вообще твоё настоящее имя? Чуя часто думает именно об этом моменте. Это вообще твоё настоящее имя? Он думает об этом куда чаще, чем хотелось бы признавать. Он не знает, испытал ли он облегчение или же раздражение от ответа Дазая. Он задаётся вопросом, как сильно он разозлился бы, если бы понял, что даже не знал его настоящего имени и был лишён хотя бы этой крупицы правды. Чуя стреляет. На самом деле, Пуля разрезает воздух быстрее скорости звука, такая маленькая и почти незаметная, но неизбежно смертоносная. это и есть моё имя. Пуля достигает цели. Чуя опускает защитные очки, делает пару шагов вперёд, чтобы было лучше видно, а потом мягко улыбается. В яблочко.

***

До настоящего времени Чуя никогда не использовал ненависть в качестве оружия. На самом деле, рыжеволосый редко испытывал искреннюю, горячую ненависть, за исключением той, которую он испытывал по отношению к своей дорогой матери. Но он никогда не использовал свою неприязнь к Нао в качестве оружия. Он никогда не мотивировал ею свои поступки и никогда не использовал её, чтобы навредить ей или Мафии. Чуя не особо хорошо умеет подавлять свои эмоции или управлять ими, но это не значит, что он когда-либо позволял им управлять собой и своими поступками, за исключением нескольких случаев, когда он приходил в ярость из-за смерти друзей и избивал их убийц до полусмерти. Но это было всего один раз. Ну, может быть, два. Суть в том, что Накахара Чуя не идиот. Но ещё никогда он не испытывал такой ненависти. Она обжигает. Она охватывает его полностью, лишает аппетита, съедает мозги до такой степени, что единственное, о чём он вновь думает, — Дазай Осаму. Но на этот раз он кружил в его мыслях с другой целью. На этот раз Чуе не хотелось его поцеловать, обнять или сбежать вместе с ним. На этот раз Чуя хочет его убить. Увидеть, как жизнь постепенно покидает его глаза. Увидеть, как его чёрная кровь брызнет наружу из открытой раны. Увидеть, как его карие глаза широко распахиваются от неверия, а губы открываются, пока он невнятно извиняется перед рыжеволосым, медленно приближаясь к смертному одру. Он хочет, чтобы Дазай Осаму умер. Сердце Чуи сжимается. Он замирает, ожидая, когда это ощущение пройдёт, а затем игнорирует его. Вместо этого он фокусируется на четвероногом создании, бегающем вокруг его ног, и позволяет себе улыбнуться впервые за долгое время. — Привет, Таро, — радостно здоровается рыжеволосый, гладя собаку по голове. Таро и сам подставляется под ласки Чуи, потираясь о его руку, и удовлетворённо рычит, виляя коричневым хвостом. Он глядит на Чую, моргая своими глазами-бусинками. Рыжеволосый осматривается. Гостиная и кухня всегда были невероятно чистыми с тех пор, как к нему на время переехала Коё. Она хотела, чтобы всё всегда было в чистоте и идеальном порядке даже больше, чем помешанный на гигиене Чуя. Ещё она взяла с собой Маро и Таро, потому что слишком сильно любит их и не хочет оставлять их на чьё-либо попечение. Чую это устраивает, особенно учитывая, каким фанатичным собачником он сам иногда бывает. Коё выходит из спальни всего через две минуты после возвращения Чуи со стрельбища. В одной руке она держит ноутбук и записную книжку, а во второй — горячий чай и закуски. Она была в повседневном халате, а её волосы были заколоты сзади. Раньше Чуя постоянно скучал по такой Коё. Когда она вела себя как личность; когда одевалась намного скромнее и не чувствовала обязанность вести себя каким-то надлежащим образом; когда не была вечно высокомерной и заносчивой. Теперь то, как она выглядела, снова стало привычным и нормальным. Чуя задаётся вопросом, вернётся ли она в свой образ «превосходительства». Задаётся вопросом, теряла ли она когда-нибудь эту часть себя вообще. — Чуя, милый, с возвращением, — с улыбкой приветствует его сестра, ставя чашку с чаем на стол. — Я занималась поиском информации. Хочешь послушать, или же мне сделать чаю и тебе? — Не нужно, я в порядке. Я бы предпочёл поработать. Что там? Чуя подходит ближе к ней и перегибается через подлокотник дивана, чтобы взглянуть на экран ноутбука. На нём было изображение человека, которого он никогда прежде не встречал. Его имя, однако, показалось ему знакомым. — Это Мори Огай, — говорит Коё, чуть наклоняя крышку ноутбука, чтобы Чуе было лучше видно лицо мужчины. Он казался — говоря простым языком — ядовитым. — Он официальный опекун Дазая Осаму. Чуя моргает, с удивлением отклоняя голову. — Ты имеешь в виду, это его отец? — спрашивает