Там нет меня

Феликс открыл перед девушкой дверь, помогая в темноте определить, куда идти. Свечи в коридоре и комнате перегорели, поэтому Феликс пользовался последними процентами на телефоне, подсвечивая дорогу фонариком. — Спасибо тебе еще раз за теплый и вкусный вечер, — Маринетт, насколько ей позволяла жизненная ситуация, с трудом улыбнулась, садясь на кровать. Холодный свет фонаря освещал ее раскрасневшееся после горячего какао и пирога лицо. — Я рад, что ты наконец поела, — Феликс опустился рядом, поставив телефон на подоконник, и неловко начал: — Я всё это время думал про твое признание. Маринетт опустила глаза, начиная перебирать складки на платье. — Тебе не кажется, что Бражник готовит что-то крупное? — он настороженно покосился на девушку. — Пять месяцев не появляется. Неужели вы с Адрианом никак не анализировали эту ситуацию? Маринетт запрокинула голову к потолку: — Он два раза ездил к Роджеру Ренкомпри в облике Нуара. Да, несмотря на малые силы против этого чудовища, полиция тоже заинтересована в его поимке. У них была какая-то информация, но Адриан ничего мне не говорил, — Маринетт сжала и разжала кулак. — Не хотел, чтобы я верила в слухи и слабые факты и поэтому переживала. Если бы там было что-то серьезное, Адриан бы мне сказал. Феликс задумчиво кивнул, потирая макушку и вдруг резко спросил: — А его квами? Он мог что-то слышать из их разговоров? — Плагг? — сонно уточнила Маринетт и потрогала свою подушку, приглашая квами вылететь к ним. — Знакомься, это Плагг — квами разрушения. Феликс приоткрыл губы, не зная, как правильнее поздороваться, потому что видел такое существо впервые, хотя и был о нем наслышал. — Я тебя и так знаю, — Плагг фыркнул, летая вокруг Маринетт и нагло глядя на Феликса. — Нашел мой сыр много лет назад и придавил подушкой. Сырный извращенец. — Ч-что? — Маринетт растерянно уставилась на блондина. — Да так, ошибки молодости. Феликс прикрыл ладонью глаза, тихо смеясь. Много лет назад он действительно был тем еще придурком, который дико завидовал, что у брата есть друзья, и пытался насолить. — Злопамятный у Адриана квами, — Фатом оторвал руку от глаз и шепотом уточнил: — Может, помнишь, о чем Адриан беседовал с Роджером? — Не помню, — перекривлял квами. — Два раза ходил к нему как Нуар, но Роджер только жаловался и просил помочь найти кошелёк какой-то бабки. И несколько раз они общались по телефону, но я спал в это время. Адриан после их созвонов со мной не говорил. Тут вылетела из-под другой подушки Тикки. Как мать смотрит на провинившегося ребёнка, так пятнистая сейчас буравила взглядом Плагга. Чёрный квами поник, не решив ругаться с Тикки. Если бы не его постоянная лень и желание спать и есть, он мог бы хоть раз подслушать диалог Роджера с Адрианом. Но что бы это дало, если каждый раз Адриан оставался мрачным и без достойной информации? Пока Феликс рассматривал Тикки, Маринетт вступила в разговор: — Роджер не может знать чего-то ценного. После чудесной силы Леди Баг исчезают разрушения. Следовательно, улики не находят. При бое полицию одной из первых ликвидируют акуматизированные. А проследить за Бражником никто не может: он сидит в своём логове. — Я просто волнуюсь за тебя, — с громким выдохом оповестил Феликс. — Чтобы ты никак не пострадала, если он появится. Маринетт благодарно на него посмотрела. — Мне поможет Аля. И другие талисманы, — не вдаваясь