Atropos // Атропа

ЛАХЕСИС.

В следующий раз Том видит её в свой четырнадцатый день рождения. В Хогвартсе сейчас рождественские каникулы, и почти все его однокурсники разъехались по домам. В спальне он предоставлен сам себе, в гостиной факультета — почти сам себе, и даже трапезы проходят за одним общим столом. Профессора всё ещё рядом, призраки тоже, но создаётся впечатление, что он в замке один. Том наслаждается этим ощущением. Это последний день года, остались считанные минуты до того, как 1940 год перейдёт в 1941. Том находится на Астрономической башне, хотя не должен там быть. Прошло уже несколько часов после начала комендантского часа (который на время каникул переносят на чуть более позднее время), но он сомневается, что кто-нибудь из профессоров станет наказывать его за подобный проступок. Не в день его рождения, не тогда, когда все они так сочувствуют бедному, умному, осиротевшему Тому Риддлу. Дамблдор, естественно, остаётся исключением. Он никогда не любил Тома, с того самого первого визита в Вул. Неудивительно, что, учитывая время года и расположение замка, идёт снег. Хлопья, белые и хрустящие, кружатся вокруг него, освещая темноту. Он видит белую землю за много миль внизу и маленькие прямоугольнички золотого света из окон замка, отражающиеся в свежем снегу. Запретный Лес по-прежнему выглядит тёмным и глубоким, но даже огромные чёрные деревья блестят от свежевыпавшего снега. Озеро замёрзло по краям, а гигантского кальмара не видно уже несколько недель. Зимой он всегда перемещается глубже, туда, где температура воды более стабильна. Она так неподвижна и так молчалива, что Том даже не понимает, когда она появилась и как долго стоит там, наблюдая за ним. Тем не менее он рад её видеть. — С днем рождения, Том, — он видит, что она снова плетёт. Шнур длиннее, чем в прошлый раз, и аккуратно обмотан вокруг её запястья. Но на самом деле она не плетёт: она замеряет. Перед ней в воздухе парит магическая лента, похожая на те, что используют в магазине мадам Мелисенды на Косой аллее. Вещь чёрная, словно сотканная из ночи, а метки на ней сверкают серебристо-золотистым светом. Они слишком мелкие, чтобы Том мог их разобрать. — Я бы поблагодарил тебя, — говорит он, — но не знаю, как тебя называть. Она смотрит на него, её глаза практически светятся в снежной темноте. Снег и лунный свет лишили глаза их обычного цвета, превратили её лицо в суровый пейзаж из чёрных и белых оттенков. Кожа похожа на жемчуг, а тени на ней тёмные, как чернила. Её глаза огромные и сумрачные, а золотистый оттенок в значительной степени поглощён холодным светом. Обычно каштановые локоны потемнели и превратились в тенистый каскад, подчеркивающий белую стройность ее шеи и хрупкость узких плеч. На ней то, что она всегда носит, — простое белое платье в греческом стиле, соответствующее её тщеславию, — и он удивляется, почему у неё не стучат зубы. Воздух такой горький. — Можешь называть меня Лахесис, — сообщает она ему. Её измерительная лента колышется в воздухе рядом, как безглазая змея. — Лахесис, — Том пробует слово на вкус, смакуя его медленнее, чем прошлые имена. Он читал о Клото после одного из её предыдущих визитов и знает, что Клото и Лахесис — две сестры-судьбы. Клото прядет нить жизни, а Лахесис её измеряет. Его забавляет эта идея, ведь он хорошо помнит, как она плела, и теперь отчётливо видит ленту у неё под рукой. — Очень мило. Она улыбается ему, зубы сверкают в белёсом свете, и щёлкает пальцами. Серебряный шнур плотно обхватывает одну её руку, чёрная лента — другую. Ему вспомнилось, как часто изображают Клеопатру — с аспидом, обвившимся вокруг её руки и готовым ужалить. Огромные часы в замке бьют куранты, возвещая о наступлении Нового Года и окончании дня рождения Тома. Внезапное страдание, момент экзистенциального ужаса, проносится мимо него так же быстро, как кружащиеся снежинки. — Ты знала тогда, что будет в моём будущем. Ты и сейчас знаешь? — Знаю. — Расскажи мне что-нибудь, — в голосе Тома без его сознательной воли снова звучат властные нотки, и она бросает на него равнодушный взгляд. — Попроси меня вежливо. Он на мгновение успокаивается, стараясь не скрежетать зубами. — Не могла бы ты мне что-нибудь рассказать? — Расскажу, если позволишь мне сделать несколько