Там нет меня

Феликс помог девушке накинуть плащ, застегнул на себе пальто и хотел было выйти во двор, как спохватился. Маринетт присела на пуфик, стараясь выгнуться под углом в сорок пять градусов и надеть сапоги. — Так, — он сжал ее руки, садясь на корточки. — Ты всегда их сама застёгивала? — Адриан помогал, — прошептала Маринетт, наблюдая, как бережно Феликс берет ее ногу и тянет змейку вверх. — Теперь буду я, — ляпнул Фел, не подумав, что в какой раз ранит девушку напоминанием, что он — подделка. И все люди вокруг это дешевая замена Адриана. Как бы они не старались поддержать ее и помочь, все их действия и слова напоминали об Адриане. Феликс открыл перед девушкой дверь, и они вышли на веранду и медленно спустились в сад. Увядший, безжизненный, с сухими скрипящими ветками, глубокими лужами и сырым воздухом. Маринетт ненавидела осень за слякоть и серость. В этот сезон весь мир будто клонился к земле, кидая людей в пучину уныния. Осенью в её семье никто не рождался. Осень только отнимала близких людей. — У тебя сейчас будет тридцать вторая неделя? — Феликс начал разговор. — Да, — пространственно ответила Маринетт. — Я пока могу ходить, но врач обещал, что уже на тридцать пятой меня должны положить в палату. Двойняшки часто рождаются раньше, — девушка заправила руки в карманы пальто. — Боишься? — тихо уточнил Феликс. — Раньше — да, — шёпотом призналась Маринетт. — А сейчас всё равно. Я знаю, что там проходят через адскую боль. Может, она отрезвит меня… сейчас сложно чувствовать что-то в полной мере. И кажется, будто ничего страшнее и острее я уже не испытаю. — Моя мама обещала с тобой поговорить на тему родов, — как бы Феликс не был тактичен и вежлив, обсуждать все нюансы беременности для него становилось неловко. — Да, — Маринетт с напускной веселостью хмыкнула. — Она приходила меня поддержать. Сказала, что ощущения, будто тебя изнутри режут бензопилой. Феликс прижал пальцы к переносице. О да, мама умела поддержать! Но парень понимал ее мотивы: Амели сильно волновалась, поэтому могла вместо успокоения ляпнуть лишнего и напугать. Телефон, оставленный в кармане черного плаща, зазвонил. Феликс повернулся к Маринетт, застывшей посреди парка со страхом в глазах. Он по одному взгляду мог понять, что у неё остановилось сердце. Смартфон продолжил разрываться в незамысловатой мелодии. — Я тоже первые два года боялся звонков, — понимающе протянул блондин, и его глаза с холодных голубых стали серыми, как сталь, и в них отразился зашуганный портрет девушки. Маринетт сглотнула из-за встречного ветра и его слов, возвращаясь в реальность и прикрывая глаза от громко бьющегося сердца. Она так и не достала телефон, слушая Феликса. — Никогда не знаешь, кто возьмет трубку и какая фраза будет первой… — парень пнул камешек под ногой, кутаясь в пальто. — Не знаешь, какая смс станет последней. Или какое время будет финальным в строке “был в сети”. Это очень страшно. И у каждого в такие моменты сердце стучит по-разному. У кого-то останавливается, а потом толчками отдает в ушах. Кто-то по-животному кричит, и сердце в нем бьется барабаном. Маринетт учащенно задышала. Липкий и убивающий страх, который окутал и задушил ее во время звонка Натали, снова полз по телу. Она на последнем гудке сняла трубку, смело приставляя телефон к уху. — Д-да. — Мари, девочка моя, привет! — радостный голос. Громкий выдох девушки позволил Феликсу приподнять уголки губ. Этот звонок не принесет очередного горя. — Мы с Нино едим из аэропорта. Звоню, чтобы готовились встречать, а то вдруг месье Агрест не пустит, — Аля изо всех сил тянула слова, делая тон спокойным, хотя всё внутри надрывалось. Последний раз они виделись вживую, когда Маринетт демонстрировала Алье снимок УЗИ, а до бешенства довольный Адриан хвастался перед Нино. Они потом еще долго шутили, что двойня — не заслуга конкретно Адриана. Теперь те беспечные, глуповатые и яркие дни казались другой жизнью. Как будто не они там гуляли, танцевали и любили. — Конечно, я вас жду, — Маринетт вытянула губы, целуя воздух у экрана телефона. Она спрятала смартфон в карман, рассеянно идя в сторону сухого и грязного фонтана. — Ты продолжишь заниматься пошивом одежды? — Феликс стал на плитку, раздолбанную градом во время ночного дождя. — Твоя мама привезла эскизы. Ты оставила их на столе… в тот день. — Феликс, я ничего не хочу, — девушка облокотилась на фонтан, и синие прядки упали на лоб. — Я ем с трудом, двигаюсь, чтобы было меньше боли в затекшей спине. У меня нет вдохновения и сил на одежду. Да, это моя работа, я этому училась… но нужно быть одержимой своим творением, чтобы засесть за него. Я много думаю об Адриане. Мне кажется, я вспоминаю с ним каждый день. Вот даже сейчас… Девушка долго всматривалась в фонтан, из которого выкачали всю воду и оставили коричневые листы и серые лужи. — В последний раз мы стояли у этого фонтана в апреле. Тогда уже цвели деревья, было очень тепло, и воздух сладкий такой... Как в мультике про Мулан. Габриэль радовался, что будут внуки, мы с Адрианом сидели у фонтана и обнимались… — девушка старательно вглядывалась в белое поцарапанное дно, не видя в нем ни своего отражения, ни лица мужа. — Вон, лежит коллекционная монетка. Мы хотели вернуться к этому фонтану вместе с детьми. Феликс отвернулся, в глазах кололо и жгло. Убивал голос Маринетт: такой надрывный, тихий, стоящий на грани сумасшествия. Терять отца и мужа — слишком тяжёлые вещи, но боль от них отдается в груди и в памяти под разным напором. И Маринетт пострадала сильнее, чем он. Феликс упрямо вернул глаза к девушке. Мысль о том, что она балансирует между счастливой жизнью и разрушенной психикой, подтолкнула к решительным действиям. «Возвращайте ее к жизни, мадам и месье. Заставляйте есть и гулять, отвлекайте, возите в театр, покупайте одежду для детей, рассказывайте больше о воспитании. Не давайте ей уйти в себя»— вспомнились наставлениями психолога, которые он услышал перед тем, как сесть за исполнение песни.

