Atropos // Атропа

НЕМЕЗИДА.

Том знает, что она сердится на него, наказывает его своим отсутствием. Он не видит её полтора года, хотя у него нет никаких гарантий, что она не видела его всё это время. Том теперь знает о себе больше, чем когда-либо прежде. Живёт как наследник Слизерина, открыв Тайную Комнату, которую оставил ему предок, и встретив там василиска, который тоже достался ему в наследство. Том держит Хогвартс под покровом ужаса: студенты в прямом и переносном смысле каменеют, персонал напряжён, родители встревожены, Совет Попечителей задаёт вопросы. Этой ночью он заходит дальше, чем когда-либо прежде. Миртл Уоррен, скучная и хмурая грязнокровка с третьего курса Рэйвенкло, лежит мёртвая на полу туалета. Том находится в Тайной Комнате, обдумывая свои дальнейшие действия, когда к нему приходит она. — Что ты наделал? — она стоит в центре Тайной Комнаты, а за её спиной возвышается огромная каменная фигура Слизерина. — Реализовал своё право по рождению, — холодно говорит Том ей, — и вызвал тебя к себе одновременно. — Я здесь не ради тебя, — она никогда раньше не говорила с ним так пренебрежительно, насколько он помнит, и ему это не нравится, — я здесь ради Миртл. — Она была никем. — Она была всем, Том. Просто ты слишком глуп, чтобы это понять. Тому уже шестнадцать, и он теперь гораздо лучше понимает своё тело. Он отказывается развлекаться с девушками в Хогвартсе, а его последователи считают, что он просто не интересуется сексом. Это удобный, но ошибочный вывод, поэтому он не утруждает себя тем, чтобы их разубеждать, но правда в том, что он просто не заинтересован в сексе с кем-либо, кто не является ею. Инцидент с Уоррен необычайно возбудил его, и Том чувствует, что у него по крайней мере наполовину твердый член. Возбуждение не имеет ничего общего с самой девчонкой (унылое ничтожество, похожее на грустную куклу из теста), но тесно связано с самим поступком. Это как с кроликом Билли Стаббса, но в гораздо более грандиозном и великолепном масштабе. Том жалеет лишь о том, что не может сделать так, чтобы это длилось дольше. Он никогда не чувствовал себя таким сильным, никогда не был таким могущественным, и ему интересно, чувствует ли это и она. В прошлом она приходила к нему в Вул, на Астрономическую башню и в Хогсмид. Два из этих мест — нейтральная территория, и он был ещё ребенком, когда она навестила его в приюте. Но Комната — это совсем другое. Это его территория и его наследство. Здесь Том — король. Том ужасно раздражен ею, отчасти из-за её попыток приструнить его, отчасти из-за того, что её слишком долго не было. Демонстрация его силы кажется уместной: это напомнит девчонке, что она имеет дело с человеком и волшебником, выходящим далеко за рамки обыденности; с кем-то особенным, как и она сама. Том негромко шипит, и его василиск с ответным шипением возвращается из туннелей, окружающих камеру. Он нехило злится, глядя на то, как она лишь закатывает на это глаза. Василиск медленно вплывает в камеру (по просьбе Тома змея закрыла глаза) и сворачивается в прекрасную спираль; чешуя тускло поблёскивает в полумраке. Том обращается к девушке рядом с ним. — Она может убить тебя одним взглядом, знаешь? Она повинуется лишь мне. Одно слово — одно шипение — и ты будешь мертва, как бедная, скучная Миртл. Его богиня подходит ближе. Её глаза похожи на глаза василиска — золотые, опасные и непоколебимые. — Ну так сделай это, — рычит она. Это, конечно, не тот ответ, которого ожидал Том. — Ты должна быть напугана, — напоминает он ей. Она мерзко смеется над ним. — Ты умеешь определять ложь, Том, так послушай меня теперь: я уже смотрела в глаза живого василиска, и я выжила, чтобы рассказать об