Sadron

Послание, полученное Сауроном во сне, нельзя было передать словами или образами. Оно было настолько же недоступным для посторонних, насколько понятным для самого Саурона. Ему оставили всего один день на размышления и никакой возможности избежать встречи. Старания Нумы не помогли ему избавиться от кошмаров, преследующих его теперь и наяву, и во сне. Саурон искренне боялся встречи с Валинором. Он и предположить не мог, что события примут такой оборот. Всё, чего он хотел, всё, что он обещал, оказалось теперь под вопросом. Совсем недавно Нума смеялся над Элрондом, предположившим вмешательство Валинора, а теперь слова эльфа оказались предсказанием. Саурон смотрел по сторонам, но больше не видел ни неба, ни просторных залов Эребора. Перед глазами вспыхивали, сменяя друг друга, воспоминания прожитых жизней. С самого начала. Предательство. Моргот. Нуменор. Кольца. Битва Последнего союза. И войны, войны бесконечной чередой. Саурон жмурился и старался дышать глубже. Война Гнева обрушивалась на его голову, загоняя в самые глубины Ангбанда. Он ещё не чувствовал вкуса свободы, он был лишь тенью. Высокая волна накрывала Нуменор и Саурон тонул во тьме. Щерились копьями и мечами армии эльфов, подступающие всё ближе. Выступали из темноты измождённые, бледные лица назгулов, ещё не утративших человеческий облик. И так без конца. Снова и снова глаза застилало кровавое марево, снова и снова Саурон терял себя. Как оправдаться и стоит ли вообще оправдываться? Последний раз мысль о раскаянии перед Валар посещала Саурона после победы над Морготом. Он устал от чужого безумства и хотел всё исправить. Ему так ужасно хотелось тогда быть принятым назад, что мысль о возвращении в качестве осуждённого всерьёз преследовала его долгое время. В конце концов Саурон решил, что в Средиземье от него будет больше пользы. Что за радость стоять перед судом? С тех пор он почти перестал чувствовать вину за свои решения и ошибки. Даже те замыслы, что оборачивались катастрофами, не слишком беспокоили его совесть. Он не только не мог, но и не хотел больше оправдываться. Ни перед Манвэ, ни перед Аулэ, учеником которого был в юности. Они не казались ему такими благородными и безгрешными, какими считались. С чего ему просить у них прощения? И всё же, страх терзал его с каждым часом всё сильнее. Уже этим вечером он должен был покинуть Нуму и отправиться навстречу неизвестной угрозе. Мысль об этом неприятно тянула под рёбрами. Прошлое прошлым, но это предательство было ещё в будущем и оттого казалось вдвое ужаснее. Наконец, все воспоминания заслонило ощущение, будто он истекает кровью. Медленно и неотвратимо, кровь стекала по его рукам и скапливалась лужами на полу. Он не мог пошевелиться и должен был просто захлебнуться ею рано или поздно. — Майрон, — за напускным спокойствием Нумы слишком отчётливо слышались испуганные и почти жалобные нотки. — Тебе обязательно уходить? Саурон тяжело вздохнул и сфокусировал на нём усталый взгляд. — За последнее время я наделал слишком много всего необычного. — вздохнул он. — Они смотрят на меня, понимаешь? Если они сочтут меня угрозой, то придут за мной. Я не хочу повторения Войны Гнева, Adan. Они зовут меня, и я должен прийти. Нума отвёл остекленевший взгляд и нервно мотнул головой. — Они тебя не отпустят. Они не позволят тебе вернуться, ты же понимаешь? — едва слышно проговорил он. Саурону было нечего ему ответить. — Вполне возможно, — натянуто усмехнулся он. — Но, может, они не захотят со мной связываться? От меня везде одни беспокойства, зачем им так рисковать? Его неуместная шутливость только встревожила Нуму ещё сильнее. Что может быть естественнее, чем избавиться от источника вечных беспокойств? Но Саурон ведь не безобидный хоббит, от него просто так не избавиться, верно? — Почему сейчас? — с трудом выговорил Нума. — Из-за кольца, из-за сожжённого Мордора, — пожал плечами Саурон. — Из-за моего возвращения… Причин достаточно. Нума раздражённо потёр пальцами виски. — Тебе нельзя идти у них на поводу, — пробормотал он. — Зря ты уничтожил свои армии, сейчас они бы тебе пригодились. Не сдавайся. — Я не сдаюсь, но будь у меня хоть в десять раз больше войск, я не стал бы развязывать войну с Валинором, — устало объяснил Саурон. — Ты просто не представляешь, чем это может закончиться. Странно было слышать всё это. Нума успел не раз пересмотреть своё мнение о характере и мотивах Саурона, но такого он не ждал. Сначала орки, потом кольцо, а теперь он, похоже, всерьёз решил принести себя в жертву ради спокойствия мира. И всё это так стремительно. Сам Нума был из тех, кто скорее позволит всему миру сгореть, чем рискнёт собой и теми, кто ему дорог. Пусть Валар попытаются достать их. Если им не жаль Средиземья, почему Саурону должно быть до этого дело? Зачем он сам себя загоняет в ловушку милосердия? Нума то думал, что Саурон свободен от этого. И всё это так нелепо и неумолимо… Как бы не хотелось Нуме отговорить Саурона, повлиять на его решение было ему не под силу. — Что бы я ни говорил, ты всё равно уйдешь, да? — Нума прикусил щёку изнутри и продолжил, не дожидаясь ответа: — Когда? — Вечером, — настороженно отозвался Саурон. — Тогда давай не будем говорить об этом до вечера, ладно? Будто этого нет. Саурон посмотрел на него с сожалением и кивнул.