замеров, — гадючья лента приподнимается с одного конца, как будто осматривает его. Том недоумевает, зачем ей нужны его замеры, но, несмотря на очевидную разумность ленты, он не думает, что эта штука причинит ему вред. Она достаточно спокойно сидит на её руке, поэтому он позволяет ей делать, что нужно. Лента кружится в воздухе, обвиваясь вокруг лба, талии, груди и горла Тома (этот момент заставляет его слегка нервничать, несмотря ни на что). Она измеряет расстояние между его глазами, рост от макушки до пят, окружность средних пальцев и длину линии жизни на ладони. Она также измеряет (приблизительно, поверх брюк) длину его члена, от чего уши и шея у него краснеют. Однако Лахесис, похоже, совершенно не обращает внимания на это, а просто смотрит в лес, пока лента делает свое дело. Когда лента заканчивает, то сворачивается в тугой рулон и исчезает, оставляя после себя чёрное пятно, которое быстро рассеивается в ночи. — Ты неправильно подходишь к поиску истории своей семьи, — говорит Лахесис ему, и он снова поражается тому, откуда она все это знает. — Твоя мать не была магглой, она была ведьмой. Маглом был твой отец. Его зовут Том Риддл, как ты уже узнал, и он жив. Рот Тома раскрывается в шоке, и он уже готов потребовать, чтобы она рассказала ему больше, чтобы ответила на его вопросы, как вдруг она испаряется в ничто.

ГЕКАТА.

Проходит много времени, почти год, прежде чем она снова навещает его. Том закончил третий курс и начал четвертый. Он провел ужасные летние месяцы, слоняясь в своей комнате в Вуле, отчаянно надеясь, что она появится. Том был чертовски зол, что она так и не появилась. Выходные в Хогсмиде, начало декабря, и Том в "Свитках и книгах", просматривает тома, которые не может себе позволить (хотя Лестрейндж даст ему денег, если Том сможет подавить свою гордость настолько, чтобы попросить их). Он находится в задней части магазина, в секции Темных Искусств, и предаётся своему растущему увлечению. С тех пор как он прочитал о крови единорога и ее способности поддерживать жизнь человека, его заинтриговала возможность того, что существуют и другие способы продления жизни. Он спрашивал разных профессоров, но никто из них не знает ни о чём таком, кроме единорогов. Он знает, что кровь единорога даёт лишь проклятую, убожественную форму жизни, а это его не интересует, но вероятность жить вечно влечёт. Он изучил и исследовал свою семью, следуя тому, что она ему рассказала, и добился успеха. Хотя Том не слишком продвинулся в поисках своего отца-маггла — отца-маггла, который оставил его гнить в Вуле и к которому он испытывает опасный недостаток сыновней привязанности, — он проследил семью своей матери. Она была из клана Гонтов, чистокровная, происходила от самого Салазара Слизерина. Эта мысль вселила в Тома гордость, которой он никогда раньше не обладал — гордость, которую ему не пришлось зарабатывать, гордость, которая просто является следствием его сущности, — и обеспечила ему определённую известность среди товарищей по факультету. Естественно, все они поклялись хранить его тайну. Это семья Тома, наследие Тома, и он будет определять, кого посвящать в эту информацию, а кого нет. Он только что аккуратно положил на полку очередную бесполезную книгу (какими бы бесполезными они ни были, он не может заставить себя оскорблять их грубым обращением — книги как физические воплощения знаний, а значит, священны), когда тонкая женская рука берёт с полки следующий фолиант. Том, который не слышал, как кто-то подошёл, виновато оборачивается, опасаясь, что его застукала (в разделе "Тёмных Искусств") одноклассница. Она стоит и укоризненно смотрит на него — как будто у неё есть право в чём-то его винить, — и Том понимает, что стал выше неё. — Том Риддл, — говорит она почти презрительно, — или ты теперь ходишь под именем Гонт? — Все ещё Риддл, — тихо, но резко отвечает он ей. — Моя мать, несмотря на свою родословную, была слабой и никчёмной, иначе смогла бы спастись. Когда я придумаю себе новое имя, это будет не Гонт. А ты под каким именем теперь? — Геката, — шипит она, засовывая книгу, которую держит в руках, обратно на полку. Обложка слегка мнётся, и он видит, как она вздрагивает, снова берёт книгу и с тревогой разглаживает её, прежде чем положить обратно уже гораздо