Sadron

Каждый раз, приходя в себя после обморока, Нума чувствовал, будто возвращается из мёртвых. Странно было открывать глаза, зная, что всего секунду назад тебя не было. Ни твоего слуха, ни зрения, ни снов, ни мыслей — ничего. И вот всё это появляется снова, выплывает из небытия и становится прежним тобой. Раньше всего остального Нума почувствовал ужасный холод, болезненно сковывающий тело, за ним появился зыбкий свет от огня и какой-то приглушенный шум. Нума открыл глаза и с трудом повернул голову. Он лежал на полу, рядом с тлеющим костром, небрежно разведённым прямо на каменных плитах. Стены зала терялись в темноте и нигде не было видно ни лучика дневного света. Видимо, крепость проглотила его, пока он был без сознания. Кто-то принёс его сюда и разжёг огонь, кто-то всё еще был рядом. Нума различал за стенами лязг оружия и глухие голоса, судя по всему, это были орки. Но он, конечно, был не их пленником. Орки не оставили бы при нём вещи и уж точно не стали бы по своей воле разводить огонь, чтобы сохранить ему жизнь. Кто-то заставил их это сделать. Нума чувствовал, что это важно, но не мог думать ни о чём кроме боли, пронзающей спину. Огонь не спас его от холода, проникающего сквозь пол, лёгкие горели от каждого вдоха. Нума перевернулся на бок и подтянул колени к груди, плащ обмотался вокруг тела и мешал двигаться, но ему всё же удалось сесть и развернуться спиной к огню. Он пока не чувствовал тепла, зато, отвернувшись от света, смог лучше разглядеть место, где оказался. В зале был высокий потолок и всего два выхода. Один вёл во внутренние коридоры крепости, в небольшом проёме без створок стояла густая тьма, оттуда тянуло сквозняком и идти туда казалось не лучшей идеей. Другие двери были закрыты, скорее всего, соседний зал был занят орками — именно оттуда доносился шум. Нума ощупал свой мешок, поправил капюшон на голове и обнял себя за плечи. Он не собирался просто ждать, пока кто-то явится за ним. Даже если выбраться из крепости не удастся, что-то ещё можно было сделать. Размышляя об этом, Нума не сдержал нервного смешка. Беспокойство не давало ему сидеть на месте, всё еще плохо ощущая руки и ноги, Нума поднялся с пола и вытянулся во весь рост, разгоняя кровь и возвращая телу подвижность. Ему невольно вспомнилось, как совсем недавно он отогревал дыханием свою мышь-марионетку, а теперь, выходит, сам оказался на её месте. «Я, в отличие от неё, ещё жив — напомнил он сам себе. — Мне есть что терять». Нума мог многое пережить — сжать зубы покрепче и подняться на ноги, но с каждым таким разом что-то внутри неумолимо истончалось и таяло. Он знал, что рано или поздно от него ничего не останется, как от отца, деда и прадеда. Однажды его сожжёт лихорадка или сердце вдруг перестанет биться, Нума видел это, он жил с этой мыслью, засыпал и просыпался с ней. С ней колдовал. Она стала привычной и пропитала каждую его кость. Он не боялся смерти, но его пугала мысль о том, что встретить её ему придётся в полном одиночестве. Этим он отличался от своих предков — после него не останется никого, кто помнил бы его. Будто его никогда не было. Нума встряхнулся, сбрасывая невидимый груз с плеч, вытащил нож из голенища сапога и двинулся вперёд, стараясь своими шагами не будить даже эхо. Разумеется, его выбор пал на тьму коридоров. Лучше так, чем столкнуться нос к носу с толпой орков. Тело было всё еще скованно и непослушно, совсем непригодно для битвы. Едва шагнув за порог зала Нума оказался в полной темноте. Хотя огонь продолжал гореть за его спиной, этого оказалось недостаточно, чтобы разглядеть хоть что-то. Он сделал несколько осторожных шагов, но инстинктивный страх неизвестности навалился на него с такой силой, что сдвинуться с места оказалось невозможно. Прижавшись к