этом. Твой земляной червь-переросток впечатляет, но не пугает меня. И ты тоже. Том надеется, что со стороны не заметно, как у него дрожат руки. К сожалению, она говорит правду, и он одновременно ошеломлён (тем, что даже василиском не может её запугать), и трепещет от благоговения. — Кто ты? — бормочет он, потрясённый пониманием того, что опускается до элементарных вопросов, до низкого любопытства — до того, над чем сам много лет ежедневно потешается. — Немезида, богиня возмездия, — говорит она, и Том с холодным, недовольным видом выдыхает. Немезида оглядывает комнату, инстинктивно понимая, куда именно смотреть, будто уже бывала здесь раньше. Её взгляд останавливается на дремлющем василиске. — У неё есть имя? — спрашивает Немезида, указывая на змею и качая головой. — Или такие глупые сантименты тебе не по душе? — Конечно, у неё есть имя, — коротко отвечает Том и издает сложное шипение. То, что парселтанг не очень-то легко перевести на английский, — факт неудивительный. — Но если я говорю с ней не на парселтанге, то зову её Персефоной. Это привлекает внимание Немезиды: она замирает на месте, слегка поворачивает голову, впирая взгляд в Тома. — Персефона. Интересный выбор. — Это значит "Несущая разрушение". — Я знаю, что это значит, — Том чувствует себя глупо из-за своего решения вообще сказать ей об этом: конечно, она сама всё знает. Снова наступает молчание, и ему кажется, что Немезида пытается придержать свой пыл. — Что ты будешь делать со смертью Миртл? — спрашивает она, и Том многое понимает из этого вопроса. Это не вопрос чистки улик, не вопрос "что ты сделаешь с телом Миртл?". Она спрашивает о его цели. Знает, что он намерен делать, раз уж на его руках убийство, и хочет услышать от него это слово. — Ты уже знаешь ответ на этот вопрос, — безразлично отвечает он. — Ты не забываешь напоминать мне, что сама всё знаешь. — Не делай этого, Том. Ты пожалеешь, если сделаешь это. Том смеётся, на этот раз искренне. — Нет, не пожалею. Раскаяние контрпродуктивно, оно рискует свести на нет весь процесс, ты и сама это понимаешь. — Раскаяние и сожаление — это не одно и то же. Раскаяние требует сочувствия, так что тебе оно не грозит. — Ты сказала мне, что это невозможно. Бессмертие. — Ничего подобного я тебе никогда не говорила. Я сказала, что своим желанием достичь его ты совершаешь ошибку. — Что ж, ты ошиблась. После сегодняшней ночи я буду привязан к жизни так же, как, подозреваю, ты привязана. Я буду жить вечно. — Думаешь, тебя это осчастливит? — Конечно, — абсолютно уверенно отвечает Том. — Есть только две вещи, которых я когда-либо по-настоящему хотел. Первое — это вечная жизнь. Второе, как я уверен, ты и так знаешь, — это ты. — Как удачно, что я могу отказать тебе хотя бы в одной из них! — язвительно отвечает Немезида, но Том думает, что, кажется, ошарашил её. В её взгляде есть что-то похожее на страх. — Но почему? — вздыхает он. Том не знает, откуда ему это известно, но чувствует, что каким-то образом он гораздо ближе к своей второй цели, чем ему казалось раньше. — Причин множество, Том: эгоизм, желание наказать тебя, высокомерие, чёртова злость на тебя. С другой стороны, я могла бы и оказать тебе услугу. Тебе бы этого хотелось? — Да, — Том сглатывает внезапный ком в горле. Немезида манит пальцем, подзывая его ближе, и он не может вспомнить, когда в последний раз с таким нетерпением спешил выполнить чью-то просьбу. В считанные секунды он оказывается перед ней. Сердце Тома почти перестаёт биться, когда она целует его. Если не считать того единственного крошечного соприкосновения пальцев в "Томах и свитках", они никогда прежде не прикасались друг к другу, а это совсем другое дело. Том никогда