он, неожиданно очень завороженный человеком, который тусклым взглядом смотрел на него с фотографии. Это зрелище было куда более отталкивающим, чем взгляд того же Дазая. Пустые, бездушные, жестокие, они почти даже напоминали присущую Нао свирепость. Его волосы длиной до плеч были тёмными и грязными, улыбка была проницательной, кожа — бледной, а тело — худощавым. Он был похож на Дазая, но в то же время сильно от него отличался. — А вот это уже интересный момент, — бормочет себе под нос Коё, нажимая на несколько кнопок, а затем на экране появляется документ. — Он не отец Дазая Осаму. По крайней мере, не биологический. Это свидетельство о его рождении. Я пыталась разыскать его настоящих родителей, но безуспешно. Велика вероятность того, что они мертвы. Мальчик всю жизнь прожил в трущобах, так что его родители, должно быть, тоже там проживали. Если они погибли, то никому до этого не было дела, и о них никто не вспоминал, — Чуя пытается обработать полученную информацию, но прежде чем ему удаётся сформулировать более-менее связное предложение, Коё вновь возвращает изображение Мори Огая на экран, а затем поворачивается лицом к брату. — Чего я не могу понять, так это зачем Мори Огаю понадобилось подобрать какого-то сироту из трущоб и официально его усыновить. Посмотри на его лицо, Чуя. Тебе не кажется, что что-то с ним... не так? Чуя задерживает дыхание, разглядывая лицо Мори. Конечно с ним было что-то не так. Ни один человек не должен выглядеть так, в конце концов. Таким умным и властным, как будто все остальные — пустая трата места на планете. Таким неискренним. Таким ужасным. Теперь понятно, почему у Дазая сформировалась такая личность. — Да, — вздыхает Чуя, стискивая челюсти, и отводит взгляд от экрана. — Он не похож на нормального человека. Очевидно, он тоже как-то связан с Портовой Мафией. Коё кивает. — Я тоже так думаю. И если именно он создал Демонического Гения, тогда это значит, что... Глаза Чуи тут же распахиваются от осознания, и его взгляд вновь перемещается к ноутбуку. — ...Он босс Портовой Мафии, — неверяще выдыхает он. Коё снова кивает, плотно сжимая губы. — Верно. Я пришла к такому же выводу. Мори Огай наткнулся на невероятно умного сироту в трущобах и подобрал его, чтобы использовать в своих целях. А теперь подумай, где сейчас он и где Осаму Дазай, — женщина приподнимает ноутбук с колен и ставит его на кофейный столик перед собой, беря в руки кружку чая. — Дазаю Осаму было семь, когда его забрал к себе Мори Огай. В то время Мори был известен как «Доктор трущоб». Приблизительно восемь лет спустя Мори Огай бросил свою работу, и на данный момент у него нет — по крайней мере, легального — источника дохода. Примерно в то же время и появились слухи о Портовой Мафии. Об их могуществе и силе. Конечно же, эти слухи сошли на нет, как часто и происходит со всеми слухами, но... это не может быть совпадением. Чуя тяжело вздыхает. Он обходит диван и садится рядом с Коё, прижимая колени к груди и впадая в раздумья. — Так значит... — бормочет он, нервно покусывая кончик большого пальца. — Мори Огай бросил работу в трущобах, чтобы стать боссом Портовой Мафии. — Да. — И примерно в то же время появились слухи и о Демоническом Гении? — Где-то пару месяцев спустя, но да. Всё, конечно, сходится. Но... Чуя моргает, сконцентрированно хмурясь. — Как двум беднякам из трущоб удалось управлять столь опасной организацией? Да ещё и не имея чёткого представления о людях за пределами мафии? Услышав его вопрос, Коё улыбается. — Я тоже думала об этом, — говорит она. — Это буквально невозможно. Если бы Мафия была расположена за городом, их бы тут же поймали. И если бы была расположена в городе, их нашли бы не так быстро, но к этому моменту точно уже бы вычислили. В конце концов, прошло пять лет с тех пор, как Огай Мори стал боссом Портовой Мафии. Женщина придвигается ближе к Чуе с блестящими глазами и таким видом, как будто вся эта ситуация приводит её в восторг. — Если они не за городом, а парить в небе буквально за пределами человеческих возможностей... — начинает Коё, театрально понизив голос до шёпота, — ...тогда какой вариант остаётся? Чуя моргает. — Под землёй? — предполагает он. — Именно, — самодовольно улыбнувшись, Коё отстраняется от брата и делает маленький, расчётливый глоток чая. — Ты знал, Чуя? — вновь начинает она, встречаясь с ним взглядом. — Что в Йокогаме расположен один из самых крупных заброшенных подземных бункеров во всей Японии?

