Sadron

Дороги Средиземья бросали Гэндальфа из стороны в сторону, ластились к ногам его коня, будто пытаясь помочь. Они хорошо его знали и уже привыкли, что серому волшебнику никогда не сидится на месте. С момента возвращения Саурона время стало течь как-то иначе. Гэндальфу казалось, что оно летит ему навстречу головокружительно быстро и растягивается за спиной, превращая дни в месяцы. Минас Тирит не дал ответов, напротив, вопросов стало только больше. Даже своими глазами увидев опустевший Мордор, Гэндальф не испытывал облегчения. Слишком уж глубоко засели сомнения. Саурон просто не мог этого допустить. Если это произошло, то только потому, что он этого хотел. Зачем? Этот вопрос звучал в голове громче всех прочих. Задать его вслух значило бы нарушить собственное правило, но Гэндальф не мог сам найти ответ и как никогда нуждался в помощи. — Что ты думаешь об этом? — спросил он, когда тянуть дальше стало невозможно. Они с Радагастом возвращались в Ривенделл и Гэндальф чувствовал, что, если не разберётся во всём до разговора с Элрондом, мнение владыки может склониться на сторону Сарумана и Галадриэль. Он должен был звучать убедительно, чтобы не допустить сомнений, только вот для этого самому нужно быть хоть в чём-то уверенным. — Думаю, о чём, Гэндальф? — рассеянно отозвался Радагаст. Бесконечные путешествия утомили его, он стал совсем неразговорчив. — О том, что мы видели в Мордоре, — с трудом выговорил Гэндальф. — Зачем он это сделал? Радагаст взглянул на него с плохо скрываемым удивлением. — Мы должны понять, это важно, — сам себя уговаривал Гэндальф. — Я спрашиваю тебя, потому что никто, кроме нас, не сможет разобраться в его мотивах. Мы его знали, мы должны понять… Знали. Радагаст с трудом подавил грустную улыбку. Значит Гэндальф всё же помнит их весну — время, когда в Средиземье ещё не было ни людей, ни эльфов, а майар были юны как дети. С тех пор прошла целая вечность, Радагаст уже привык, что Гэндальф готов на куски разорвать любого, кто напомнит ему о том времени. А теперь он заговорил об этом сам. — Ты сам говорил мне когда-то: тот, кого мы знали, мёртв, — осторожно заметил Радагаст. — И всё же, — угрюмо подтолкнул его Гэндальф. — Может, хоть что-то осталось прежним. «Думаю, больше, чем ты можешь себе представить», — подумал Радагаст. — На самом деле, то, что он сделал, вполне на него похоже. — То есть ты уверен, что он сам это устроил? — напряженно уточнил Гэндальф. — Конечно, не мог же он так ошибиться сразу после возвращения своей силы. — Что ты имеешь в виду под «вполне похоже»? Я не смог бы предположить такое развитие событий, даже если бы очень постарался. Мне не кажется, что это… на него похоже… — Похоже, — мягко возразил Радагаст. — Именно потому, что никто этого не ждал. Он любит сбивать всех с толку. Думаю, ему хотелось показать, что он может сделать всё, что захочет. Наверное, он хотел бы увидеть наши лица в этот момент. Ему всегда нравилось смотреть как другие удивляются. — Всё, молчи, — перебил его Гэндальф. — Достаточно. «Его больше нет. Это больше не он». Волшебники пришли в Средиземье уже после победы над Сауроном. В тишине прошло много столетий и Гэндальфу начало казаться, что им никогда уже не придётся встретить его снова. Тогда он был этим почти разочарован, а теперь Саурон вернулся. Он ходит где-то по земле и придумывает новый способ их удивить. Радагаст думает всё дело в этом. Саруман сказал бы, что он хочет править Средиземьем. А Гэндальф… Всё ещё не верит, что всё это происходит на самом деле. — Если ему не нужна война, тогда что ему нужно? Где он сейчас? Чего нам ждать от него? — Этого я не знаю, — пожал плечами Радагаст. Гэндальф кивнул, он понимал, что никто не может этого знать.