• • •

Несмотря на отчаянные попытки притвориться будто ничего не происходит, под гнётом предстоящего расставания натянутое спокойствие между Нумой и Сауроном стало походить на чудовище в шкуре безобидной овечки. Саурон чувствовал, что человек весь онемел и замер в ожидании, будто надеясь таким образом остановить время. Он чувствовал, что Нума даже не близок к нормальному состоянию, но старался не нарушать уговор, не заговаривать о будущем и самому не думать о том, что будет с горой без него. — Как думаешь, какого жителям этого города? — рассеянно спросил Нума, вглядываясь в далёкую гладь Долгого озера. — Жить, зная, что в любой момент твой дом может быть сожжён дотла? В этот раз, гуляя по склонам горы, они забрались выше обычного. Движение успокаивало, а трудный подъём немного отвлекал от тревожных мыслей. В этом месте гора будто тянулась куда-то крутым скальным уступом. Когда они приблизились к краю, у Нумы в груди что-то невольно сжалось от вида, развернувшегося у них под ногами. Перехватывающая дыхание высота напоминала о Барад-дуре, но ощущалась гораздо острее. Должно быть, в тот раз Нума был слишком не в себе, чтобы бояться. Стало даже интересно — смог бы он повторить это снова? Заставить себя разжать руки и позволить кому-то другому решать, жить ему или умереть. Саурон поймал на себе пристальный взгляд Нумы, но, кажется, не понял, о чём тот думает. — Люди свыкаются с такими вещами, о которых в другое время, в другом месте и подумать было бы страшно, — задумчиво проговорил он, отвечая на уже почти стёршийся из памяти вопрос. — К тому же, змей давно не напоминал им о себе. Память людей пластична. Сама их природа, текучая и постоянно изменяющаяся, спасает их от многих тревог. — И много лишает, — сухо добавил Нума. — Что именно тебе не нравится в человеческой природе? — безошибочно учуяв презрение в его голосе, переспросил Саурон. — Эта самая пластичность даёт им возможность довольствоваться малым, забывая о великом. — Тогда, должно быть, эльфы тебе по душе? — с улыбкой уточнил Саурон. — Нет, — фыркнул Нума. — Они так увлечены великим, что забывают о малом. — Тебе не угодишь, — рассмеялся Саурон. Нума ковырнул носком сапога скалистый край и наклонился немного вперёд, разглядывая отвесный склон внизу. — Почему же? Я своими глазами вижу, что великое и малое могут отлично уживаться. — Ты имеешь в виду меня? — улыбнулся Саурон. Нума кивнул и с сожалением отступил от края. Обратно они шли молча. Солнце медленно клонилось к закату, лесистый склон горы шумел от ветра. Нума то и дело запрокидывал голову и отстранённо смотрел как качаются на высоких голых стволах верхушки молодых сосен. Деревья гнулись и шевелились, как живые, их плавность напоминала Нуме волны и усиливала чувство тревоги. Саурон на ходу задевал шершавую кору пальцами, то ли пытаясь удержаться, то ли, наоборот, желая утащить деревья за собой. Они спускались всё ниже, и солнце тянулось к горизонту вместе с ними. Нума старался дышать глубоко, насильно расправляя сжимающиеся лёгкие. В воздухе уже можно было угадать приближающуюся зиму, но думать о ней не хотелось. Не всё ли равно, что будет после? Добравшись до входа в гору, они остановились. Саурон бросил короткий взгляд на Смауга, лениво выползающего наружу. — Хорошо быть драконом, — не оборачиваясь пробормотал Нума. — Что? — Его ты берешь с собой. Саурон ничего не ответил и Нума сцепил зубы, чтобы не сболтнуть ещё чего-нибудь. Говорить Саурону лишнее уже вошло у него в привычку. Даже хорошо, что тот ничего не ответил, Нума не хотел слушать отговорки о том, что у него нет выбора. Они говорят так, когда хотят оправдаться. У него самого на языке крутились бесполезные слова. Не иди у них на поводу, не сдавайся, не оправдывайся. Всё это ни к чему. Это ничего не изменит. — Adan, — Саурон сжал пальцы на его плече и Нума зажмурился, предчувствуя, что любые сказанные сейчас слова сделают ему больно. — Если я не вернусь в ближайшее время, не оставайся здесь… — Не надо, — перебил его Нума. — Если ты не вернёшься, я сам решу, что мне делать. Голос сорвался и он замолчал, чтобы взять себя в руки. Саурон чувствовал, как плечо под его ладонью мелко подрагивает, наверное, Нума делал усилие над собой, чтобы не сбросить его руку. — Я достаточно прожил в одиночестве и умею за себя постоять, — неестественно твёрдо продолжил он, глядя в сторону. — Тебе не стоит беспокоиться обо мне… Это ведь не я иду на встречу с Валинором. В голосе послышалась злая насмешка, которую Нума то ли не смог, то ли не захотел сдержать. — Ты рискуешь гораздо сильнее, чем я, так что… думай о себе. Рука Саурона безвольно сползла с его плеча. Нума не смог заставить себя обернуться, поэтому не знал, было ли молчание Саурона злостью, разочарованием или обидой. Пока он не видел его, не слышал и не чувствовал прикосновения, можно было подумать, что Саурона уже нет, будто он мог просто раствориться в воздухе за несколько минут напряжённой тишины. Когда Нума уже готов был обернуться, чтобы избавиться от этого ощущения, Саурон вдруг толкнул его головой в спину. Нума затаил дыхание и скосил глаза на рыжую голову у своего плеча. Это было слишком близко для него, слишком доверчиво. — Я обязательно вернусь, если смогу, Adan, — глухо проговорил Саурон, отстраняясь. — Меня не легко убить и не легко удержать… Нума слышал его будто сквозь толстый слой воды, слова Саурона не доходили до его сознания, теряясь в судорожно бьющихся мыслях. «Не лги мне, не лги. Мы ведь не из тех, кто обманывает себя из жалости! Если бы ты был достаточно силён, ты бы остался. Если бы ты мог… Что помешает им заключить тебя в цепи? Что помешает им тебя убить?» Нума пропустил момент, когда Саурон замолчал. Он остался стоять на месте, когда дракон поднялся в воздух, унося своего всадника прочь. Солнце скрылось, оставив на небе только ярко-красный след. Нума был прав, когда твердил себе, что не иметь вовсе лучше, чем потерять. — Лучше бы ты убил меня.