стене, он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Правая рука нащупала левую и впилась большим пальцем в рану под повязкой. Отрезвляющая боль прокатилась по телу, Нума открыл глаза, вытянул перед собой руку с ножом и медленно пошёл вперёд, касаясь стены кончиками пальцев. Звук падающих где-то неподалёку капель отдавался эхом от стен. Нума решил идти на этот звук, потому что других ориентиров у него не было. Вода падала с потолка и собиралась мелкими каплями на стенах в ответвлении туннеля. Пол в нём был наклонным и первые несколько шагов Нуме казалось, что он вот-вот сорвётся вниз, но потом пальцы нащупали стену и он понял, что это тупик. В другое время мысль об этом вызвала бы отвращение, но не сейчас. Он собирал кровь Дол-Гулдура со стен грязными ладонями и глотал без раздумий, не замечая затхлого привкуса. Вода была холодной и оставляла во рту привкус стали. Кое-как напившись, Нума вытер потрескавшиеся губы рукавом и аккуратно вернулся наверх, в основной коридор. Удивительно, что за всё это время он никого здесь не встретил, будто эта часть крепости была вовсе недоступна оркам. Это радовало и настораживало одновременно, потому что в таком случае Нума мог встретить здесь кого-то другого. Он не знал о крепости ровным счётом ничего и почти не успел разглядеть её до того, как потерял сознание, а потому ему оставалось только бродить наугад, без надежды выбраться. Это должно было бы вгонять его в отчаяние, но, привыкнув передвигаться на ощупь, Нума, к своему удивлению, совсем успокоился. Неспешно шагая в темноте и тишине, он мог позволить себе не думать ни о прошлом, ни о будущем. В мире вдруг не осталось ничего, кроме его собственного дыхания и ощущения шершавого камня под пальцами. Нума шёл с закрытыми глазами, постепенно замедляясь, пока совсем не остановился. Он опустил руки вдоль тела и прислушался. Стена больше не держала его, и он не знал, найдёт ли её на прежнем месте, если протянет руку. Дол-Гулдур не проглотил его. Он спрятал его за пазуху.

• • •

Тьма делала Нуму кем-то другим, она меняла мир вокруг него, но, вместе с тем, именно она заставляла его чувствовать и осознавать всё вокруг с особенной ясностью. Он простоял в неподвижности около четверти часа, когда чьё-то приближение, наконец, нарушило его покой. Нума сразу понял, что имеет дело с чем-то необычным, — он услышал шаги, но не увидел в коридоре света. Кем бы ни был пришелец, в свете он не нуждался. Мгновенно избавившись от оцепенения, Нума бесшумно скользнул к стене и прижался к ней всем телом, надеясь остаться незамеченным. Выбивая из пола эхо и наполняя воздух холодом, мимо прошёл мертвец. Нума не видел его, но знал, что это был назгул, один из девяти, в этом он не мог ошибиться. Он знал о них столько, сколько было возможно, их образы наполняли его детские сны. Назгул не заметил его, или не захотел замечать, но вместо того, чтобы порадоваться собственной удаче, Нума без раздумий пошёл за ним следом. Страх, внушаемый смертью, был слишком знаком, чтобы это могло его остановить. Назгул шагал быстро и Нума больше не нуждался в опоре, повинуясь какому-то другому чувству, ведущему его. Так мог бы чувствовать себя деревенский кузнец, в чьи руки попал клинок древних мастеров. Восхищение смешивалось в нём со стыдом, потому что рядом с назгулом то, чем занимался он, не имело права зваться некромантией. Стало светлее и Нума смог разглядеть впереди ещё один перекрёсток, за которым, должно быть, скрывался выход наружу. Он невольно сжал в руке нож, о котором совсем забыл, но у самого выхода передумал и решил спрятать его. Тишина подсказывала, что встреча с орками ему не грозит, а против других врагов нож всё равно был бессилен. Нума вышел из-под сводов арки и оказался на просторной площадке, окружённой невысокими колоннами. Назгул остановился