• • •

Элронд хотел дать волшебникам возможность отдохнуть с дороги, хотя в Ривенделле давно уже ждали новостей. Они ждали известий о войне, но так и не дождались. Гэндальф знал, что не сможет спать, предчувствуя сложный разговор, поэтому решил его не откладывать. В этот раз они говорили с глазу на глаз и это походило скорее на дружескую беседу, чем на военный совет. Вместо строгого зала — прохладный сад. «А ведь он ждёт от меня дурных вестей, — подумал Гэндальф. — Тогда к чему это? Чтобы показать, что он на моей стороне? Возможно, он мой единственный союзник, не считая Радагаста. С чего же начать?» — Какие вести ты нам принёс, Митрандир? — с мягким нетерпением спросил Элронд. Гэндальф расправил плечи и глубоко вздохнул. — Мордор пуст. Я видел это своими глазами, но хороши ли эти вести, я сказать не могу… В Минас Тирите нам рассказали, что вся армия Саурона была сожжена огнём Ородруина, а сам он исчез. Гондору пока ничего не грозит, но неизвестно каков будет следующий шаг… Элронд слушал его с плохо скрываемым удивлением. — Верно ли я слышу твои слова, Митрандир? Ты говоришь, что все силы Мордора уничтожены? Почему это произошло? Гэндальф поджал губы, он ждал этого вопроса. — Я не могу ответить тебе, владыка Элронд. Планы Саурона мне неизвестны. — Планы? — Элронд задумчиво сложил пальцы в замок. — А ты не думаешь, что это могло не входить в его планы? Может, это жест судьбы, что благоволит нам? Просто чудо, что уберегло Средиземье от войны. Гэндальф покачал головой. Было бы гораздо проще и приятнее придерживаться такого мнения, но Радагаст прав — это невозможно. — Я бы не рассчитывал на такой подарок, — вздохнул он. — Сейчас мы не можем предугадать, как Саурон поступит дальше, но мы должны быть готовы. — Готовы к чему? — с беспокойством переспросил Элронд. — Если гибель Мордора действительно лишь часть вражеского замысла, наша готовность ничего не изменит. Наших сил недостаточно, чтобы остановить его. Но, если в битву вмешаются силы, давно покинувшие Средиземье, победа может оказаться за нами. Мне кажется, именно это и произошло в Мордоре. Гэндальф задумался. Он не мог сразу отмести эту мысль, но и верилось в неё с трудом. Силы, покинувшие Средиземье? Разве это могло произойти без ведома волшебников? Ведь они прибыли в Средиземье как раз от лица этих сил. Вспомнив о Средиземье, вмешался бы Валинор в их войну? Почему-то Гэндальфу казалось, что нет. — Будем ждать, — решил он. — Если это воля судьбы, Саурон будет повержен. Если нет — сам напомнит нам о себе. Элронд лишь кивнул в ответ на его слова. Пусть короли продолжают собирать под знамёна своих воинов. Они будут ждать. Ничего другого им не остаётся.

• • •

Летом их дом высыхал до треска, старое дерево становилось звонким от солнца. Поэтому горел он ярко. Пламя вырывалось из окон и облизывало крышу, гудело, как резвящийся на воле зверь. Нума смотрел на него сквозь застилающую глаза пелену и чувствовал, как покалывает от жара кожу на лице. Он знал, что нужно бежать, что времени мало, но не мог заставить себя сдвинуться с места. От дыма болело горло, Нума смотрел в окна, полные огня, и старался разглядеть то, что осталось внутри. Где-то далеко уже слышались крики — люди у подножия холма заметили пожар, скоро они будут здесь. Если Нума не сбежит сейчас, они сожгут его вместе с домом. На секунду эта мысль кажется даже заманчивой, но Нума знает, что так нельзя. Он не может бросить всё сейчас. Он остался один и должен нести ответственность за всех них — за мёртвых Морхантов, ушедших слишком рано и несправедливо. За отца, деда и всех, кого он никогда не знал. Он не может умереть никем. Людской шум ползёт вверх по склону, Нума наконец заставляет себя шевелиться и бежит в противоположную сторону, вниз, через редкий