***

Когда Дазаю было пять, его родители подхватили какой-то вирус, передающийся через воду и быстро охвативший трущобы, и умерли. Он помнит не так уж много о том времени. Он даже не помнит, волновало ли это его вообще. Его родители относились к тем людям, которые почти не участвовали в жизни своих детей: вроде и были, а вроде и нет. Физически — да, но никогда они не были рядом с ним на эмоциональном уровне. Он не помнит голоса ни одного из своих родителей из-за того, что они уже много лет как мертвы, и ещё из-за того, что они практически с ним не разговаривали. В их домике в трущобах ему принадлежала совсем маленькая комнатушка, отец регулярно избивал мать, а та часто заходила к нему и просто молча сидела рядом. Если же он пытался заговорить с ней, она разными способами выливала весь накопившийся гнев на него. Дазай не любил своих родителей и привязан к ним он тоже не был. Первоначально именно они не взлюбили его, так что он рос, совершенно не зная, что такое настоящая любовь. После их смерти доктора из трущоб силой выдворили Дазая из дома, а затем снесли тот подчистую. Он помнит, как один из них сказал ему: «Извини, Дазай-кун. Но болезнь смертельна, и мы не можем позволить ей распространяться дальше. Ты ведь понимаешь это?». Дазай тогда едва заметно кивнул и ушёл прочь. Этот же врач — два года спустя — продолжал выискивать Дазая. Он не мог забыть пятилетнего мальчишку. Дазай был странным ребёнком с безжизненным взглядом, таким же выражением лица и раздражающе высоким интеллектом. Почему-то доктор чувствовал, что в будущем этот ребёнок может быть ему полезным. После смерти родителей Дазай семь месяцев провёл в приюте. После этого работники учреждения выгнали его оттуда, сказав лишь: «Он беспокойный». Они считали, что он оказывал на детей плохое влияние и был особенным ребёнком: сиротой, у которого не было яркого будущего и которому лучше было бы умереть. Следующий год с половиной Дазай провёл, изучая трущобы самостоятельно. Он был лишь ребёнком. Сначала пятилетним, затем шестилетним, а затем ему исполнилось семь. Он узнал, что такое «шантаж» и «вымогательство» и как их можно использовать в свою пользу. Он научился воровать. Научился себя содержать. Иногда, когда он сталкивался со сложностями, на его пути появлялось какое-то чудо: то кусок хлеба, неожиданно появившийся перед ним, пока он, голодный, сидел в переулке; то ведро чистой воды рядом с грязной рекой; то свежая одежда, висящая на мусорном баке. Подобные вещи вселяли в Дазая надежду. Надежду на то, что что-то здесь хотело, чтобы он жил. Только в те времена Дазай действительно на что-то надеялся, и вину за свою глупость он перекладывает на то, что тогда был ещё совсем ребёнком. Несколько месяцев после его седьмого дня рождения надежда Дазая исчезла навсегда. Потому что он узнал, что единственным, кто хотел, чтобы он жил, был человек. Врач. Мори Огай. Он присматривал за Дазаем. Всегда оставался незаметным, но убеждался в том, что мальчик жив. Впервые Мори Огай подошёл к Дазаю, когда тот сидел на ступеньках возле местного универмага. Мори был одет в свою привычную одежду: бледная голубая рубашка-поло, брюки и белый халат. В его левом кулаке был зажат стетоскоп, а тёмные волосы спускались вниз до плеч. Дазай помнит, как он выглядел в тот момент, когда на них светило солнце: смертоносным и непреклонным. Он что-то хотел. И даже тогда, будучи семилетним ребёнком, Дазай это понимал. — Дазай-кун, — с улыбкой сказал Мори. — Ты помнишь меня? — Нет, — солгал Дазай. — ...Ясно, — мужчина присел в паре шагов от Дазая. Затем повернулся к мальчику и окинул его оценивающим взглядом. Его каштановые волосы отросли, но выглядели так, словно ребёнок несколько раз пытался самостоятельно их постричь, судя по оборванным, неровным концам. Он был таким худым, что на лице были заметны скулы, а совсем маленькая футболка, в которой он был, постоянно спадала с плеч. Однако в его взгляде было всё то, что так хотел видеть в своих подчинённых Огай: мрак и пустота. — Я пришёл к тебе с приглашением, — сказал Мори, не переставая улыбаться, а затем приподнял сумку, материализовавшуюся словно из ниоткуда, и расстегнул молнию. — Я бы хотел, чтобы ты отнёсся к этому серьёзно. Как думаешь, справишься? Дазай нахмурился. — О чём ты вообще, старик? — пробурчал он, ударяя Мори носком обуви. Мори поморщился, но ничего не сказал. Он достал из сумки консервированного краба, открыл металлическую крышку и передал баночку Дазаю. — Не знаю, нравится ли тебе краб, но это единственное, что у меня сейчас с собой. Попробуешь? — спросил врач, всё ещё настойчиво улыбаясь. Дазай был голодающим, одиноким ребёнком — очевидно, он хотел бы попробовать. И он попробовал. Он забрал банку из рук Мори, взял несколько влажных кусочков и съел. И именно в тот