Sadron

Зря Гильраэн надеялась, что Эстель не вспомнит об их ночном разговоре. Он повзрослел, его слова обрели плотность и ветер больше не уносил их прочь. Элронд поддержал путешествие в Минас Тирит с такой готовностью, будто только и ждал, когда Эстель заговорит об этом. «Значит время действительно пришло, — решила Гильраэн. — Раньше или позже, это всё равно бы однажды произошло». Они прибыли в Гондор как раз тогда, когда победа Харада стала вопросом времени. Наместник встретил гостей с настороженностью, по его сухому голосу и непроницаемому лицу невозможно было понять, как он относится к их появлению на самом деле. Гильраэн боялась, что Эстеля посчитают угрозой, она просила Элронда не раскрывать его происхождения, но Владыка Ривенделла считал, что только сейчас это и можно сделать без опасений. Ничто не заставит Гондор принять потерянного короля так охотно, как Саурон. «Вот увидишь, он возведёт твоего сына на престол». Остатки гондорского войска переправились через Порос, и Харад первым заговорил о мире. Эктелион спешно прибыл в Минас Тирит, чтобы передать условия договора отцу, но вместо этого неожиданно занял его место. Тургон говорил с сыном с глазу на глаз и ни одно слово их разговора не просочилось за пределы комнаты старого Наместника. Никто не знал, что он сказал Эктелиону, но с того момента всё во дворце резко переменилось. Эстель не мог отделаться от ощущения, что мир шатается у него под ногами. Он вырос среди эльфов в скрытом крае Владыки Элронда, укрытом от бед, шума и непогоды. Гондор был совсем другим, всё в нём казалось чужим и опасным. Эстель не покидал пределов дворца, но даже здесь его ждало много неожиданностей. Одной из них стало знакомство с шестилетним сыном Наместника Эктелиона. Эстель впервые увидел его за обедом и решил познакомиться, но Дэнетор оказался удивительно недружелюбным ребёнком и не хотел даже говорить с ним, пока Эктелион не заставил его быть вежливым. Помимо матери и Элронда, новый Наместник показался Эстелю единственным надёжным человеком во всём Минас Тирите. Он не делал вид, что юный возраст делает Эстеля глухим и слепым, но и не заискивал перед ним. Эктелион держал раненую руку на перевязи и выглядел очень уставшим ещё много дней после своего возвращения. Его тихий голос и спокойный взгляд напоминали Эстелю жителей Ривенделла и почему-то вызывали сочувствие. На человеческом лице эльфийская мудрость казалась печалью. Эктелион рассказал ему о договоре, который Гондор готовился заключить с Харадом: о новой границе на реке Порос и морской торговле с югом. Эстель слушал, как новый Наместник рассуждает о путях, которые откроет этот договор, и о тех, которые он закроет. Ему казалось, что Эктелион старается составить для него картину из кусочков чёрного и белого, не разделяя их, как это всегда делала Гильраэн, а смешивая. Он раскладывал блики и тени на лица врагов и друзей, меняя их до неузнаваемости, но Эстель чувствовал, что только так и можно понять мир людей. Единственным, кто считал мир с Харадом невозможным, был Гэндальф, но после того, как он потерял свой посох и потерпел поражение, никто не готов был его слушать. Волшебник покинул Минас Тирит, не дождавшись завершения переговоров, и даже Элронд не знал, куда он направился. Быть может, Тургон был в глубине души согласен с ним, но с тех пор, как Эктелион занял его место, старый Наместник держал свои мысли при себе и больше не участвовал в делах открыто. Эстель смотрел на посланников юга с любопытством, их сдержанность быстро усыпила в нём остатки настороженности и неприязни. Принц Харада был старше его на четыре года, но вёл себя совсем как взрослый. Несмотря на некоторые отличия в произношении, они хорошо друг друга понимали и Эстель был рад новому знакомству. Идир казался ему очень приятным человеком, хотя ответственное поручение лишило его половины обычного очарования и сделало слишком уж сосредоточенным. Сначала Эстель принял его осторожность за опасения — ту странную форму почтения, что повсюду преследовала его после прибытия в Минас Тирит. Но Идир был далёк от северных надежд, для него в положении Эстеля не было ничего необычного, ведь он и сам был наследником Харада с самого рождения. «Безглавый» Гондор нашёл своего короля? Что ж, пусть так. Идир боялся не справиться с возложенной на него задачей, а остальное