в подробности, кратко уточнила Леди Баг. — Да может Бражник вообще сдох, — весело оповестил Плагг, падая обратно на подушку. — Не парьтесь. Тикки смерила его убийственным взглядом. Маринетт промолчала, уставившись на вредный для зрения свет фонаря. Она бы многое отдала, чтобы вернуть то время, когда Бражник разрушал город и точно был жив. Потому что тогда жил и Адриан. Бегал, смеялся, шутил, улыбался и любил ее. И пусть снова треплет ей нервы, ревнует, каламбурит и надоедает с приглашением на свидание. Внезапно фонарик погас, неприятно ударив по глазам и погрузив комнату во мрак. Феликс с каким-то ностальгирующим шёпотом произнёс сквозь темноту: — И как можно было не заметить вас под масками? — он досадно улыбнулся. — Хотя никогда бы не поверил, что Адриан может так шутить и быть настолько наглым. — Для меня его вторая сущность была шоком, когда мы раскрылись, — Маринетт хихикнула и тут же охнула. — Ммм. Малышам слишком понравилось суфле, — девушка сквозь улыбку скривилась, дотрагиваясь до живота. — Пинается. Она положила ладонь на живот и с кряхтением опустилась поперек кровати. Спина после ходьбы по лестнице знатно ныла. Феликс оперся рукой на постель, с яркими искорками в глазах следя, как девушка нежно гладит выпирающий живот. Маринетт в такие моменты чувствовала, как силы возвращаются к ней, возрождая из пепла потери. Она через темноту кое-как видела очертания лица Феликса: — Хочешь прикоснуться? — для Феликса вопрос был настолько внезапным, что он вздрогнул. Никогда еще ему не удавалось прикоснуться до этой маленькой и торжественной тайны. Он сглотнул, вытягивая руку и неспеша дотрагиваясь до горячей кожи, закрытой тканью. Толчок. Такой слабенький, но наглый толчок, от которого сердце забилось в сто раз сильнее. Феликс как дурак засмеялся, даже не осознавая, насколько широко улыбается. Он словно сам стал ребёнком: наивным, легким и романтичным. Это было чем-то настолько волшебным и необъяснимым, что глаза стали мокрыми. Феликс одернул руку и отвернулся. — Кхм. Как ты их назовешь? — Как всегда хотел Адриан, — одними губами трагично произнесла Маринетт. — Эмма и Хьюго. Я выбирала имя Льюис. Мы раньше долго спорили насчет имени мальчика. Феликс прижал пальцы к глазам, вытирая непрошеные слезы, которые он всегда ненавидел и которых стеснялся. Маринетт ничего не заметила. — Завтра к тебе психолог приедет. — Не хочу рассказывать чужому человеку, что у меня на душе, — Маринетт воспротивилась, отворачивая голову к изголовью. — Расскажешь мне? — Феликс уточнил с каким-то загадочным шепотом, ложась на кровать и оставляя между собой и девушкой расстояние. Маринетт закусила нижнюю губу. Было так много травмирующих и добивающих мыслей, слез в туалете, немых истерик и тысяч сожалений. Что когда-то не поцеловала, не обняла, не сказала ласкового слова, что ссорилась, ревновала, что обижалась и не звонила, когда могла бы. — Чем больше времени проходит, — сипловато начала Маринетт, сглатывая ком. — Тем больше вопросов я задаю. Вот родятся дети... А кого они будут называть папой? И как вообще сказать, что папы нет? Ее вопрос, полный нещадящего бессилия, растворился в воздухе, как дым от выстрела. Феликс смотрел в черный от темноты потолок, с трудом подбирая слова. Он видел своего отца, имел счастье называть его по имени и проводить время с ним. Да, он рыдал, когда его не стало, но Фатом-старший