момент, будучи семилетним ребёнком, Дазай Осаму нашёл своё любимое блюдо. — Тебе нравится? — спросил Мори, весело выгибая бровь. — Это нечто! — воодушевлённо и искренне воскликнул Дазай — что, в принципе, присуще детям — впервые за долгое время. — У тебя есть ещё, старик? Есть?! Доктор сочувственно помотал головой. — Боюсь, что нет. Но у меня есть куда больше банок дома, если ты решил бы вдруг зайти в гости. — Да! Пока Дазай ел консерву, он улыбался как маленький ребёнок, и они с Мори вместе пошли вниз по улице. Уже у своего дома Мори открыл дверь и пропустил Дазая внутрь. Он закрыл дверь за собой сразу же, как только переступил порог. Он медленно провёл ребёнка в импровизированную кухню и открыл ящик со своими запасами консервированного краба, с готовностью предлагая еду Дазаю. При виде всего этого добра ребёнок просиял. Его лицо зажглось подобно сотне ярких фонарей, и от радости он то и дело перепрыгивал с ноги на ногу. Мори хмуро за ним наблюдал. Судя по всему, ребёнок всё ещё испытывал эмоции. Однако, это было в порядке вещей — все дети испытывали эмоции. Мори просто нужно было сделать так, чтобы с годами Дазай испытывал только то, что захочет сам Огай. Однако мысль о том, что кто-то в будущем мог снова вызвать в нём эмоции, немного пугала врача. Но если Мори вырастит его правильно, никто и никогда не будет заботиться о Дазае до такой степени, чтобы заставить его что-то почувствовать. Никто и никогда не полюбит его. Дазаю Осаму было суждено прожить одинокую жизнь, а Мори Огай был лишь его личным катализатором. — Это всё мне? — воскликнул Дазай, идеально округлив губы. — Я правда могу всё это съесть, старик? Мори попытался выдавить из себя улыбку и закрыл ящик. — Конечно, можешь. Я и сам его люблю, но один я уж точно с этими банками не справлюсь, так что бери сколько хочешь. Но сначала тебе нужно принять моё приглашение. Дазай закатил глаза. — Да, да, что там? — пробурчал он, медленно кушая содержимое своей банки так, словно боялся доедать всё до конца. — Кем ты хочешь, чтобы я был? Горничной? Проституткой? Хочешь, чтобы я шпионил, подслушивал разговоры людей и собирал для тебя информацию? На мгновение Мори удивился, услышав слова парнишки. Ему было всего семь, но он уже был знаком со столь пошлыми аспектами реальной жизни. И его реакция на всё это была довольно бесстрастной. Как будто это было привычным для него. Чем-то, о чём ему даже не стоило переживать. — Нет, — в конце концов ответил врач. Он подвёл Дазая к стулу и попросил сесть, а после присел напротив. Мальчик замотал ногами, продолжая кушать. — Если ничего из перечисленного, тогда что? — спросил Дазай, не сводя взгляда с таинственного человека перед собой. Мори задумчиво почесал подбородок, хмуро наблюдая за ребёнком. — Я хотел бы усыновить тебя, Дазай-кун. Глаза Дазая комично расширились. На пару мгновений он был шокирован, но потом разразился смехом, и его громкий голос эхом отлетал от стен погружённого в тишину дома. Смеясь, он выронил банку, но, казалось, это его совсем не заботило, поскольку та уже была пустой. — Типа как сына? — Да. — Зачем? — Потому что ты нужен мне. Глаза Дазая дёрнулись. Он был растерян и не совсем понимал, во что сам себя втягивает, но в конечном итоге он просто пожал плечами и ответил: — Хорошо. — «Хорошо»? Так просто? Уверен? — Да, — глупо ответил он. — Если я смогу есть краба днями на пролёт, мне всё равно. — ...Как пожелаешь, Дазай-кун. Чуть позже в этом году Мори Огай официально усыновил Дазая Осаму. Пару месяцев спустя он показал ему подземный бункер. Дазай был взволнован. Затем — после быстрой экскурсии — Мори показал ему кабинет босса Портовой Мафии. Опять-таки, Дазай был воодушевлён. Он сказал: «Я думал, Мафии только в фильмах бывают», — и продолжил любоваться огнестрельным оружием и острыми кинжалами. Всё казалось ему детской игрой, но в скором времени в нём не останется ничего от «ребёнка». Мори сделает всё для этого возможное. В этом же месте — восемь лет спустя, когда Дазаю было уже пятнадцать, и он стоял, наблюдая за происходящим — Мори перерезал глотку боссу Портовой Мафии. Больше Дазай никогда не испытывал воодушевление и радость. Смерть испугала Дазая тем, что вообще его не испугала. Видеть её, ощущать её, верить ей. Как человек может в один момент существовать, а в следующий — уже нет? Как можно иметь жизнь, которую ты ценишь, а в следующее мгновение зарыть её в землю на шесть футов вниз? Для Дазая всё было бесполезным. Ничего в жизни не имело для него значения, и неожиданно он подумал о том, что единственное, что могло бы придать его жизни ценность, была смерть. Суицид. После того инцидента Мори стал боссом Портовой Мафии. Дазай стал его подчинённым. И за последующие пять лет они совместными усилиями превратили Портовую Мафию в настоящий ад.