его не беспокоило. — Правда, что Саурон был на вашей стороне в этой войне? Под пристальным взглядом Эстеля, Идир немного растерялся, старательно подбирая слова. — Он был с нами, это правда, — наконец выговорил он. — Но, если бы Саурон действительно принял чью-то сторону, ты бы это заметил. — Ты видел с ним Sadrona? — спросил Эстель, пропустив его слова мимо ушей. Идир не знал значения этого слова, но вспомнил, что Саурон однажды назвал так Морханта. — Откуда ты о нём знаешь? — удивился он. — Так ты его видел? — оживился Эстель. — Значит он жив? Когда я́ видел его, он, кажется, был очень болен. А мне бы хотелось ещё спросить его кое о чём. — О чём же? — хмыкнул Идир. Ему показалось забавным, что забота Эстеля была вызвана такой странной причиной. — Он знал обо мне больше, чем я сам, — задумчиво пробормотал тот. — Сказал, что видел моего отца… И ещё, что дунэдайн убили бы его, если бы поймали… Идир сдержанно улыбнулся. — В этом нет ничего удивительного. В Хараде тебе бы тоже были не рады, — бросил он чуть более резко, чем следовало. — Морханту просто не повезло родиться на севере. Эстель недоуменно нахмурился. До этого момента ему казалось, что Идир уже стал его другом, но вежливость вовсе не означала искреннего расположения. Заметив его растерянность, Идир неловко улыбнулся и протянул ему руку. — Не расстраивайся. Всё это слишком долго пускало корни, от этого так просто не избавиться, — мягко проговорил он. — Однажды ты станешь королём Гондора, а я — Императором Харада. У нас будет ещё много времени, чтобы всё изменить. Эстель пожал протянутую руку и решил, что на этот раз Идир всё же говорил честно.

• • •

Пока Баркид дожидался заключения мира на берегу Пороса, часть войска уже добралась до Карасгура. Саурон не хотел ждать, пока люди договорятся о деталях, ему нужен был мир — все знали, что мир будет заключён. Нуму возвращение в столицу не слишком радовало, но он готов был следовать за Сауроном куда угодно. Вместе с ними Баркид отправил часть конницы с Дёрь во главе и нескольких раненых командиров. В Карасгуре уже знали о победе, многие вышли за ворота встречать победителей, но, даже будь их в десять раз больше, толпа не смогла бы скрыть виселицы. Они возвышались по обеим сторонам дороги, прямо у ворот города. Нума прищурился и привстал в стременах, разглядывая их. — Что это такое? — Должно быть, мятежники, — с несколько неестественным безразличием отозвался Дёрь. — Война всюду вызывает беспокойства. Саурон окинул их обоих спокойным взглядом. — Ты будто знал, что так будет, Дёрь, — выговорил он. — Всё твердил нам о «подземных реках» Харада. Дёрь нервно дёрнул уголком рта, он твердил об этом только Морханту, а не им обоим, но сейчас это не казалось таким уж важным. Они приближались к виселицам, но казалось, будто это виселицы ползут к ним, как пауки переступая длинными деревянными лапами. — В любом случае, мятежники заслуживают смерти, верно? — снова подал голос Саурон. Нума нахмурился, не понимая, чего он добивается. Дёрь, кажется, не мог оторвать взгляда от лица Саурона. Ни разу до этого он не сталкивался с ним глазами, но теперь странные вопросы заставили его потерять бдительность. — Император должен карать тех, кто угрожает порядку, — наконец пробормотал он. Саурон удовлетворённо кивнул и отвернулся. Дёрь зажмурился и тряхнул головой, отгоняя наваждение. Ветер донёс до них запах гниющей плоти и строй невольно двинулся быстрее, спеша миновать казнённых. Нуму не пугали мертвецы, он хорошо знал, как пахнет и выглядит смерть. Гораздо больше его беспокоило молчание спутников, погрузившихся в свои мысли так неожиданно и быстро, что он невольно почувствовал себя брошенным. Саурон щурил золотые глаза в небо и безмятежно покачивался в седле, совсем не замечая проплывающих мимо тел. Дёрь, напротив, вглядывался в лица казнённых с болезненным вниманием. Наконец, он нашёл то, что искал. Лошадь Дёрь фыркнула от неожиданности и резко остановилась. Нума тоже натянул поводья, вопросительно оборачиваясь. Над дорогой, в когтях деревянной виселицы висело тело лорда Шарку. Его угрюмые глаза после смерти стали ещё страшнее, чем при жизни. Они незряче смотрели на замерших внизу людей, будто проклиная их за то, что они ещё живы. Кровь засохла на его груди бурыми пятнами, уродливо марая дорогую ткань. Дёрь запустил