посередине, ожидая чего-то. Снаружи было гораздо теплее, чем в коридорах. Нума с удивлением понял, что всё это время находился вовсе не под землёй, — в сумерках зарождающегося утра с площадки были видны макушки деревьев и стены крепости. Главную башню наверняка занимал хозяин Дол-Гулдура, а значит, с минуты на минуту Нуме придётся с ним встретиться. Что-то уже шевелилось в воздухе и Нума поспешно шагнул вперёд, поравнявшись с назгулом, он остановился и запрокинул голову, глядя как пространство между колоннами начинает искажаться. — Обычно люди проявляют бо́льшую осмотрительность при встрече со мной. Слова повисли в воздухе, вызывая невольный трепет, Нума шумно вдохнул, стараясь унять дрожь в покалеченной руке. — Им это помогло? — проговорил он, глядя перед собой. Его собеседник усмехнулся. Нума знал, что он не может принять материальное обличие, но видел в сгустившейся тени между колоннами его силуэт и не мог оторвать от него взгляд. — Adan сам нашёл меня, ты больше не нужен. Похоже, эти слова предназначались неподвижно замершему назгулу, потому что, услышав их, он отступил и скрылся в коридоре, из которого пришёл. Нума, не оборачиваясь, отметил это краем глаза. — Ты знаешь, с кем говоришь? — Знаю, господин, — почти спокойно отозвался он. — Я говорю с Сауроном, властелином единого кольца. Это честь для меня. — Лесть ни к чему, — оборвал его Саурон. — Или ты решил проявить больше осмотрительности? — Я не пытаюсь смягчить свою участь и говорю лишь то, что думаю. Тень двинулась вперёд, огибая Нуму по дуге. Он остался стоять на месте, опустив руки и слегка запрокинув голову, подражая назгулу своей неподвижностью. Он чувствовал, как человеческое сердце сбивается с ритма и трепещет в присутствии Саурона, но разум был сильнее, он тянулся навстречу великой силе, которой Нума так жаждал. — Кажется, ты не лжешь мне, Adan… Как ты оказался в Дол-Гулдуре? Голос Саурона не звучал угрожающе, Нуме мерещилось в нём любопытство, это удивляло и льстило одновременно. — Я заблудился в лесу и пришёл на голос твоих назгулов, господин. — Ты не лжёшь мне, но вынуждаешь задавать вопросы. Мне это не нравится, Adan, не испытывай моё терпение — говори всё. — Я встретил волшебника на тракте, — Нума и не думал уворачиваться от ответов. — Он принял меня за Некроманта из Дол-Гулдура и мне пришлось спасаться бегством. — Айвэндиль принял тебя за меня? — усмехнулся Саурон. — Что могло так затмить его разум? — Мне самому хотелось бы это знать, — отозвался Нума. — Ты некромант, верно? Тень Саурона склонилась к его лицу и в её клубящейся черноте вдруг вспыхнули огненные глаза. Их взгляд парализовал Нуму, и он не смог издать ни звука, чтобы ответить. — Вот почему ты здесь. Хочешь, чтобы мои знания стали твоим оружием? — Нет, господин, я бы не дерзнул прийти к тебе за этим, — с трудом шевеля пересохшими губами, прошептал Нума. — Это случайность. — Ты знаешь, что происходит с теми, кто слышит голоса назгулов, Adan? Они цепенеют от страха, а не идут им навстречу. Нума не мог увернуться от пристального взгляда, от его сухого жара глаза невольно наполнялись слезами. — Я не боюсь смерти, господин. — Все боятся. Ты не чувствуешь этого только потому, что уже наполовину мёртв. Саурон выпрямился и отступил назад к колоннам, Нума вздрогнул от внезапно вернувшегося холода. — Ты можешь уйти, если хочешь. Я знаю, что ты не пойдёшь к моим врагам, ведь они враги и для тебя. Ещё ты можешь остаться. Хоть это и не самое подходящее место для человека… Кажется, эта крепость угнетает даже орков. В голосе Саурона снова послышалась усмешка, она казалась слишком человеческой, но странно шла ему. — Меня это место не гнетёт, — возразил Нума. — Тогда оставайся, и станешь первым обитателем Дол-Гулдура, который не хотел бы сровнять его с землёй.