• • •

Бильбо абсолютно не понимал, что происходит. Он целый день не мог найти ни Нуму, ни Саурона, а вечером едва успел спрятаться от Смауга, проползшего к выходу прямо мимо него. Бильбо чувствовал, что происходит что-то неладное, но спросить ему было некого. — Пойдём поищем твоего хозяина, Рох, может, хоть он расскажет нам, что происходит. Рох шёл за Бильбо следом до самого выхода, но на пороге вдруг ухватил его зубами за воротник и дернул назад так, что хоббит не устоял на ногах. — Эй! Ты чего? — возмущенно воскликнул Бильбо, раздражённо вскакивая на ноги. — Вон же он, смотри! Нума сидел к ним спиной, на земле недалеко от входа. Серые сумерки ложились ему на плечи, как родные, делая похожим на каменную статую. — Может ему плохо, — уговаривал коня Бильбо. — Пойдём посмотрим, пожалуйста! За последнее время он так привык к компании Роха, что уже не мог воспринимать его как бессознательное существо и обращался к нему абсолютно серьёзно. Вняв настойчивым просьбам, Рох фыркнул и двинулся вперёд. Бильбо закатил глаза и отряхиваясь пошёл следом. Конь ужасно напоминал ему Нуму своим упрямством, суровостью и молчаливостью. Вдвоём они становились просто невыносимы. Стараясь не шуметь, Рох и Бильбо опасливо подобрались к неподвижному Нуме с двух сторон и не сговариваясь опустились на землю рядом с ним. Рох доверчиво положил большую голову ему на колено, а Бильбо только удивленно поднял брови, наблюдая за этим. Нума шумно втянул воздух сквозь зубы и рассеянно потрепал Роха по голове, так и не взглянув ни на одного из них. Почему-то Бильбо чувствовал, что не может сказать ни слова. Странно — он лез к Нуме с вопросами в тоннеле по пути в Барад-дур, продолжал спрашивать, когда тот мрачно молчал несколько дней подряд, всегда у него находилось достаточно слов, любопытства и наглости, а теперь вдруг язык присох к нёбу. Нума снова шумно вздохнул и вдруг слабо махнул рукой куда-то в сторону. Взглянув туда, Бильбо ничего не увидел и снова перевел вопросительный взгляд на Нуму. Тот, не глядя на него, обнял Роха за шею и позволил ему поднять себя на ноги. Тяжело, будто тело с трудом ему подчинялось, он пошёл обратно к горе, перекинув руку через спину Роха для уверенности. Бильбо растерянно проводил их глазами и снова уставился туда, куда указал ему Нума. В стремительно темнеющем небе он вдруг увидел тонкую ниточку дыма, поднимающуюся из руин Дэйла.