дрожащие пальцы в гриву лошади и сжал их, чтобы не упасть. Утар даже теперь оказался рядом с Шарку. Бездумно верный и в жизни, и в смерти, он казался теперь младше, чем был на самом деле. Его лицо никогда не выглядело таким спокойным и печальным, как теперь, и всё же, его вид заставил Дёрь до крови прикусить кончик языка. Нума видел, что мертвецы зачаровывают его с каждой секундой всё сильнее, будто желая утащить за собой. Усиливающаяся дрожь всадника заставила лошадь беспокоиться, она жалобно топталась на месте, напуганная запахом мертвечины. — Дёрь, — негромко окликнул Нума, не зная, как ещё разрушить страшное молчание. Звук его голоса вывел Дёрь из оцепенения, он встрепенулся, толкнул лошадь пятками и, не оглядываясь, пустил её галопом к воротам. Нума раздражённо прищёлкнул языком и поспешил за ним следом. — Не хочу, чтобы Император казнил его вместе с ними! — бросил он на ходу, будто оправдываясь. Саурон ничего не ответил и не двинулся с места. Поднятые копытами клубы пыли застлали дорогу впереди, заставляя солдат кашлять и ругаться вслед пронёсшимся мимо всадникам.

• • •

Догнать Дёрь Нуме удалось только на пороге главного зала, говорить было поздно и Нума просто скользнул внутрь за ним следом, надеясь, что им не придётся иметь дело со всей дворцовой стражей. Дёрь твёрдой походкой прошёл к креслу Императора и вежливо приветствовал его как ни в чём не бывало. Иаур взглянул на него из-под воспалённых век и молча кивнул в ответ. Он выглядел сильно постаревшим и жутко уставшим. Нума поймал себя на мысли, что этот человек сыт смертями по горло и сегодня Дёрь уж точно ничего не угрожает. — Что он сделал? — сухо спросил Дёрь, звенящим от напряжения голосом. Император смерил его печальным взглядом. — Попытался убить моего сына. Дёрь вздрогнул и несколько минут не мог подобрать слов, Иаур первым нарушил повисшее молчание: — Утар нёс убийцам приказ, написанный его рукой и скреплённый его печатью. Людей, которых ты видел у ворот, перехватили, когда они шли по следу Идира. В голосе Императора Нуме вдруг померещилось желание оправдаться, будто он хотел ещё раз доказать себе, что не мог поступить иначе. — У них были гондорские плащи и стрелы — всё как сказал Алатум. — Алатум? — переспросил Дёрь. — Это он раскрыл заговор? Император кивнул. — И тень иногда бывает полезна, если оказывается в нужное время в нужном месте, — хмыкнул он. — Что Шарку сказал, когда его поймали? — с трудом выговаривая слова, спросил Дёрь. — Ничего, — так же глухо отозвался Император. — Ему стало известно, что заговор раскрыт, и он покончил с собой. Его нашли в запертой изнутри комнате с кинжалом в сердце. Нума вспомнил кровавое пятно на груди старика и невольно поморщился от призрачного ощущения впивающегося под рёбра клинка. Не самый простой способ выбрал лорд Шарку, но лучше так, чем казнь и позор. Интересно, чего он боялся больше — палача или взгляда Императора? Дёрь глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Могу я взглянуть на приказ, что нашли у Утара? — спросил он, сжимая дрожащие руки в кулаки. Император испытующе взглянул на него и кивнул. — Можешь забрать его совсем. Теперь это не имеет смысла. — Могу я спросить ещё об одном? Что вы намерены делать с Кхандом? Волнение делало речь Дёрь резкой почти до грубости, но Император, кажется, слишком хорошо его знал. — Кханд в надёжных руках, — помолчав выдохнул он. Нуме показалось, что эти слова лишили Дёрь позвоночника. Он опустил голову и облегчённо выдохнул сквозь зубы. — Буурз слишком далеко, чтобы иметь к этому отношение, — продолжил Император. — Дальнейшее зависит только от того, как он воспримет новость… — Он знает Шарку не хуже меня, — поспешил заверить его Дёрь. — Он поймёт, что его смерть была справедлива. Нума нахмурился. В голосе Дёрь ему померещилось что-то странное, но Император этого не заметил. Вслед за Дёрь Нума вышел из зала, так и не сказав Императору ни слова. Он думал, что Дёрь продолжит метаться, не обращая на него внимания, но, едва двери зала закрылись, он вдруг вцепился в рукав Нумы и потащил его к лестнице. — Пожалуйста, Морхант, пойдём со мной, я должен кое-что проверить, — сбивчиво бормотал он, невольно сжимая в другой руке свиток с приказом Шарку. — Хотел бы я ошибаться, но слишком уж ясно всё складывается. Не могу поверить, и всё же… почти уверен.