был в его судьбе живым человеком. И Феликс в этом плане был на каплю счастливее племянников. — Им надо будет подрасти, чтобы это понять. Но тебе нужно сразу сказать правду. Не выдумывать сказки, а честно признаваться, каким смелым был их отец, — Феликс говорил с гордостью. Он повернулся к девушке: — Ты когда-нибудь расскажешь им, что их родители — супергерои? Маринетт на придыхании ответила: — Адриан хотел. Мечтал, что когда-нибудь мы передадим детям талисманы, сказав охранять город, — она положила руку на живот, поглаживая его снизу-вверх. Феликс не видел ее лица, но мог понять по шуршанию, что девушка плачет. — Знаешь, это классно, что их двое, — Феликс уставился в потолок, с унынием сжимая и разжимая губы. — Мы с Адрианом всегда были дружны из-за маленькой разницы в возрасте, но редко виделись. И скучали в одиночестве. Маринетт вдруг стало стыдно, что она грузит Феликса своими проблемами на протяжении целых суток и плачется глубокой ночью. Он не психолог. Они до этого близко не общались. И ему наверняка слишком жалко ее, поэтому он сидит здесь через силу. Она поторопилась принять сидячее положение и с долей досады вставила: — Тебя, наверное, в Лондоне ждёт девушка, — с волнением прошептала Маринетт. Феликс быстро сел на кровати, сводя руки в замок и низко отвечая: — Нет. Он провел языком по нижней губе, смотря в пол: — У меня никого нет. В Лондоне только работа. Маринетт перевела на него непонимающий взгляд, пытаясь разделить его боль: — Расстался? — Я просто никогда не любил, — по слогам ответил Феликс, рвано выдыхая. Маринетт с трудном могла понять смысл его фразы. — Точнее, отношения были. Но это так... Тлен, — он посмотрел на уставшую и замученную девушку, лицо которой было слабо видно. — Тебе пора спать.

***

Утро: Феликс работал из кабинета, выделенного ему Габриэлем в особняке. Бросать Маринетт и ехать разбираться с делами компании в Лондон Феликс позволить себе не мог, поэтому мониторил работу онлайн. Из-за разницы во времени приходилось раньше вставать, пока в доме все спали. Завершив трехчасовой созвон, он закрыл ноутбук и вышел в коридор. Комнату Маринетт в этот момент покидал месье Давке — психолог, приглашенный Габриэлем. — Здравствуйте, — Феликс крепко пожал мужчине руку, предлагая спуститься на кухню. — Есть какие-то новости? Месье Давке поправил свои длинные загнутые усы, мусоля слова: — Знаете, я думал, будет хуже, — он заправил руки за спину. — Девушка хочет жить... Но не делает для этого ничего, — он поверх очков посмотрел на Феликса. — Мадам Агрест как будто в тумане. Знает дорогу, по которой нужно идти, но не видит ее. Феликс потер подбородок, сжимая кулак. После вчерашних откровений не получалось представить, каково это — навсегда потерять не только мужа и отца ее детей — Адриана, но и Кота Нуара — напарника и друга, а теперь пытаться отпускать прошлое. — Ее нужно отвлекать. Чтение книг, хорошая музыка, театр, кино, больше лекций по воспитанию детей. Максимально оградите ее от информационного пространства, — месье Давке загибал пальцы. — О, мадам Грэм де Ванили, моё почтение! На входе в столовую психолог столкнулся с Амели, которую знал по прошлым годам — тогда они вместе прорабатывали травму после смерти Эмили. Феликс оставил маму наедине с Давке и запрокинул голову: Маринетт уже проснулась, но вместо завтрака стояла на втором этаже у двери в комнату Адриана.