не целовался, и его никогда не целовали, и теперь он не знает, что делать. Однако интуитивно понимает, что Немезида очень хороша в этом. Её нежные ладони обхватывают его лицо, а губы касаются его губ, хотя его собственные руки беспомощно болтаются где-то в районе девичьей талии. Её тело слегка прижимается к его торсу, и мягкость её груди почти прямо противоположна твердости в его брюках, которая неумолимо давит на низ её живота. Одна из женских ладоней перемещается к его волосам, и ноготь слегка царапает раковину уха, когда она раздвигает губы и позволяет ему почувствовать свой язык. Он дико вздрагивает и издает недостойный стон, открывая рот и пробуя ее язык на вкус. Он горячий, пьянящий, завораживающий, и Том знает, что прав в том, что для него существует только Немезида. Затем она жестоко, сильно кусает его за нижнюю губу. Том отшатывается с полузадушенным вскриком, его нервные окончания трепещут под натиском противоречивых ощущений. Немезида самодовольно смотрит на него. Он растерян, взбешен и возбуждён почти неописуемо, но не делает ни единого движения, чтобы отступить, когда она тянется обратно к нему, обхватывает рукой его подбородок и проводит большим пальцем по нижней губе. Прикосновение обжигает, и, когда она отстраняется, Том видит, что на её пальце блестит его кровь. — Возмездие, Том, немного похоже вот на это. Ты можешь быть уверен в своей силе, в триумфе, в слове, но однажды это возмездие просто придёт за тобой, резко и болезненно. Миртл уже не вернёшь, но ещё не поздно остановиться. Не обязательно вот так использовать её. Не обязательно подставлять бедного, невинного Хагрида и его малыша акромантула. Когда-нибудь это повлечет за собой последствия. Том облизывает нижнюю губу, пробуя кровь на вкус. — Полагаю, это к лучшему, что ты будешь рядом, когда придёт время наказания. На этих словах Немезида отступает от него на шаг, и на лице у нее отвращение и разочарование такой силы, что у Тома неприятно щемит в груди. Но это ничего не меняет. Смерть — это судьба, которой Том будет избегать независимо от того, что она думает по этому поводу. — Полагаю, да, — говорит она и уходит.

ТИСИФОНА.

Вскоре она возвращается, и Том почти ожидает её появления. Он убил своего отца, бабушку и дедушку, магглов, а затем подставил своего мерзкого дядю, и уверен, что она появится, чтобы прокомментировать это. Убийство отца — самое приятное, что Том когда-либо делал. Человек, оказывается, может умирать гораздо дольше, чем кролик. Том ещё не использовал смерть отца для создания второго крестража — у него есть несколько вопросов к Слизнорту, прежде чем он решит сделать ещё один крестраж, -— но он уверен, что сделай он крестраж или нет, она впечатлена не будет. Том надеется, что она появится сразу же или хотя бы во время каникул, но она ждёт, пока он вернётся в Хогвартс. Когда она появляется, уже очень поздно (или очень рано). Том сидит в гостиной Слизерина, свернувшись в одном из добротных кожаных кресел, и смотрит на зелёное пламя в камине, когда замечает, что она стоит рядом с ним. — Тисифона, — говорит она прежде чем он успевает спросить. Том знает, что Тисифона — одна из фурий и бич убийц. Она видимо считает, что это его должно обескуражить. — Тисифона, — соглашается он. — Как приятно видеть тебя снова и так скоро. Глядя на неё сейчас, Том не понимает, как его глупое одиннадцатилетнее “я” могло считать её некрасивой. Дикие кудри рассыпаются по плечам, а зелёный свет от огня придает ей неземное изумрудное сияние. Кожа на её горле настолько тонкая, что ему видно, как подрагивает её пульс, и, если обратить внимание, то же самое можно увидеть на её запястьях. Белое платье мягко облегает