подлесок, спотыкаясь о неровности и проваливаясь ногами в неглубокие ямы. Дальше и дальше, пока сердце в груди совсем не сходит с ума. По телу разливается слабость, бежать больше нет сил, а ему всё слышатся гневные крики и гул огня за спиной, будто всё это летит за ним вдогонку и никогда уже не оставит. Сон разорвался на части и мгновенно растаял, стоило Нуме открыть глаза. Он лежал на верхнем ярусе, прямо над входом в гору, смотрел в спокойное серое небо и приходил в себя. Такие сны не снились ему уже очень давно, от пожара его отделяло восемь долгих лет. Всё, что осталось в том доме, уже не имело значения. Нума мазнул рукой по лицу и с удивлением уставился на прозрачную каплю, повисшую на кончике пальца. Всё это нервировало и злило его. Нуме хотелось снова быть безымянным, нестись сломя голову на юг, карабкаться по скалам и отбиваться от воинов Гондора, только бы никогда больше не видеть таких снов. Ворон сидел на ограждении и внимательно смотрел на него сверху. Нума уже не помнил, как сосредоточенно выслеживал его в небе, как едва не лишился глаз, сражаясь с ним, теперь ворон был продолжением его самого. Такой же черноглазый и потрёпанный, со спёкшейся кровью в перьях. — Будешь ли ты и впрямь со мной вечно? — спросил Нума, подкладывая руку под голову и задумчиво прищуриваясь. Мысль об этом казалась очень приятной и успокаивающей. Нуму не беспокоило отсутствие свободы воли у его друзей. Возможно, ему даже понравилось бы жить в мире, в котором всё подчинялось бы его желанию. Без неожиданностей и разочарований. За всю свою взрослую жизнь он никогда не был ни в чём уверен. Не знал, что ждёт его завтра, с подозрением относился ко всем, кого встречал на пути. Не знал даже, чего ждать от собственных тела и разума. Ему казалось, что восполнить это может лишь полный контроль. Чем больше, тем лучше. Хотя рядом с Сауроном это не имело особого смысла — всё вокруг подчинялось его законам. Нуме оставалось только наблюдать, как Саурон рушит то, что сам он берёг бы изо всех сил. И строит что-то, чего он не может понять. Нума указал ворону взглядом место рядом с собой и тот послушно слетел на пол. — Я буду звать тебя Корх. Слушай, что я скажу. Саурон считает тебя ошибкой, рядом с его назгулами или волками моего деда ты жалок. Но, если бы я увидел тебя год назад, ни за что не поверил бы, что способен на такое. Сегодня — ты моё величайшее творение, но этого недостаточно. Ворон понятливо наклонил голову и нетерпеливо клацнул клювом. Нума смерил его удовлетворённым взглядом и кивком отпустил. Взмахнув крыльями, Корх скрылся из вида.

• • •

С тех пор как Нума обосновался наверху, Бильбо стало совсем грустно. Всё своё время он проводил теперь в одиночестве, не считая Роха. Спускаться в пещеры дракона хоббит боялся, а выйти за пределы горы не давали назгулы, неусыпно бдящие у ворот. Прошло пять дней, прежде чем одиночество Бильбо нарушил Саурон. На его вопрос о Нуме Бильбо ответил, что тот скоро совсем одичает и, наверное, уже ест колючки со склонов горы. Саурона его ответ совсем не развеселил. Бильбо чувствовал, что в последнее время отношения между этими двумя заострились ещё сильнее и это заставляло его волноваться за Нуму. Хоббиту часто казалось, что со дня на день человек умрёт. Или сбежит, а потом умрёт. В любом случае, оставаться одному с драконом и Сауроном Бильбо совсем не хотелось. — Я могу отнести ему еды и узнать, как он поживает, — осторожно предложил он, косясь на хмурого Саурона. — Если вы прикажите его лошади пустить меня наверх… Саурон бросил на него рассеянный взгляд и отрицательно качнул головой. — Нет, не нужно. Он сейчас не в себе, это может быть небезопасно. Бильбо удивленно поднял брови и ничего больше не сказал. — Я сам с этим разберусь, — тихо добавил Саурон.