• • •

Алатум не мог избежать встречи с Дёрь — единственным его уцелевшим родственником в столице, хотя это не обещало ему ничего хорошего. Дёрь и раньше не слишком любил Алатума, а теперь, должно быть, и вовсе возненавидел его за предательство. — Здесь что-то не так, — с тревогой заметила Мирион, узнав о приглашении. — Он пришёл бы сам, если бы хотел тебя видеть. Зачем ему звать тебя к себе? — Он ведь только вернулся, — пожал плечами Алатум. — К тому же, я слышал, что он был ранен… Мирион не убедили его слова, но она не могла позволить себе опуститься до уговоров. Беспокоиться о ком-то казалось ей глупостью. Алатум пришёл к Дёрь один. Он тоже относился к встрече с подозрением, но должен был соблюдать приличия. Дёрь сидел за столом, подперев голову руками. Темноту в комнате рассеивало только несколько наполовину сгоревших свечей, небрежно воткнутых в подсвечник рядом с ним. Странная атмосфера в комнате заставила Алатума ненадолго замяться на пороге. Дёрь поднял на него спокойный взгляд и качнул головой, без слов приглашая войти. Алатум переступил порог, окидывая быстрым взглядом тёмные углы комнаты. Он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно вызывает его беспокойство. Дверь за его спиной плавно закрылась и Морхант прислонился к ней спиной, безмятежно скрещивая руки на груди. Алатум не дёрнулся и только внимательно посмотрел ему в глаза. Морхант уже ловил его так однажды, но с тех пор многое изменилось. Алатум вышел на середину комнаты и остановился напротив Дёрь, делая вид, что ничего необычного не происходит. Его спокойствие, кажется, удивило Дёрь. Он выпрямил спину и сосредоточенно сощурился, ища на лице Алатума хоть что-то знакомое. — Твоя каллиграфия и внимание к деталям действительно поражают — наконец проговорил он, откидываясь на спинку стула. — Жаль, что времени было так мало. Ты допустил ошибку. На самом деле даже несколько. Он махнул рукой в сторону лежащих на столе бумаг и Алатум спокойно перевёл на них взгляд. — Император был так добр, что позволил мне забрать твоё творение, — заметил Дёрь. — Я сравнил его с твоими письмами и с письмами Шарку… Строчки, написанные рукой Шарку, были похожи на сухие ветки с беспорядочно торчащими во все стороны колючками, а почерк Алатума был твёрдым и ровным, как резьба на воротах храма. С первого взгляда было видно, что приказ о смерти Идира был написан Шарку. — Ты использовал его бумагу, его чернила и его печать, — глухо проговорил Дёрь, немного нервно разглаживая бумагу на столе. — Ты составил предложения так, как это делал он. Даже Император ничего не заметил! Алатум слушал его с таким видом, будто речь шла о ком-то другом. — Но некоторые вещи ты всё же не учёл. Двум твоим буквам не хватает штрихов, ещё одна везде написана так, как пишешь её только ты. Строки Шарку всегда упираются в край листа, а у этого приказа подозрительно ровные поля. Ты всё-таки слишком спешил. Любой, кто знал Шарку достаточно давно, заметит разницу, если увидит всё это. Дёрь махнул рукой над тремя лежащими рядом листами. Алатум с интересом окинул их взглядом, будто видел впервые. — Чего ты от меня ждёшь? — спросил он. — Если доказательства в твоих руках, почему ты говоришь со мной, а не с Императором? — Зачем ты это сделал? — выпалил Дёрь. Безразличие Алатума выводило его из себя. — Зачем? — насмешливо переспросил тот. — Избавь меня от этого, ты ведь и сам прекрасно знаешь. В моих признаниях нет нужды, это уже ничего не изменит. — В твоих признаниях… — Дёрь прикрыл глаза ладонью. — Ты понимаешь, что рисковал жизнью принца? Утар ведь мог уйти от стражников, тогда письмо достигло бы цели и Идир был бы мёртв. Алатум напряжённо сощурился, невольно сжимая пальцы в кулаки. — Я бы этого не допустил. Упоминание принца наконец заставило его броню дать трещину. Алатуму не было