• • •

Следующие несколько дней Нума провёл, знакомясь с крепостью. Орки и варги занимали нижние этажи и держались, в основном, во внешних залах с выходами наружу. В бесконечных внутренних лабиринтах обитали назгулы, а стены крепости принадлежали мелким летучим тварям. В башню слуги Саурона являлись только по его зову, в другое время обходя её стороной. Нума питал глубокое отвращение к оркам и ожидал, что жизнь рядом с ними покажется ему кошмаром. Он был единственным человеком в крепости и думал, что орки не потерпят такого соседства. Он ещё не знал, что значит быть гостем Саурона. Орки говорили с Нумой так, будто хозяин мог слышать каждое их слово, и почтительно расступались перед ним. Поначалу он наблюдал за этим с удивлением и любопытством, но очень скоро это стало невыносимо. — Они боятся меня сейчас, а день назад разорвали бы на куски, — бормотал он себе под нос, сидя вечером у собственного костра. — Саурон имеет над ними власть, но они ненавидят его. Уверен, он знает это. Нума подставил ладонь мечей огню и её пальцы тут же наполнились красным. Удивительно, как легко свет пронизывал его плоть. Нума сам себе вдруг показался каким-то ненастоящим, неправильным. Так выглядела бы птица с одним крылом или клинок без рукояти. Он вытянул к огню вторую руку, соединив ладони ребром к ребру. В руке некроманта не светились даже самые кончики пальцев. Она была полна яда, раны на ней не заживали и болели. Нума вдруг подумал, что рука некроманта, должно быть, ненавидит его так же сильно, как орки — Саурона. И это развеселило его. Он сцепил руки в замок и расхохотался. Орки в соседнем зале замолчали, прислушиваясь к его смеху, и Нума смог заснуть в тишине. Ему нравилось спать с огнём под боком и, просыпаясь, находить на его месте лишь угли. Казалось, огонь не потух, а впитался в его тело, пока он спал. Нума ел то же, что орки, потому что другой еды в крепости не было. Раз вода со стен Дол-Гулдура не убила его, не убьёт и орочья похлёбка. На самом деле, ему впервые за много лет не нужно было заботиться о добыче еды самостоятельно. Глядя на бурое варево в своей миске, он размышлял о том, как странно повернулась его жизнь с тех пор, как он последний раз ел в родном доме. С тех пор не осталось ни одного человека во всём Средиземье, кто хотел бы о нём позаботиться, не ожидая за это платы. — На вид оно не очень, но другого у нас нет, — беспокойно прохрипел орк, готовивший похлёбку, приняв задумчивость Нумы за отвращение. — Всё в порядке, — сухо отозвался он, не найдя в себе сил поблагодарить это существо. Он отошёл подальше от остальных, уселся на землю и принялся за еду. На вкус похлёбка была не лучше, чем на вид, но Нума не собирался жаловаться. Он как раз успел закончить с едой, когда орки за его спиной зашумели сильнее обычного. — Хозяин велел позвать к себе человека! — раздалось сразу с нескольких сторон. — Человека в башню! Никто так и не спросил у Нумы его имени, все в крепости звали его просто человеком, вторя своему господину, и это вполне устраивало Нуму. Путь до башни он проделал в одиночестве, никто из орков не решился идти к башне без приглашения. На этот раз дорога показалась Нуме гораздо короче, и он даже удивился, увидев за очередным поворотом дневной свет. — Ты звал меня, господин? — спросил он, выступая вперёд. Тень Саурона задумчиво покачивалась у края площадки, будто разглядывая что-то внизу. — У нас гости, — негромко заметил он. — Сюда идёт волшебник. — Радагаст? — удивился Нума. Он не мог поверить, что его станут искать, да ещё в само́м Дол-Гулдуре. — Нет, тот, кого вы зовёте Гэндальфом. С ним ты тоже успел повстречаться? — Нет, — растерянно мотнул головой Нума. — Его я никогда не видел. — Тогда, должно быть, он пришёл ко мне. По тому, как странно звучал голос Саурона, Нума понял, что он смеётся. Не над ним и не над Гэндальфом, а над всем, что происходит и должно произойти. — Может встретишь его вместо меня? Волшебник и не отличит одного некроманта от другого. Нума оторопело молчал, не зная, что на это ответить. Саурон обернулся и в темноте снова блеснули его гипнотизирующие глаза. — Он пришёл сюда узнать что-нибудь обо мне, но я не хочу показываться ему. Он не найдёт здесь ни орков, ни назгулов и уйдёт обратно ни с чем. Ему никогда не сидится на месте. Я хочу, чтобы ты проследил за ним. Узнал куда и к кому он пойдёт. Ты можешь это сделать? Нума почувствовал, как язык присыхает к нёбу. — Могу. — Следуй за ним, пока он будет осматривать крепость, хочу убедиться, что он тебя не заметит. — Будет исполнено, — дрогнувшим голосом выговорил Нума. — Возвращайся не позже, чем через три месяца и не дай волшебнику увести себя слишком далеко, — наставлял его Саурон. — Он едет верхом, потому тебе тоже понадобится лошадь. Можешь взять одну из тех, что служат назгулам, если справишься с ней. — Да, господин, — торопливо кивнул Нума, он не хотел терять больше ни минуты до прихода волшебника. — И ещё, Adan… пока ты используешь для колдовства свою кровь, тебе никого не удастся удержать. Нума замер и перестал дышать, ожидая продолжения. — Ты плетёшь цепи из собственной жизненной силы, это тебя убивает, но не даёт результата. Ты слаб. Саурон замолчал, как бы раздумывая над собственными словами. — Свяжи птицу кровью человека, и она улетит, свяжи её кровью птицы, и она будет твоей вечно. Иди, Adan.