• • •

Коридоры и полутёмные залы стали пугать Нуму, без неба и света ему было теперь неуютно. Он сам не мог объяснить себе в чём причина этого странного чувства. Не раз и не два он пытался спуститься в знакомые залы, просто чтобы преодолеть этот страх. Но, стоило ему шагнуть вглубь горы, как отовсюду ему начинали слышаться голоса: кто-то кричал в глубине горы, что-то с грохотом и треском осыпалось и рушилось. Благодаря глазам Корха Нума знал, что на самом деле ничего ужасного внизу не происходит. — Всё это пустое, гора просто обманывает меня, — шептал он себе под нос, в очередной раз шагая навстречу прохладному полумраку. Зычный голос отчётливо прокричал что-то совсем близко и Нума дёрнулся, испуганно прислушиваясь. Он не знал этого языка и не мог понять, что кричат ему призраки, но догадки уже зашевелились в его голове и желание подтвердить их толкало Нуму вперёд. Из следующего зала на него повеяло жаром, оранжевые отсветы побежали по стенам. Нума сглотнул ком в горле и продолжил идти вперёд, навстречу гулу и крикам. Встав на пороге, он увидел мелькнувшие в воздухе крылья и тень длинного хвоста. Кто-то пронзительно закричал, дракон метнулся в сторону и облил дальнюю стену огнём. Повсюду бежали, падали и сгорали без следа гномы. Перед глазами Нумы развернулась гибель Эребора, сжатая стенами не слишком просторного зала. Видение было настолько отчётливым и убедительным, что Нуму бросило в дрожь. Ему казалось, что от огня у него тлеют ресницы, он видел искажённые лица и слышал выкрикиваемые имена. Дракон гибко развернулся у дальней стены и, распахнув пасть, бросился в его сторону. Белое пламя вырвалось из его горла Нуме навстречу и отбросило его назад с такой силой, что тот не удержался на ногах. Спина загудела от удара о каменный пол, Нума с трудом заставил себя открыть глаза и не увидел вокруг абсолютно ничего. Зал был пуст, тишину нарушало лишь его шумное дыхание. — Я понял, — пробормотал он сам себе, барахтаясь на полу в попытке подняться. — «Душа, истончившаяся от колдовства и подвластная видениям». Так ты говорил? Ты либо прав, либо сам насылаешь их, чтобы выглядеть правым. В любом случае, это не остановит меня. Корх ловил для хозяина своих братьев и приносил ему их тела. Четыре мёртвых ворона лежали на ограждении и ждали своего часа. Все они были мельче и моложе Корха. Тех, кого он рвал во время охоты слишком сильно, Нума жарил на огне и съедал. Оставались только лучшие: с целыми глазами и не повреждёнными грудными мышцами. Нуме не нужны были марионетки, которые не смогут летать и видеть. Следующий его шаг должен был быть гораздо шире предыдущего. Нума старался нащупать правильный путь и исправить прошлые ошибки. Он разорвал все связи, очистив иглы от крови. Старательно смыл каждое пятнышко, чтобы не иметь к иглам никакого отношения, а потом связал их заново кровью Корха. Когда-то Нума мечтал понять законы некромантии, как понимают науку или ремесло. Ему хотелось знать, что из чего вытекает и за чем следует, но в наследство ему достались только смутные призраки древних знаний. Поэтому, вместо того чтобы знать, приходилось чувствовать. Он закрывал глаза и представлял прозрачную красную нить, тянущуюся из его руки к голове мыши-марионетки. Потом вокруг этой нити оплеталась другая — прозрачно-синяя, мышь превращалась в ворона и разум Нумы заполнялся кровавым светом. Он сталкивался с синим сиянием в голове ворона, разноцветные нити между ними затягивались туже и пускали разветвлённые корни в их тела. А потом волна красного света — воля и разум Нумы — сметали сопротивление ворона и синий свет таял без следа. Тело ворона становилось пурпурным, а голова Нумы оставалась красной. Так он себе представлял. Четыре следующих ворона будут связаны их общей силой, Корх станет для Нумы посредником, защитой от новых марионеток и ключом к его будущей стае. Бледные пальцы хладнокровно вогнали иглу в голову последнего ворона. Нума почти не чувствовал волнения. Он устал от эмоций и сам себе казался теперь марионеткой, выполняющей чей-то замысел. Корх топтался по ограждению, наблюдая за процессом. Нума подозвал его пальцем и аккуратно воткнул ему под кожу первую иглу. Корх тряхнул головой от неожиданности и один из воронов тут же зашевелился. Острое удовольствие прокатилось по нервам, заставив Нуму затаить дыхание. У него получалось. Вторая игла, третья. Корх хищно наблюдал за