***

Дазай не спал: он лежал в своей кровати, невозмутимо глядя в потолок. Окно в его спальне было открыто, и лёгкий бриз то и дело проникал внутрь. Лунный свет мягко освещал комнату, придавая ей зловещее сияние. Вокруг было тихо. Даже трущобы погружаются в тишину по ночам, следуя законам человеческой природы. Слышится странный звук велосипедного звонка, отдалённый хруст шагов, чирканье спички. В остальном всё было спокойно. Он думает о том, кем мог бы быть, если бы — в тот день, когда Мори предложил усыновить его — он сказал «нет». Был бы он всё тем же жалким мелким парнишкой из трущоб, борющимся за свою жизнь? Перестал бы пытаться выжить? Был бы он суицидальным человеком, если бы никогда не стал свидетелем смерти? Стал бы обычным попрошайкой на улице? Встретил бы кого-то — милую девушку с длинными волосами — и влюбился? Может быть, она была бы богатой и он женился бы на женщине, у которой был особняк, трое детей и сад, обнесённый белым штакетником. Дазай тяжело вздыхает. Он перекатывается на правый бок. Очевидно, ничего из этого не произошло. Его усыновил врач, и теперь он ведёт двойную жизнь. Ты серьёзно думаешь, что кто-то мог бы полюбить кого-то вроде тебя? Если подумать, то, конечно, он не женился бы на красивой, богатой девушке, даже если бы сказал «нет» Мори в тот день. Потому что никто бы никогда его не полюбил. Это попросту невозможно. «А я люблю тебя». Рыжие волосы. Голубые глаза. Самые голубые на свете. Нежные прикосновения и шёпот ветра. Я люблю тебя. Нет. Накахара Чуя никогда не любил его. Не настоящего Дазая Осаму. Он никогда не любил того, кем он был на самом деле — лишь выдуманную его версию. Но Дазай никогда прежде не чувствовал себя настолько самим собой, как это было в той квартире. Думаешь, ты чего-то стоишь в этом мире? Что всё это значит? Был ли он настоящим там, а прямо сейчас притворялся? Но это не имеет смысла. Именно таким он и был всегда. Вот, кто он на самом деле. Дазай знает, что не имеет истинной ценности. Не просто же так он суицидален. Его жизнь или смерть ни для кого не несут никакой эмоциональной нагрузки. Возможно, с материальной точки зрения, что-то и будет, но больше ничего не наделяет его ценностью. Даже так, какие бы материальные потери ни принесла его смерть, всё это находится в пределах Йокогамы. Это не затронет не только Японию, но и весь мир в целом. Он буквально больше не существует. Никогда не существовал. Разве Дазай стоит того, чтобы о нём кто-то заботился? Ты никогда не будешь достоин его. Вероятно, он не стоит того, чтобы хотя бы дожить до следующей поры года. Он не достоин увидеть лето, как цветут растения и как гуляют по пляжу люди. Он не достоин ничего кроме смерти. Но всё равно смерти так или иначе всегда удаётся избежать встречи с ним. Возможно, он пал так низко, что теперь не заслуживает даже смерти. И если он не заслуживает низших из низов, тогда как он когда-либо мог бы стать достойным Накахары Чуи? Не то чтобы ему хотелось этого. Не то чтобы его это волнует. Но он гадает, как у Чуи дела. Очевидно, теперь рыжеволосый его ненавидит. Он наверняка делает всё возможное, чтобы подготовиться к убийству Дазая. Наверняка он работает до изнеможения, и мешки под его глазами всё так же никуда не делись, и он, вероятнее всего, даже тренируется стрелять из пистолета на случай, если это вдруг будет необходимо. Если ему когда-нибудь выпадет шанс вновь встретиться с Чуей, что он скажет? Я влюблён в тебя. Нет. Он бы никогда такое не сказал. Он слишком труслив и серьёзно сомневается в том, что когда-нибудь произнесёт эти слова искренне. Я тоже ненавижу тебя. Давай будем драться насмерть. Надеюсь, ты победишь. А вот это уже больше похоже на то, что он мог бы сказать. Но это не приносит ему удовлетворения. Дазай не спит всю ночь, потому что на сердце у него висит такая тяжесть, что он удивляется, как она ещё не вылилась у него изо рта.

***

Чуя стоит, положив руки на бёдра, и сконцентрированно морщит лицо. План заброшенного на вид Йокогамского бункера лежит перед ним на столе. Исходя из быстро найденной в интернете информации, бункер был построен во времена второй мировой, чтобы помочь укрыть людей от взрывов ядерного оружия в регионе Канто. Постройка прочная: выдерживает самые тяжёлые бомбы и уходит в землю куда глубже, чем он изначально предполагал. Бóльшая часть бункера расположена под кратером, где находятся трущобы — учитывая, что и Дазай, и Мори Огай живут там — вероятность того, что именно там и обосновалась Портовая Мафия, увеличивается в разы. Понятно, почему их до сих пор не поймали. Отчасти раздражённо, Чуя вздыхает и садится на диван. Он делает большой глоток чая. Сапфировые глаза разглядывают план бункера, а губы задумчиво опускаются вниз. Кто бы мог подумать, что Портовая Мафия действительно существует? Ещё и так близко к ним? Она всегда была так близко, всегда в пределах досягаемости, и в то же время была так невероятно далеко. Самой раздражающей частью разработки плана было найти вход и выход. Чуя и Коё пришли к обоюдному решению попытаться не сделать из Портовой Мафии врага. Конечно, они сделают всё необходимое, чтобы вернуть Гёнзо, но, если это будет возможно, они никого не убьют. За исключением Дазая Осаму, конечно же. А если убийство Демонического Гения спровоцирует начало войны, то так тому и быть. Чему быть, того