женскую фигуру, и Том видит тонкую талию и едва заметный изгиб бёдер. Её изящные ступни и тонкие руки всегда обнажены. — Хотела бы я сказать то же самое, — говорит Тисифона, и голос её звучит почти мрачно. Возможно, она наконец отставит попытки образумить его. — Отцеубийство — тяжкое преступление, Том. Любое убийство — тяжкое преступление, на самом деле, но убить собственную плоть и кровь? Том накладывает несколько заклинаний, чтобы их никто не потревожил, и чтобы не разбудить кого-нибудь из соседей по общежитию. — Он не был моей плотью и кровью. Он отрекался от меня до своего самого последнего, ничтожного вздоха. — Издавна говорят, что семью не выбирают. — Он всё это заслужил. — Заслужил, да? — хмыкнула Тисифона. — Ты должен быть в ужасе от того, что произойдёт, если кто-нибудь когда-нибудь воздаст по заслугам уже тебе. Рот Тома искривляется в улыбке. — Если кто-то захочет это сделать, то может попробовать. Мы оба знаем, что я вернусь в любом случае. — Итак, — говорит она после долгой паузы, — ты наконец-то достиг одной из своих великих целей. — Да, — с удовлетворением говорит он. — Хотя есть ещё кое-что. — Я догадываюсь, чего ты хочешь, — бормочет девчонка, многозначительно глядя на выпуклость в его паху. Том ничего не может с собой поделать — даже одной мысли о ней часто бывает достаточно, чтобы возбудиться. — И ты все еще намерена отказать мне? — спрашивает он. В конце концов, всегда есть шанс, что она передумает. Тисифона наклоняет голову вбок, словно раздумывая, и в конце концов подходит ближе, садясь на подлокотник его кресла. Пальцы Тома без его сознательной воли скользят по ткани юбки. — Зависит от… Пульс Тома слегка учащается, и он сглатывает, не желая показаться чересчур настойчивым. — От чего? — Ты чего-то хочешь от меня. Чего-то ценного. — Секс? — спрашивает он, просто чтобы убедиться, что они говорят об одном и том же. — Да, секс, но и кое-что ещё. Видишь ли, если я тебя трахну, — по его позвоночнику бежит дрожь, когда с её губ слетает такое грубое слово, — то мне при этом придётся отдать тебе свою девственность. Том прерывисто выдыхает. Такого он никогда даже не представлял. Конечно, он хочет её, но был всегда убеждён, что у неё уже кто-то был. Учитывая все её знания и нестареющее тело, Том полагал, что будет всего лишь ещё одним мальчиком в длинном списке её любовников (хотя, учитывая его успехи на пути к бессмертию, он, конечно, предполагал, что будет последним в этом списке). О том, что он может стать её первым, он даже не задумывался. Она будет его, полностью его. Его член будет первым в её теле, он навсегда и ощутимо изменит её тело, и, заполучив её, уже никогда не отпустит. — Я не против, — говорит он, когда понимает, что Тисифона ждет его ответа. На это она фыркает. — Уверена, что очень не против. Но факт остается фактом, Том, ты хочешь, чтобы я подарила тебе что-то особенное. Я готова, но хочу, чтобы ты подарил мне что-то особенное взамен. Это знакомая территория: взаимовыгода. Они и раньше заключали сделки, как в ту ночь на Астрономической башне, и Том сейчас не удивлён, что она хочет что-то взамен. Это вполне разумно, и есть очень мало вещей, на которые Том не готов пойти, если речь о том чтобы быть её первым и единственным. — Что ты предлагаешь? — Том хочет её, да, но он не настолько, чтобы дать ей право на карт-бланш. Она улыбается, освещённая вер-гинье. — Мне нужен твой дневник. Том напрягается — на этот раз всем телом, а не только тем, что в брюках, — при этом слове. — Ты знаешь, что это такое,— говорит он, и Тисифона кивает. — Знаю, и поэтому это честный обмен. Девственность, может быть, и глупая, патриархальная концепция, — говорит она, такая нелепо