оживающими птицами. Четвертая игла и вот все они сидят перед Нумой, отряхиваясь и расправляя крылья. Голова немного кружится от мысли, что это действительно происходит. Сам Нума ни за что не смог бы удержать их всех, но птице справиться с птицей проще, чем человеку. Нума — корень, Корх — стебель, а эти четверо — его ветви. Они будут послушны их общей воле. Они будут его глазами и когтями, его уверенностью и силой. Раздавать имена всем Нума не собирался, хотя и отличал воронов между собой по оттенкам перьев и расположению пятен крови. Они двигались в воздухе так слаженно и чётко, что казались частями одного существа. Нума стоял на ограждении и следил глазами за приближающимися и отдаляющимися точками в небе. Ему было интересно, сможет ли он отдавать приказы, когда они скроются из вида. Под силу ли ему направлять каждого из них по отдельности? Легко ли будет врагам их уничтожить? Ему хотелось знать всё. Смогут ли вороны рассечь его видения своими крыльями? Сделают ли они его сильнее или, наоборот, ослабят? — Пойдём и проверим это, Корх. Нума спрыгнул с ограждения и хлопнул ладонью себе по плечу. Корх тут же приземлился на это место. Когда Нума не носил плащ, когти ворона впивались в кожу и ему казалось, что это сжимаются на плече жёсткие пальцы деда. «Сосредоточься» — говорил он снова и снова, пока это слово не переставало хоть что-то значить. Рубашка Саурона не могла защитить Нуму от этого. Шёлк на плече стал совсем красным. Нума шагал по коридору, слушал эхо собственных шагов и шорох крыльев своих воронов. Они петляли под потолком, преследуя друг друга. Корх поворачивал голову, присматривая за ними как за детьми. «Больше никаких криков и видений, только я и они… Только я, они и Саурон». Сердце беспокойно ускорилось, когда в следующем зале Нума вдруг увидел его фигуру. «Ждёт меня? Зачем он меня ждёт?» Саурон стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела, и смотрел в пол перед собой. «Что за скорбный вид», — подумал Нума, настороженно останавливаясь в десяти шагах. Вороны расселись вокруг и притихли. — Ты делаешь успехи? — хмыкнул Саурон, даже не взглянув на новых марионеток. Нума гордо вздёрнул подбородок. Он слышал в голосе Саурона неодобрение, но не собирался делать вид, что чувствует себя виноватым. — Это лучшее, что я когда-либо делал. Как бы Нума не старался говорить уверенно, это всё равно прозвучало как оправдание. — Хочешь, чтобы это стало последним, что ты сделаешь? — глухо, безо всякой угрозы, спросил Саурон, глядя на него исподлобья. Нума судорожно втянул воздух, подавившись словом «да». — Наверное, — с трудом проговорил он. — Я всё равно не проживу долго. Я всегда хотел именно этого… Он задумчиво повернул голову к Корху и рассеянно погладил его пальцем по клюву. Саурон следил за этим с напряжением, подходящим скорее смертельной схватке, чем простой беседе. — Почему? «Почему, — фыркнул про себя Нума. — Заставляешь меня вытащить наружу всё, что ещё не видел? Хотел бы я спросить тебя, почему ты это делаешь». — Неужели тебе никогда не хотелось чего-то другого? — снова спросил Саурон, надеясь подтолкнуть его к ответу. — Хотелось, — сухо отозвался Нума. — Я хотел, чтобы ты вернулся. Когда узнал, что это возможно, мысли об этом не отпускали меня ни на минуту. Я не колдовал по пути в Мордор, потому что это могло помешать. Саурон сцепил руки в замок и стал беспокойно барабанить пальцами по тыльным сторонам ладоней. — Что же теперь? — Моё дело сделано, ты вернулся, — всё так же холодно пожал плечами Нума. — Теперь всё в твоих руках. Саурон взглянул на кольцо на своём пальце. — Ты разочарован? — Тем, что ты делаешь? — усмехнулся Нума. — Точнее, тем, чего не делаешь. Да, разочарован, но разве это важно? Я хотел осуществить свои мечты твоими руками. Это было глупо. Слишком просто. Сила, что мне не принадлежит, никогда не будет служить моим целям. Я должен был это понять. — Так каким же целям должна служить твоя сила? Чего ты хочешь? «Ты кричал мне о сожжённом мире над пылающим Горгоротом, — подумал Саурон. — Неужели это всё, что тебе нужно? Эхо Моргота. Смерть Средиземью». — Я хочу, чтобы все они были честны с самими собой, — зло выговорил Нума. — Хаос и война покажут их истинные лица. Хочу, чтобы злые не притворялись добрыми. Хочу, чтобы каждый из них остался без кожи и начал чувствовать жизнь честно. Саурон нахмурился, звенящий от бессильной злобы голос