• • •

С трудом переставляя онемевшие от долгой неподвижности ноги, Нума шагал вперёд, зажмурившись и бормоча себе под нос, будто в бреду: — Не умирай ради тех, кто тебя ненавидит, это худшее, что ты можешь сделать. Убивай ради себя и ради себя умирай. Но не для них, только не для них… Оставь, приятель, спасибо… Он выпрямился, отпустил Роха и пошёл дальше уже сам. Одного за другим Морхантов убивало колдовство, это было очевидно и понятно. Нума видел это своими глазами и всё равно считал, что отец прожил бы гораздо дольше, если бы не его странное желание разорвать себя на куски и раздать голодающим вместо хлеба. Нума пытался понять это, объяснить себе, что во всём виновато жуткое чувство вины, которое вросло в его отца так глубоко, что стало частью его личности. Каждый раз, когда эта черта проявлялась в глупых, по мнению Нумы, поступках, ему хотелось лично убить каждого, ради кого отец рисковал своей жизнью. И особенно тех, последних… Нума мало знал о том дне, потому что его не было рядом, а сам отец ни за что бы об этом не рассказал. Пришлось догадываться, почему он вернулся домой еле живым, с рассечённой бровью и чёрной кровью во рту. Увидев его тогда, Нума подумал, что теперь он встанет на ноги в лучшем случае через месяцы, но он не встал больше никогда. Сколько Нума себя помнил, отец медленно таял от оставившего на нём след заклятия, которое он использовал в юности. Дед говорил, что за это колдовство он будет расплачиваться всю жизнь. Оно подтачивало его силы и делало слишком уязвимым. Отец никогда не колдовал из любопытства, никогда ради себя, только ради других. Это злило Нуму до скрипа зубов. В тот день отец кого-то встретил на дороге — встретил чью-то беду и чью-то злобу. Он знал, что может не пережить вмешательство и всё равно вмешался. Нума думал об этом, сжимая его руку, сведённую предсмертной судорогой. Он думал об этом, когда люди из-под холма отказались его хоронить. «Могила колдуна — огонь» — вот что они ему сказали. Нума смотрел в их лица и думал о том, что среди них наверняка есть те, ради кого отец по кусочкам раздал свою жизнь. И все они молчат. Вместо того чтобы помочь, они обернули на Нуму свой гнев, стали угрожать ему и требовать, чтобы он убирался прочь. Немедленно. Нума хотел убить их всех, но тогда ещё не умел. С тех пор он переносил обращённое на себя зло легко, потому что это было честно. Честно платить доброму добром, а злому злом. — Не честно добровольно идти в руки тех, кто тебя не знает! — в бессильной злобе шипел Нума сквозь зубы. — В руки тех, кто хочет твоей гибели… Пусть бы Валар не оставили от Средиземья камня на камне, если они на это способны. Какая разница? Если они, кого эльфы считают богами!.. — он яростно стиснул кулаки. — Тогда нет вообще никакого смысла кого-то спасать. Почему ты решил платить за всех, Майрон? Какую справедливость ты хочешь там найти? За всеми этими полубезумными рассуждениями Нума сам не заметил, как оказался в «усыпальнице воронов». Всё здесь осталось нетронутым, будто он был здесь вчера. Тяжело опустившись на колени, Нума бережно поднял перед собой череп Корха. Черные провалы пустых глазниц пристально уставились на него в ответ. Нума судорожно нащупал другой рукой иглы, так и оставшиеся лежать на полу неподалёку, и сжал их в кулаке. Болезнь снова распахнула объятия, настойчиво обещая ему избавление.