раздражённая, и Том почти смеется над ее странными взглядами, — но у неё есть своя ценность. Поэтому я хочу что-то равноценное в обмен. — Ты и сама лишишь меня девственности, — делает он туманное предложение, при этом не представляя, что для неё это будет справедливый обмен. Она смеётся над ним. — Здесь нет никакой равноценности: тебе на свою девственность плевать, и её потеря не изменит твоего тела навсегда. — В дневнике часть моей души. — Если я отдамся тебе, ты будешь владеть частью меня, которая никому другому никогда не достанется, — она права, а Том очень сильно хочет эту часть, и он уверен, что Тисифона это знает. — Я хочу получить часть тебя в качестве вознаграждения. Справедливость, Том. Это справедливо. — У меня есть время на раздумья? — спрашивает он после короткой паузы. Хотя поначалу он был против этой идеи, сейчас он уже обдумывает её. Пока девчонка не может получить дневник, но, возможно, сможет в будущем. Поговорив со Слизнортом, он узнает, можно ли создавать ещё крестражи. Если да, и если сделает крестражем кольцо, то нет ничего в том, чтобы позволить девчонке забрать дневник. Кроме того, она ведь никогда не пыталась причинить ему вред — более того, она вообще была категорически против идеи разделения его души, — так что нет причин думать, что она повредит осколок. — Почему бы и нет, — говорит она. — Я даю тебе три месяца на принятие решения. Она выпрямляется, как будто готовится встать, и Том прижимает руку к её бедру, удерживая её на подлокотнике кресла. Тисифона поднимает брови, явно понимая, что он еще не закончил. — Ты понимаешь, о чем просишь? — спрашивает Том. — Да. — Учитывая... масштабы того, что ты от меня хочешь, я думаю мне следует знать, на что я размениваюсь. Ты точно знаешь, что это за дневник и каково его значение, но я ничего не знаю о сексе. Понятия не имею, понравится ли мне им заниматься вообще. — Это, — кивком она указывает на его пах, — явный признак того, что тебе понравится. — Но я не уверен. — Так ты хочешь… чего? Аванса? Том доволен тем, как быстро она всё понимает. Он слышал, как его соседи по общежитию говорили о разных способах, чтобы при этом не подвергнуть девушку риску потерять девственность, и ему теперь отчаянно любопытно. — Что-то вроде того, да. — Ещё один поцелуй? — гадает она, и Том качает головой. — Хочешь, чтобы я использовала руки? — хотя Том не против, у него на уме кое-что другое. — Думаю, тебе лучше сказать мне самому, Том. — Я хочу, чтобы ты...— Том на мгновение теряется; ему кажется грубым произносить вслух о том, чего он хочет. — Я хочу твой рот. Его рука непроизвольно сжимается на её бедре, когда он произносит это, и она понимающе смотрит на него сверху вниз. — Тебе ведь нравится эта мысль, правда? О том что я сосу твой член на коленях, как будто молюсь тебе, — веки Тома трепещут при виде описанной ею картины, а его голос, когда он говорит “да”, становится хриплым, словно гравий. Она не сводит с него глаз, соскальзывая с подлокотника кресла на пол и упираясь руками в его колени. Её руки перемещаются к ширинке, задевая ткань брюк, и Том вздрагивает от этого прикосновения. — Не думай, будто обманул меня, Том. Я сделаю это для тебя, но не забывай, что я делаю это только потому, что я хочу, а не потому, что этого хочешь ты. Если она пытается охладить его желание, то у неё плохо выходит. Осознания того, что она делает это потому, что сама хочет, почти достаточно, чтобы заставить Тома кончить в брюки. Её изящные руки берутся за его ремень, расстегивают пряжку и с тихим звоном освобождают кожаный ремень от петель. Она расстегивает пуговицу одним движением большого пальца и так медленно тянет молнию вниз, что Том едва