***

Маринетт на ватных ногах зашла в спальню, оставляя дверь приоткрытой. Всю ночь ей снилось, как они впервые поцеловались в этой комнате после раскрытия. Тот поцелуй перевернул ее мир: жаркий и нежный, медленный и доводящий до истомы, он навсегда сделал их неразрывно близкими. Маринетт стонала от того, как сильно ей хотелось физически ощутить Адриана. В пять утра она в полубреду утыкалась в подушку и ревела с горловым хрипом, вспоминая ощущение его кожи, щетину на щеках, мягкие и всегда лохматые волосы, сильные горячие руки и крышесносный запах на шее и ключицах. Ей хотелось объятий: таких крепких, чтобы ноги не держали. Девушка остановилась у серой стенки на входе, блуждая больным взглядом по комнате. Книга, которую он читал месяц назад, в том же положении оставалась на столе. Подушка валялась на полу, было чуть смято одеяло и пахло одеколоном, который Маринетт подарила ему на год совместной жизни. Здесь всё напоминало о нем: доска с их фотографиями, шкаф, посвящённый Леди баг, игрушки его детства, связанные руками Эмили. Маринетт всхлипнула при виде плюшевого слоника: его Адриан хотел передать по наследству сыну. Мадам Агрест провела ладонью в воздухе. Ей казалось, что он стоит перед ней, игриво помахивая хвостом и сочиняя глупый котомбур. — Котик, — Маринетт проскулила, прижимаясь мокрой щекой к стене. — Адриан, обними меня. Пожалуйста. Ладонь, тянущаяся в пустоту, содрогнулась и опустилась вниз: ей некого гладить. — Всё в порядке? — мягкий голос Феликса отрезвил. — Да, — Маринетт утерла слезы, пропуская парня в комнату. — Как прошла встреча с психологом? — Феликс старался не заострять внимания на ее опухшем от рыданий лице и оглядывал комнату. — Вспомнили мою последнюю встречу с Адрианом, — надрывно произнесла Маринетт. Феликс отвернулся от нее, подходя к фортепиано и ощущая, как напрягается спина от ее монолога. — Это было ночью, — девушка покрылась мурашками. — Он отвечал на вопросы из интервью, а я решила лечь пораньше спать, — она втянула воздух, трясясь. — Я даже не успела поцеловать его... Это так страшно, — Маринетт проговорила медленно и с разбитым взглядом. — Не знать, какая встреча последняя. Феликса так пронзило от ее фразы, что он не проконтролировал себя, и крышка от фортепиано открылась с грохотом. Маринетт оторвалась от стенки, с напускной легкостью уточняя: — Ты умеешь играть? — Маринетт скрестила руки на груди, подходя к парню. — Мы вместе учились. Адриан играл с удовольствием, — Феликс с какой-то особенной любовью рассматривал фортепиано, поглаживая клавиши и крышку. Трогательный образ брата вставал перед глазами. — А меня заставляли. Он поднял тоскующий взгляд на сложенные в стопочку листы с нотами, бережно снимая первый комплект. — Адриан раньше часто играл для меня, — Маринетт поджала нижнюю губу, облокачиваясь на стену напротив фортепиано. Феликс сильно сжал листы, чувствуя, что ему кинули вызов, и многообещающе взглянул на Маринетт, хитро щуря светлые голубые глаза. — Психолог сказал, что тебе нужно наслаждаться музыкой, — он подмигнул, садясь за фортепиано. — Сейчас что-нибудь забацаю. Помню, как в детстве мы с Адрианом клеили цифры на клавиши, чтобы быстрее запомнить. Феликс положил правую руку на клавиши, шепча под нос с детским восторгом: — Один, два, один, три, четыре, пять, три, четыре, один, два, один, три, четыре, пять, четыре, — пальцы понеслись быстрее, чем он успел сказать все цифры, и Феликс невольно пустил смешок. — Да, руки помнят. Маринетт невпопад кивнула. Душу рвало от воспоминаний: еще месяц назад на этом же месте сидел Адриан, наигрывая ей вальс Доги. Тогда она слушала это гениальное произведение и ревела, пока Адриан добивал ее, не решая остановиться. Этот вальс часто называли гимном жестокой разлуки. И это была последняя мелодия, которую Адриан играл для неё. Маринетт через пленку слез посмотрела на Феликса