не миновать. Но, когда они проникнут в бункер, лучше будет действовать под прикрытием, а не объявлять о своём приходе на всё сооружение, провоцируя сотни охранников напасть на них в узких подземных коридорах. Не то чтобы они выглядят узкими. Бункер на удивление большой и просторный. Судя по меркам, большинство коридоров достигают примерно пяти метров в ширину. На чертеже было указано всего три комнаты, но Чуя уверен, что за время своего существования Портовая Мафия с очень большой вероятностью отстроила больше комнат и помещений, расширяя свою территорию и разрастаясь до крупных масштабов. Коё сидит рядом с Чуей на диване. Она оценивающе разглядывает чертежи, а затем поворачивается к младшему брату с нежной улыбкой на лице. — Что думаешь? — спрашивает она. Чуя вздыхает и качает головой. — Не знаю, — бормочет он. — У нас есть почти вся нужная информация, но... почему это всё ещё кажется таким невозможным? — Это не так. Мы Мафия Озаки, Чуя. Если кто-то и может составить конкуренцию Портовой Мафии, то это мы. — Я не хочу составлять конкуренцию, Анэ-сан. Я хочу уничтожить их. Коё предлагает ему улыбку. — Я понимаю твои чувства, Чуя, но нам нужно оставаться реалистами, — говорит она. Наклонившись вперёд, она элегантно проводит кончиками наманикюренных пальцев по поверхности чертежей, очерчивая стены. — Они — легендарная организация. Конечно, у нас не получится уничтожить их. Не без серьёзной битвы. Мы выполним задание максимально просто, как и было приказано, а настоящую месть оставим на потом. Чуя стискивает челюсти. — Я знаю, — говорит он. — Хорошо, — одобряет его ответ Коё. — А теперь... я провела небольшое исследование касательно входа и выхода из бункера, и, как оказалось, нам- — Ты не пойдёшь со мной, Анэ-сан. Ты же знаешь это, верно? Коё замирает. Она поворачивается к Чуе и улыбается, но делает это совершенно без удовольствия. — Я должна, Чуя. Я не пущу тебя одного. — Нет, — упёрто огрызается рыжеволосый. — Я обещал отцу, что не буду тебя в это втягивать. И я, блять, сдержу своё обещание, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. — А я обещала, что останусь с матерью здесь, но я не могу отправить тебя на растерзание этой кучке мистичес- — Анэ-сан, ты не идёшь со мной. Я возьму с собой любых сраных охранников, каких ты только пожелаешь, но ты даже близко не подойдёшь к этому бункеру и выполнению задания. Твоя единственная цель — помочь мне разобраться с планом, а затем ты остаёшься в штабе. Не спорь. Коё хмурится. — Посмотрим. — Ничего мы не «посмотрим»! Пообещай, что не будешь в это ввязываться! — Я не могу, Чуя. — Господи, блять, — рявкает рыжеволосый, рвано выдыхая. — Ни разу за всю мою жизнь ты не послушала меня, Анэ-сан. Ни разу, блять. — И всё это время это помогало тебе оставаться в живых, разве не так? — Я помогал себе оставаться в живых. Эти шесть слов — удар прямо в живот Коё. Конечно, она прекрасно понимает, как сильно она провалилась в роли старшей сестры. Она делала это всю жизнь Чуи. Не могла заступиться за него, защитить его, ценить и растить его. Она знает это. Именно поэтому она и старается изо всех сил, чтобы попытаться разобраться с этим. Чтобы всё стало чуточку лучше, пока у неё ещё была возможность что-то изменить. Но признать это у себя в голове — это одно, а вот услышать из уст собственного брата — совершенно другое. Сказанные не напрямую слова, которые на самом деле значат лишь... Ты подвела меня. Коё смаргивает собравшуюся в глазах влагу и опускает взгляд, пряча непролитые слёзы от Чуи. Её ноги дрожат, она сглатывает и пытается снова вернуть себе способность говорить. — Как я уже говорила, — начинает она, проклиная себя за то, что голос всё-таки немного срывается. Нарочито кашлянув, она продолжает: — Ам, я попыталась разузнать о входе и выходе из бункера, и- и, ам, в дамбе, расположенной в гавани, видимо, есть вход. Вы можете даже выйти через него. Хотя, это привлечёт внимание, так что, если через него входить, то с довольно большой вероятностью о проникновении тут же узнает весь коридор. Какое-то время Чуя ничего не отвечает. Он отстранённо разглядывает план бункера, испытывая стыд из-за того, что ранил чувства своей сестры, пусть даже и временно. Он не делал этого так давно. С тех пор, как перестал регулярно готовить для неё. — Сомневаюсь, что нам удастся проникнуть незаметно, — в конце концов отвечает Чуя, не глядя в глаза Коё из-за страха, что в них появились слёзы. — Так что всё в порядке. Даже если это и очевидно, нам придётся работать с тем, что есть. Коё согласно кивает. — Да. Нам нужно действовать быстро, поскольку неизвестно, чем они там заставляют заниматься Гёнзо. Но если мне удастся каким-то образом найти вход получше... было бы чудесно. — Хорошо. — Нам придётся приступить к миссии раньше, чем ожидалось, Чуя, — предупреждает его Коё, поднимаясь с места и скручивая чертежи, чтобы потом изучить их уже одной: так её мозгам лучше работается. — Возможно, на следующей неделе. А, может быть, даже завтра. Будь готов. — Я был готов с тех пор, как предатель покинул эти стены, — уверенно говорит Чуя. Несколько секунд Коё наблюдает за братом. Затем она покидает комнату, и рыжеволосый ещё какое-то время сидит на месте, оплакивая потерю своей винной коллекции, которую мать могла разбить или забрать себе после его поимки. Какая боль.