дело до казнённого брата, но смерть Идира он не мог допустить. Дёрь смотрел в его лицо и чувствовал, как рот наполняется вкусом крови от прокушенного языка. Никогда в жизни ему не приходилось чувствовать себя таким разочарованным и беспомощным. Алатум не пытался оправдаться и, кажется, не испытывал ни страха, ни стыда. Дёрь не знал этого человека. — Безнаказанность превратит его в чудовище, — вдруг подал голос Морхант. Дёрь понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что слова были сказаны на синдарине и Алатум не мог их понять. В Умбаре среди множества других языков и наречий синдарин звучал довольно часто, но в столице на нём не говорил никто. — Я не хочу иметь к этому отношения, — с трудом подбирая слова чужого языка, проговорил Дёрь. — Я не могу отнять у Буурза ещё одного сына. Нума ничего не ответил и только неодобрительно нахмурился в темноте. Дёрь поднёс приказ к свече и коснулся пламени углом листа. Алатум недоверчиво нахмурился, наблюдая как огонь съедает измятую бумагу. — Надеюсь, когда ты оступишься в следующий раз, кто-то подтолкнёт тебя к краю так, как ты подтолкнул Шарку, — сухо бросил Дёрь. — Уходи. Алатум развернулся на месте и молча направился к двери. Его не интересовали наставления и угрозы. Доказательство его вины только что сгорело прямо у него на глазах и ему было абсолютно всё равно, что заставило Дёрь так поступить. Нума отступил в сторону и даже не повернул головы, когда Алатум прошёл мимо, но в шорохе одежды и звуке удаляющихся шагов отчётливо прозвучал его презрительный шёпот: — Коварная ехидна… Алатум не оглянулся. Быстро шагая по коридору прочь, он провёл языком по зубам и улыбнулся. — Зубастая ехидна. Дёрь, должно быть думал, что уличил его, но он отыскал в мутной воде только один конец сетей, да и тот упустил. Он выяснил, что Алатум написал ложный приказ от имени Шарку, тем самым увеличив его вину до непростительной. Никто теперь не узнает, как поступил бы Император, если бы речь шла лишь о нападении фальшивых гондорцев. Шарку хотел сорвать заключение мира, но у него никогда не хватило бы смелости отнять у Иаура единственного сына. А у Императора, наверное, не хватило бы решимости казнить старого друга, если бы дело не касалось Идира. В любом случае Алатум не мог дать Шарку возможности произнести последнее слово. Он знал, что тот легко опрокинет его ложь, если только Император захочет его выслушать. Тот вечер был самым безумным из всех, что Алатум помнил. Он знал о готовящемся заговоре давно, но вместе с Шарку ждал подходящего момента. И этот момент наступил. Алатум слышал, как Шарку оскорбительно подробно растолковывал Утару его роль, слышал, как тот ушёл, а Шарку ещё долго нервно ходил по комнате, не находя себе места. Должно быть, Алатум сильно напугал его своим внезапным появлением. Шарку даже не подумал позвать стражу, боясь, видимо, что Алатум сболтнёт им лишнего. Возможно, он успел подумать о том, как бы избавиться от нелюбимого внука, но Алатум не дал ему такой возможности. Он не сказал ему ни слова, его месть заключалась не в словах, а в провернувшемся под рёбрами Шарку кинжале. Пока кровь засыхала на его груди, Алатум закрыл комнату на ключ и написал приказ, время от времени поглядывая в остекленевшие глаза для вдохновения. Скрепив свиток печатью, он заставил мёртвое тело навалиться грудью на стол, изображая самоубийство, и через балкон выбрался наружу. Привычным путём спрыгнув вниз, он оказался в той самой комнате, принадлежавшей сначала Дёрь, а потом Морханту. В той комнате, в которой они только что пытались напугать его недостающими штрихами и ровными полями фальшивого приказа. Пока Утар торопливо собирался в дорогу, Алатум вложил своё творение в карман его дорожного плаща и направился к Императору, чтобы дрожащим голосом сообщить ему о предательстве.