и ей показалось, что Адриан стоит над братом и подсказывает ему, на какую клавишу нажимать. — Что ты сыграешь? — девушка подавила всхлип, вытирая щеки. Феликс промолчал, не подняв на нее глаза и сделав попытку наиграть до этого не репетируемую мелодию. Текст песни и ноты к ней лежали первыми в коллекции Адриана. Феликс начал неуверенно, останавливаясь и не готовясь продолжить. Маринетт, затаив дыхание, откинула голову на стену. Полилась нежная и хрупкая мелодия, выходящая из-под мужских пальцев. Маринетт прикрыла глаза и вздрогнула: Феликс запел. Она одарила его горячим взглядом, удивляясь и восхищаясь приятному тембру. Аккуратно и немного хрипло, словно спрашивая разрешения у девушки и проверяя сам себя, Феликс запел. — Пообещайте мне любовь, Пусть безответную, Узнаю в облике любом её приметы я. Он счастливо улыбнулся, чувствуя, как легко и светло становится на душе от пропеваемых слов. Маринетт, обняв себя руками, с искусанными губами и напряжением во всем теле слушала его. — Пойду покорно, наугад, Куда поманите, — пальцы Феликса филигранно передвигались по клавишам, сам он пропитывался мелодией, проникался словами и растворялся в них. — И не сверну с пути назад, — он запел громче, закрыв глаза. — Пообещайте мне любовь хоть на мгновение! Хочу изведать эту боль, Как откровение. Я за собой сожгу мосты, Не зная жалости, И все прощу, но только ты Люби, пожалуйста, люби, Люби, пожалуйста, люби, Люби, пожалуйста. Песня звучала молитвой одиноких людей и гимном любви. Для Феликса она была символом надежды: ни разу не любивший и не любимый, он вкладывал в слова песни веру в любовь. Такую слабую веру в сильную любовь. С надрывом и чувством пропеваемые слова задевали Маринетт, бередя незажившие раны. Как верить в любовь после смерти Адриана? От одной мысли, что у нее получится быть с кем-то еще, выворачивало. Маринетт с трепетом смотрела на фортепиано, не замечая, как острые слезы бегут по щекам, оставляя розовые разводы. Песня звучала для нее приговором. — Пообещайте мне любовь такую нежную, и мир для нас родится вновь, маня надеждою, — он сделал паузу, с трепетом глядя на Маринетт и продолжая: — Чтоб разлилась живой водой и песней грустною, — голос парня наполнялся тоской. — Любовь не может быть другой, Я это чувствую, — Феликс, уже не глядя в ноты и подняв голову к потолку, играл и пел, прикрыв глаз и оголив душу: — Пообещайте мне любовь хоть на мгновение. Хочу изведать эту боль, как откровение. Я за собой сожгу мосты, Не зная жалости, И все прощу, но только ты Люби, пожалуйста, люби, Люби, пожалуйста, люби, Люби, пожалуйста. Маринетт казалось, что по комнате разливается дым всепоглощающей любви, больной надежды, слепой веры и жажды чувства. Но никто уже не полюбит ее так, как Адриан. — Пообещайте мне любовь Такую вечную, Что будет длиться вновь и вновь До бесконечности, — голос Феликса надорвался. — Пусть не сорвутся никогда Слова отчаянья, Коль не минует нас беда, Пообещайте мне, — он жадно смотрел на Маринетт, проникаясь тем, как она плачет и как ему самому плохо и одновременно хорошо от слов. — Пообещайте мне любовь Хоть на мгновение. Хочу изведать эту боль, Как откровение. Я за собой сожгу мосты, Не зная жалости, И все прощу, но только ты Люби, пожалуйста, люби, Люби, пожалуйста, люби, Люби, пожалуйста. Комната сотрялась от его песни, обрушиваясь волнами наивных надежд и жажды. Жажды, чертовой жажды чувства, любви и прощания с одиночеством. Песня-вера в то, что когда-то они найдут своего человека. Феликс оторвался от фортепиано, и звук прекратился, оставляя его сбивчивое дыхание и эхо музыки. Вот так просто его неидеальный вокал и один инструмент смогли всколыхнуть закупоренные глубокого внутри чувства. Феликс отер пот со лба, робко поднимая голову на Маринетт. Ее взгляд был больным, одержимым и красным от слез. — Браво! — их заставили оторваться друг от