***

Всего пять дней спустя квартиру Чуи заполоняют семнадцать охранников. Лучшие из лучших. Самые натренированные бойцы Мафии Озаки. Те, победить которых было бы сложно даже Чуе и Коё. Двое из них — те самые охранники, которые всегда стояли у дверей в кабинет Нао — Хоторн и Цуджимура. Ещё двое — личные телохранители Коё: грубые придурки, которые никогда Чую не волновали, соответственно их имена он даже не запоминал. Оставшиеся тринадцать — те, кого Чуя время от времени видел в Мафии: кто-то охранял Дыру, кто-то — покои Нао, кто-то — казну в головном штабе, а кто-то — всякое дерьмо, которое, вероятно, имеет какую-то важность для организации. Среди всех этих людей был и личный охранник Чуи — Ацуши Накаджима. Никто из семнадцати человек не роняет и слова в сторону Чуи. На самом деле, это не совсем правда. Когда один из них возвращался из туалета и случайно врезался Чуе в плечо, проходя мимо, он миленько пробурчал так, чтобы рыжеволосый точно услышал: «С дороги, предатель». Излишне будет сказать, что это взбесило Чую: он был почти готов впечатать засранца в стену и показать ему, на что способна его «предательская» задница. Но, конечно же, он этого не сделал. У них были проблемы поважнее этой. Он замечает, как какие-то охранники несколько раз обсуждают его шёпотом, почти напоминая сплетничающих подростков. «Я всё гадаю, почему Нао-сама позволила ему жить», и «Что, если он попытается убить нас прямо сейчас?», и «Он наверняка в заговоре с Портовой Мафией», и «Он определённо приведёт нас в ловушку». Даже Цуджимура не здоровается с Чуей. Она никогда прежде не упускала возможности поприветствовать его. Рыжеволосый сидит на диване, уперевшись локтями в колени и сплетя пальцы в перчатках. Он надвинул шляпу на глаза, чтобы скрыть бóльшую часть лица: просто таким образом он не попадётся случайно кому-нибудь на глаза и не получит очередной неприязненный взгляд от своих же друзей. Коё бешено кружит вокруг них, держа в руках исписанный пометками чертёж-план бункера и убеждаясь, что все чётко понимают, что от них требуется. Охранники послушно кивают. Все они уже поняли суть стратегии, но перфекционист внутри Коё не давал ей успокоиться, как бы сильно они ни пытались убедить её в том, что всё поняли. Минут двадцать спустя Коё возвращается к дивану с тяжёлым вздохом, а затем раскладывает чертежи на кофейном столике. — Подойдите все сюда, пожалуйста, — громко говорит она, садясь рядом с Чуей. — Пройдёмся по плану последний раз. Повторяю всё один раз и для всех. Охранники следуют её приказу, собираясь вокруг кофейного столика. Такое ощущение, что вокруг Чуи было невидимое силовое поле: ни один из охранников не подошёл к нему ближе, чем на два метра. Он даже почти ценит, что ему дают пространство. Но — учитывая обстоятельства — это скорее из неприязни, нежели чем из уважения. — Эти пять дней я старалась как могла, но, кажется, у бункера изначально был только один вход и выход, — начинает Коё, указывая на точку на чертеже рядом с портом. — И он находится рядом с дамбой. Думаю, Портовая Мафия построила бы больше входов, если бы того хотела, но мы о них никак знать не можем, поэтому придётся жить с теми зацепками, которые нам удалось раздобыть. Однако, несмотря на то, что мы с Чуей изначально планировали проникнуть незаметно, есть вероятность, что нам придётся изменить маршрут и вступить в бой. Именно поэтому мы и собрали вас всех здесь. Я последний раз спрашиваю: готовы ли вы сразиться против настоящей Портовой Мафии? Несколько наполненных сомнением взглядов поплыли вокруг. Но, в конце концов, все ответили «да». — И отдать свою жизнь за Мафию Озаки, если дело дойдёт до этого? — Да! — Отлично. Должна попросить вас кое о чём: постарайтесь максимально воздержаться от убийства людей Портовой Мафии. Конечно, они будут мстить, но, надеюсь, мы сможем ослабить силу ответного нападения, если пощадим их людей. Мы не знаем, на то они способны на самом деле, но можем предположить, что шавки вроде «Ханоэ» и рядом с ними не стояли. Есть только один человек, который точно должен быть мёртв к концу сегодняшней ночи: Дазай Осаму. На этих словах все охранники как один переводят взгляд на Чую. Рыжеволосый сжимает руки в кулаки и стискивает челюсти, пока люди, которые раньше ему доверяли, так открыто проявляют своё недовольство по отношению к нему. Коё тоже это замечает. Ей почти хочется вскочить и закричать: «Мой брат не предатель! Он единственный в этой чёртовой мафии не предатель!». Но это не имело бы для них смысла, да и необходимости в этом тоже нет. Чуя вполне может справиться с обвинениями в их сторону, но в настоящее время у них были дела поважнее. После обсуждения остальной части плана, такой как их расстановка на месте, несколько