аккуратнее. Похоже, она тоже уважает книги. — Богиня границ и перекрестков, — фыркает он, — как уместно. — Это слишком громкое слово, — презрительно говорит Геката. — И все же ты вырос. Когда я видела тебя в последний раз, ты всё ещё говорил "пожалуйста", "спасибо" и сосал большой палец... Рука Тома опускается на полку перед ними, и он так крепко сжимает дерево, что костяшки пальцев белеют. Ему отчаянно хочется ударить её или проклясть, но он боится, что, если сделает это, то она никогда не вернётся. Девчонка делает глубокий вдох, как будто тоже берёт себя в руки: — Мне очень жаль. — Правда что ли, — это не совсем вопрос, и Том слышит горечь в своих словах. — Да. Я не собиралась оставлять тебя так надолго, но у меня... у меня была срочная работа. — Твой проект... — в его голосе такое жалкое, блядь, плаксивое нытьё, что впору ударить или проклясть самого себя. — Да, мой проект. Я просто, — она делает паузу, — потеряла счёт времени. Мне очень жаль. Том слегка успокаивается от искренности ее извинений. — Все в порядке, — в конце концов говорит он ей. С тех пор как он видел её в последний раз, его голос сломался, и Том старательно вырабатывал новый, более глубокий тон. Поначалу он часто срывался, но теперь может сохранять его низким и бархатистым всегда и на любой громкости. Он заметил, что девушкам в Хогвартсе это нравится, и ему интересно, понравится ли это Гекате. Она предупреждающе сужает глаза, и Том чувствует себя так, словно его застали за чём-то, чего он не должен делать.. Он смотрит на изящную руку, лежащую на полке рядом с его. Её запястья крошечные и хрупкие, как птичьи лапки, а пальцы тонкие, ногти слегка миндалевидные. Том снова смотрит ей в лицо. — Прости, — говорит он без раскаяния. Её ответный взгляд — плоский и невеселый — заставляет Тома тихонько захихикать. — Ты совершаешь ошибку, Том, думая о бессмертии, — говорит Геката, и её выражение лица и голос душераздирающе серьёзны. — Тебе легко говорить, — обиженно бормочет он в ответ, — ты богиня, или демон, или что-то ещё вечное. Думаешь, я не замечал, что ты не стареешь? Ты никогда не меняешься, в то время как я старею с каждым годом, с каждым годом приближаюсь к смерти... Так что не стой здесь и не читай мне лекции о желании жить вечно. Наступило напряженное молчание. — Хотя я заметил, — медленно произносит Том с зарождающимся осознанием, — что ты сказала, будто я совершаю ошибку, но не сказала, что я трачу время впустую. Это само по себе говорит мне о многом. Выход есть. — Ты надумываешь, — быстро отвечает она. — Я даже не намекала на это. — О, нет, это ты и сделала. — Том... — Ты знаешь, да? Ты знаешь, что у меня всё получится, что я буду жить вечно? — Я знаю о тебе всё, жалкий мерзавец, — рычит Геката, и он никогда не видел и не слышал её такой явной злости. Её вспыльчивость делает её живее, на щеках появляется нежный румянец, которого он тоже никогда раньше не видел. Впервые за всё время их общения Том задаётся вопросом, как она выглядит под своим белым платьем. — Я знаю, когда ты родился, знаю, что ты сделал, и знаю, что ты собираешься сделать. Знаешь, что еще я знаю? — она практически выплёвывает слова. — Что? — Том выдыхает в ответ, приближаясь к её лицу. Намеренно, пользуясь её очевидной рассеянностью, он вытягивает мизинец и проводит им по её руке в том месте, где их пальцы упираются в полку. Девчонка с силой отдёргивает руку. — И я совершенно точно знаю, когда ты умрёшь, — произносит она так тихо, что Том на мгновение задумывается, не ослышался ли. — Так что ты зря теряешь время, Том Риддл. — Когда? Она не подаёт признаков того, что собирается уходить, и Том решает, что можно надавить. Его рука ложится на книгу, и он понимает, что сжимает её так сильно, что рвёт бумагу пыльной обложки. — Надеюсь, ты за неё заплатишь? — ругает девчонка его, внезапно став похожей на властную школьную учительницу. Том игнорирует её выпад. — Когда, Геката? — Это, — говорит она, в карих глазах вспыхивает яростный огонек, — ты увидишь сам. Том чувствует её уход за мгновение до того, как это произойдёт, и тянется к ней, хотя и знает, что, схватив её, не заставит остаться. Во всяком случае, он слишком медлит. Геката исчезает прежде, чем его руки беспомощно рассекают воздух в том месте, где была её талия.