• • •

Дёрь не хотел задерживаться в столице. Он бы сорвался в путь сразу после разговора с Алатумом, если бы мог, но путешествовать в одиночку было опасно, пришлось всё же успокоиться и дождаться рассвета. Пока спутники Дёрь седлали лошадей, он бродил следом за Нумой по бурому берегу Харнена, сбрасывая в воду мелкие камни и тяжёлые мысли. Воздух над рекой был холодным и колючим. Зима всё же добралась до юга, растеряв по пути часть своей силы. — Куда отправишься? — спросил Нума, плотнее запахивая полы плаща. — В Кханд, — тихо отозвался Дёрь. — Нужно объяснить Буурзу, что здесь произошло. — Зря ты его пожалел, — невпопад заметил Нума, задумчиво глядя в воду. — Этим всё не закончится. — Я пожалел не Алатума, а своего брата, — возразил Дёрь. — Не мне вершить чужие судьбы, пусть время расставит всё на свои места. — Беспокоишься о брате, но ни словом не обмолвился о матери, — хмыкнул Нума. — А ведь до Умбара эти вести доберутся гораздо раньше, чем до Кханда. — Я отправил ей письмо с надёжным человеком, — рассеянно пробормотал Дёрь. — Но ты прав — сейчас меня больше беспокоит Кханд. Если моей госпоже придёт в голову мстить Императору за смерть Шарку, она не станет делать этого открыто. Она умна и не будет рисковать собой понапрасну. К тому же, Умбар Карасгуру не по зубам. Нума улыбнулся уголками рта. — Говоришь как мятежник, — заметил он. — Как сын мятежника, — грустно усмехнулся Дёрь. Тревоги прошедшей ночи сделали его каким-то по-особенному спокойным, похожим на призрака, не способного больше страдать по-настоящему, но хранящего воспоминания о когда-то пережитых страданиях. Нума невольно вспоминал тот день, когда сам лишился отца. Он не был так спокоен ни на следующее утро, ни через неделю, ни через месяц. Он до сих пор не мог успокоиться до конца. Смауг за холмом сонно зарычал, заставляя людей на берегу вздрогнуть. Нума и Дёрь только теперь заметили Саурона, наблюдающего за ними издалека. — Пора в путь, — заторопился Дёрь, неловко протягивая Нуме руку на прощание. — Лошади уже готовы. Нума крепко пожал его ладонь и пристально сощурился. — Ты всё это время что-то прятал, — заметил он. — Не хочешь сказать об этом сейчас? Мы ведь можем больше никогда не увидеться. Дёрь весело усмехнулся и мягко высвободил руку из его пальцев. — Пусть тебя это не беспокоит, Морхант. Я рад был тебя повстречать. Нума наблюдал, как конный отряд уходит всё дальше, и чувствовал, как его мысли тщетно стараются принять свой изначальный вид. Харад поднял в его душе высокие волны и было даже забавно наблюдать, как чужие жизни захлёстывают его с головой. — Теперь я понимаю, почему ты это делаешь, — протянул Нума, когда Саурон остановился с ним рядом. — Делаю что? — Вмешиваешься. Нума ковырнул каменистый берег носком сапога и глубоко вдохнул холодный воздух. — Я будто прожил заново чью-то жизнь. И всё же, теперь мне хочется оставить это позади. Саурон усмехнулся, наблюдая за ним краем глаза. — Не жаль расставаться со всем этим? Нума отрицательно покачал головой. — Когда я увидел казнённых у ворот, подумал, что Маэль точно была бы среди них, не избавься я от неё, — неожиданно заметил он. — Выходит я её спас? Саурон удивлённо поднял брови. — Тебя это расстраивает? — Пожалуй, да. Нума усмехнулся и бросил задумчивый взгляд на Карасгур. — Этот мальчишка Алатум, похоже, нашёл общий язык с принцессой, — заметил он. — Идиру лучше держать ухо востро с этими двумя. Не удивлюсь, если однажды они посадят на его место своё дитя. — Можешь предупредить его об этом, когда он вернётся, — предложил Саурон. Нума рассеянно кивнул, а потом, будто очнувшись, отрицательно тряхнул головой. — Можем мы туда не возвращаться? — вдруг спросил он. — Можем, — легко согласился Саурон. — Эта война окончена, змей нас уже заждался.