разнообразных вероятных исходов, основные цели и серьёзность операции, Коё распускает охранников, чтобы те могли подготовиться к тому, что может стать самым смертоносным сражением в их жизни. Когда охранники уходят, Коё и Чуя молча сидят на диване, и она бормочет: — Почему ты не скажешь им? Чуя бросает взгляд на сестру. — Сказать что? — ошеломлённо спрашивает он. — Правду. О Приказе и намерениях мамы. Обо мне. Ты мог рассказать им, что настоящий предатель здесь я, но ты... Рыжеволосый улыбается. — Они бы ни за что мне не поверили, — констатирует он. — Они бы подумали, что я выдумываю какой-то бред, чтобы спасти свою задницу. Они поверили бы в это, только если бы об этом им сказала ты, — Чуя поднимается на ноги. Коё делает то же самое, и с минуту они просто смотрят друг на друга, пока между ними пролетают миллионы непроизнесённых слов и непризнанных эмоций. Коё ломается первой. Она хватает Чую за плечо и притягивает его в объятия. Она обнимает его своими длинными руками, прижимая ближе, и рыжеволосый позволяет себе растаять в тепле тела своей сестры. — Я люблю тебя, — всхлипывает она ему в волосы, и слёзы льются из её глаз. — Я так сильно люблю тебя, Чуя. Выберись оттуда живым. Я знаю, ты сможешь. Ты должен это сделать. Чуя кивает. — Выберусь, Анэ-сан. Пока что я не могу позволить себе умереть. Хватка Коё усиливается. — Я люблю тебя, — без особой на то причины повторяет она. Рыжеволосый улыбается. — Я тоже тебя люблю, Анэ-сан, — бормочет он, успокаивающе проводя рукой вверх-вниз по её спине. — Ты мой самый, самый дорогой брат. Я останусь в штабе ради тебя. Так что ты должен вернуться, понял? — Вернусь. Коё одобрительно кивает и целует Чую в волосы, после чего отстраняется. Она смотрит на него в последний раз с улыбкой гордой старшей сестры на лице, а затем наблюдает за тем, как её младший брат уходит в свою комнату для последних приготовлений. Она солгала. Она не остаётся в штабе ради Чуи. Ну — в конце концов — да, так и есть. Но не потому, что он её об этом попросил. Она бы согласилась с ним, каким бы упрямым он ни был, но… У неё есть своя личная миссия. И лучшей возможности, чем сегодня, уже не будет.

***

Войдя в спальню, Чуя закрывает за собой дверь. Он изо всех сил старался скрыть это в гостиной на глазах у всех, но- Блять. Он дрожит. Трясущимися руками он стягивает перчатки и смотрит, как его руки неуверенно подрагивают. Он пытается сделать глубокий вдох. Но затем его взгляд цепляется за край кровати, и он вспоминает... «Посмотри на меня, Чуя». Чуя закрывает глаза и медленно делает вдох. «Сделай глубокий вдох. Просто смотри мне в глаза, хорошо?» Чуе больше некому смотреть в глаза. «Глубокий вдох, Чиби, и медленный. Тебе некуда торопиться. Это просто я». Чуя выдыхает медленнее. Его дыхание всё ещё дрожит, так что он продолжает глубоко дышать, пока оно не выравнивается, пока его сердце не прекращает долбить о рёбра, дымка больше не туманит его мысли, а сам он не берёт себя в руки. На мгновение, рыжеволосый опирается о стену своей спальни, призывая себя успокоиться. Это всё его вина. Все эти месяцы, которые он провёл, пытаясь казаться мстительным и переполненным ненавистью... Он просто прятался, не так ли? Глаза Чуи наполняются слезами, и лишь потому, что здесь никто на него не смотрит, он позволяет им покатиться вниз по своим щекам. Блять. Дазай. Я не хочу убивать тебя, придурок. Ты грёбаный идиот. Было ли это необходимо? Зачем он сделал всё то, что сделал? Он правда не имел ничего из этого в виду, не так ли? Он не имел в виду все свои комплименты, прикосновения и уж тем более поцелуи. Ничего из этого. Он никогда, блять, не заботился о тебе, напоминает сам себе Чуя. Он уходил с усмешкой на губах. Не было ни секунды уныния. Он был спокоен, как будто это было обычным делом для него, как будто Чуя был кочкой на дороге, которую он давным-давно миновал. Он хотя бы помнит о Чуе? Предатель. Предатель. Предатель. А Чуя был дураком. Полминуты спустя рыжеволосый отталкивается от стены. Чуя натягивает свою привычную одежду: чёрные штаны, белую рубашку, серую жилетку, укороченный чёрный пиджак. Он решает оставить пальто и шляпу дома, чтобы те не пострадали во время битвы, и прячет четыре своих кинжала: один за поясом на талии, два — на бёдрах, и один — в правом ботинке. Чокер он решает оставить, а волосы завязывает в высокий тугой хвост. Он не глупый. Он знает, что какая-то идиотская часть него всё ещё испытывала что-то наподобие заботы о Дазае. Но это не имеет значения. Чуя никогда не позволял эмоциям мешать во время выполнения миссий, и не сделает этого сегодня. Особенно не ради предателя, который никогда о нём не волновался. Он может это сделать, и он сделает это. Он убьёт Дазая Осаму до восхода солнца.