Нумы задевал его сердце и мешал хладнокровно оценивать смысл его слов. — Чувствовать честно? — переспросил он. — Они говорят «у меня нет выбора», когда хотят оправдаться. Потому что выбор, сделанный в пользу себя, из-за страха или слабости, делает тебя плохим человеком. Совершая плохие поступки, они не готовы быть плохими людьми. Усыпляя свою совесть, они избавляют себя от боли. Стараясь выглядеть добродетельными, они избавляются от осуждения. У них не хватает смелости признать свою злость, слабость, жадность, лживость. Они обманывают и обманывают, пока сами не поверят в свою правоту. Выдуманная надежда защищает их от боли и отчаяния, выдуманная уверенность в себе — от чувства вины. Выдуманная доброта защищает их от одиночества. — Было бы честно, если бы все они были одиноки и мучились от боли и отчаяния? Спокойный и суровый голос Саурона отрезвил Нуму, он расправил сведённые плечи и глубоко вздохнул, его искажённое гримасой лицо расслабилось и приняло невозмутимое выражение. — Было бы честно, — выдохнул он. — Потому что ты не умеешь надеяться и тебе больно? Нума сжал кулаки, от напряжения на щеках у него проступили желваки, взгляд замер где-то над головой Саурона. — Хватит, — процедил он сквозь зубы. — Я всё равно умру. От твоей руки или от своего колдовства. Я не успею никому навредить, хватит вынимать из меня душу. — Ты не умрёшь от моей руки, Adan. Я тебе это обещаю. Нума всё же сфокусировал взгляд на его лице, удивление немного смягчило его и Саурон продолжил: — Ты когда-нибудь убивал людей, Adan? Нума нервно усмехнулся, будто вопрос показался ему очень глупым. — Убивал. — Когда ты убил впервые? — Когда мне было шестнадцать. — Почему ты это сделал? — На меня напали, — Нума совсем успокоился, на него снова навалились собственные слова. Каждый раз, когда он говорил Саурону что-то лишнее, усталость и сожаление грозились разорвать его на части. В этот раз, впрочем, это было не так ужасно, как в прошлый. — Когда ты убил в последний раз? — снова спросил Саурон. — По пути в Мордор. — Почему? — Стражники Гондора хотели остановить меня. — Скажи, Adan, убивал ли ты хоть раз просто потому, что этого хотел? Нума задумался. — Нет. — Почему? — с каждым вопросом Саурон становился всё спокойнее. Нума ненадолго растерялся под его пристальным взглядом. — Потому что мне не хочется убивать тех, кто ничем мне не угрожает. — Зачем тебе твоё колдовство, Adan? — При чём здесь это? — Нума уже перестал улавливать связь между вопросами. — Что даёт тебе колдовство? — повторил Саурон. — Оно даёт мне силу. — Что даёт тебе сила? — Ощущение превосходства, — раздраженно огрызнулся Нума, теряя терпение. — Что даёт тебе превосходство? — Безопасность! Это слово, кажется, поцарапало изнутри его горло, во рту привкус крови, в глазах плывёт и Нума даже рад, что не видит сейчас лица Саурона. — Я предлагаю тебе безопасность без колдовства, Adan. Дай мне руку. Нума с трудом сглотнул, но избавиться от кома в горле не смог. Он снова задыхался, а ведь успел почти забыть, как это отвратительно. Крючковатые пальцы деда на его плече сжимаются крепче, вонзаясь в кожу. В ушах звенит. Дай руку. Сосредоточься. Вороны кружат в небе над Эребором. Дай руку, Adan! Нума чувствует, как горячие пальцы сжимают руку некроманта и онемение сменяется обжигающей болью. Она раскатывается по телу, выворачивая кости, пронзая сердце и лёгкие. Ему кажется, что он горит заживо. Под веками снова пожар. Что-то холодное забрызгало щёку, когти на плече разжались. Это по воле Саурона Корха разорвало на куски. Его четыре ветви попадали замертво. Иглы зазвенели по полу. Нума попытался вырвать руку из пальцев Саурона, упал на колени, цепляясь за подол его одежды. Горло свело судорогой, и он не мог издать ни звука, почти оглохнув от внутреннего крика. Огонь пульсировал в теле и Нуме казалось, что от него скоро не останется ничего кроме пепла. Он растёкся бы по полу, если бы не цепкая хватка, сковавшая запястье. «Ты не умрёшь от моей руки». Но очень захочешь. Саурон отпустил его и холодный пол обнял Нуму с жалостью. Он свернулся безвольным клубком у ног Саурона, прижал непослушные руки к груди и спрятал лицо в коленях. Ему хотелось провалиться сквозь камень, врасти в него, чтобы остудить пылающее тело. В голове не осталось ни одной связной мысли. Гора нависла над Нумой скорбным свидетелем и придавила всей своей тяжестью, заранее похоронив.