держится. Том рад тому, что обычно обходится без нижнего белья. Ничто не мешает его члену подняться из-под брюк, он стоит прямо даже без поддержки. Тисифона раздвигает его колени и устраивается между ними. Света достаточно, чтобы он мог разглядеть все детали её лица, вплоть до слабых веснушек на носу, но в то же время его слишком мало, чтобы её силуэт ярко выделялся на фоне огня позади. Медленно, не сводя с него широко распахнутых глаз, она нежно целует головку его члена. Дразнит его так несколько минут, пока его пальцы впиваются в кожу кресла, а затем делает паузу, обдавая дыханием его блестящую, обнаженную головку. — Вы на это надеялись, мой лорд? — даже презрение в её голосе не может уменьшить удовольствие от того, что он слышит из её уст ласкающее гордость обращение. Только его последователи используют его, и только наедине, а услышать его вот так, от неё... Том никогда не думал, что два слова могут доставить ему такое физическое удовольствие. Это удовольствие взлетает до небес, когда она открывает рот и опускается им на член. Это лучше, чем Том когда-либо мог себе представить. Её рот такой горячий и влажный, язык так ловко скользит по длине, что ему приходится закрыть глаза, чтобы выдержать натиск ощущений. Её дыхание задевает волосы на лобке, когда она скользит вверх и вниз губами, а её тихие вздохи и мычание так же невыносимо эротичны, как и сам вид её тела меж его колен. Вскоре дыхание Тома переходит в рваную одышку. Он отрывает руки от подлокотников, чтобы запустить пальцы в кудрявые волосы, почти нежно обхватывая её голову, пока она двигается. В какой-то момент она пускает в ход руки, одной из них сжимая основания члена достаточно сильно, чтобы он постоянно это чувствовал. Его член скользкий от слюны, а мышцы бёдер и живота то и дело упреждающе напрягаются. Том яростно кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не кончить слишком рано, но даже так чувствует, что уже близок к концу. Тисифона отстраняется от него, тяжело дыша, и блестящая нить слюны плавно изгибается между её ртом и его членом, соединяя их. Тому вспоминается серебряный шнур, который она иногда приносит с собой. — Используй меня, Том, — в её голосе звучит почти такая же усталость, как и в голосе Тома. — Используй мой рот, доведи себя до конца. Он вздрагивает от этого указания и крепче сжимает её волосы. Поначалу нерешительно — Том не хочет, чтобы она передумала насчёт их перспективной сделки, — он начинает слегка двигать бёдрами, одновременно натягивая её на свой член. Вскоре он уже трахает её рот, и от этой мысли каждая клеточка в его теле приятно напрягается. Девичьи руки впиваются в его бёдра, она задыхается, почти всхлипывает, но не делает ни единого движения, чтобы остановить его. Её золотистые глаза, блестящие от непролитых слез, вызванных напряжением челюсти и горла, не отрываются от его лица. Именно так Том и кончает: прижимая её рот к себе, глубоко погружаясь внутрь, с перекрещенными взглядами. Его яйца напрягаются, а член неоднократно подергивается в её рту, и он выдыхает что-то, что кажется исковерканной версией её имени, или может быть просто бессвязным рядом звуков удовольствия. Когда она наконец откидывается назад, оставляя его в кресле, Том видит, что она дрожит, а её колени почти не держат вес, когда она поднимается на ноги. — Тисифона, — задыхается Том, с трудом обретая голос, — останься. Позволь мне… — он делает неопределённый жест в сторону её бёдер, надеясь выразить готовность ответить взаимностью, но она одаривает его неуверенной улыбкой и качает головой. — Нет. Три месяца, Том. Мы увидимся через три месяца, и я жду от тебя решения, — она исчезает прежде, чем он успевает ответить.