друга. Феликс захлопнул крышку, встречаясь глазами с матерью, поспешившей обнять рыдающую Маринетт. В дверях стоял Габриэль, крутя между пальцем снятые с кисти часы. Он столкнулся взглядами с племянником и поманил выйти в коридор. Девушке следовало прийти в себя. Феликс с досадой кивнул, одарив Маринетт трепетным взором и оставил маму успокаивать ее. Он вышел в след за дядей, плотно прикрыв дверь. — Я был в суде, — Агрест достал сигарету прямо в доме, наплевав на сигнализацию. Феликс знал от матери, что только в самых стрессовых ситуациях Габриэль брался за пачку. — Убийце Адриана сторона обвинения просит пожизненное, — он щелкнул зажигалкой и нервно затянулся, как давно зависимый. — Думаю, суд мы выиграем. При Маринетт не говорю, не хочу ее травмировать. — Ясно, — Фатом стал суровее, сунул руки в карманы и опустил голову. Парнем, вылетевшим на встречку, был какой-то несчастный мигрант, в крови которого нашли наркотики. Об этом Феликс читал еще в день похорон, но с Маринетт этот момент не обсуждал. Она вообще мало подробностей знала о ходе уголовного дела. Габриэль повернулся к Феликсу, выпуская клубы дыма вместе со словами: — Когда ты возвращаешься в Лондон? Феликс почувствовал странное напряжение, возникшее между ними, и с прищуром посмотрел на дядю, не скривившись от дыма: — В ближайшие два месяца не планирую. Маринетт просила меня остаться в Париже. — Ну, ей помогут врачи, психолог, родители, — Габриэль намекнул, что его присутствие необязательно. — Твоя мать прекрасно с ней справится сама... Феликс раздражённо и ревниво прервал дядю: — Мама сама по вечерам пьет таблетки, чтобы не забиться в истерике, — блондин резко отвернулся, отходя на несколько шагов от провонявшегося сигаретами Габриэля. Агрест жёстко на него взглянул, плотно сжимая губами сигарету. Когда он хотел что-то добавить, со всех стен посыпался противный звук пожарной тревоги: система засекла дым. — Черт, — Габриэль всплеснул рукой с тлеющей сигаретой. — Натали! Натали, отключи эту дрянь! Агрест оставил племянника одного, убегая в кабинет. Феликс смотрел ему в след, пытаясь понять, что произошло минутами ранее. Габриэль просто показывает, что всегда ненавидел племянника, а теперь постепенно отходит от горя и не хочет видеть его в родовом имении?

***

— Извините, что не ответила сразу, — Натали села в кровати, когда Габриэль после стука залетел в ее спальню. — Ляг уже, я сам отключил ее, — Агрест махнул рукой, быстро отходя к запотевшему от холода окну. После аварии Санкер чувствовала себя хуже всех: к смерти Адриана добавлялись собственные раны: боли в висках, ежедневные перевязки и работа, от которой ее никто не освобождал. — Что-то произошло? — Да, — Габриэль открыл окно, закуривая вторую сигарету. Натали закуталась в кардиган, вылезая из кровати. — Феликс не собирается уезжать. Сегодня ночью видел, как он ездил ей за продуктами. Понимаешь, не доставку заказал, а сам поехал. Я его знаю, он обычно жопу в тепле держит. Сегодня песни ей пел в комнате Адриана. Это при его ненависти к музыкальной школе. Всё перечисленное было сказано с максимальным пренебрежением, Агрест мусолил сигарету между пальцев, пока от никотина приятно било по вискам. — Вы думаете, он любит ее? — аккуратно уточнила Санкер, становясь рядом. — Да нет, — Габриэль пожал плечами и скривил губы. — Ничего в его взгляде нет, чтобы это было любовью. Он постучал по сигарете, сбивая пепел в сырой воздух. — Но он может нам помешать. — У вас есть время до родов Маринетт, — Натали покачалась на носках. — Потом Маринетт будет под надзором врачей и во внимании детей, до Феликса не останется никакого дела. Я думаю, переживать не о чем, он нам не мешает. Пока. Так что пусть гуляет с ней. Кажется, у него получается поддержать ее лучше Амели, врача и психолога. Натали задрала подбородок, глядя в окно на выходящих в парк Маринетт и Феликса.