***

Они проводили вместе каждый день. Феликс возил ее на могилу Адриана и сидел с ней там по несколько часов. Маринетт могла рассказывать о детях: какие носочки им подарили Алья, сколько раз малыши брыкались в животе, какой сериал про детёнышей жирафов и львов они посмотрели вместе с Амели. Феликс оберегал девушку от прессы, которая даже во время их визитов на кладбище успевала подъехать и начать закидывать грязными вопросами. Он единственный мог заставить ее поесть. Чтобы лучше понять, что девушке нравится, он созванивался с врачами из Лондона, обсуждал диеты для беременных, просил саму Маринетт называть, какие продукты ей нравятся. Феликс схватывал на лету и передавал всю информацию повару Габриэля. Парень единственный мог наизусть рассказать все предпочтения Маринетт. Что ей нравится хрустящий черный хлеб, волокнистая моцарелла, мягкий мармелад, куриная грудка без шкурки, вишнёвый сок, пирожные с тертым шоколадом и мандарины. Феликс принуждал Маринетт к прогулкам. Раз в день она обязана была провести хотя бы сорок минут на свежем воздухе. Увидев старые фото Дюпен-Чен, Феликс заметил, что Адриан всегда покупал ей сладкие блинчики из кафе «la friand». Он нашел это заведение и договорился на месяц вперёд о доставке. Теперь в особняк Габриэля по выходным в полдень привозили ореховый латте и те самые блины с ягодами и сметаной. Первые пару прогулок Маринетт плакала, вспоминая, как Адриан в последний раз кормил ее сладостями на набережной. Но постепенно внимала словами Феликса о том, что жизнь продолжается, и нельзя связывать обычную еду, стены или деревья с дорогим человеком. Но они обсуждали Адриана, рассказывали смешные истории из прошлого, и Феликс ни в коем случае не давал девушке забыть о брате. Спустя две недели соблюдения режима у Маринетт появился здоровый румянец на щеках, и Алья, наблюдавшая со стороны за стараниями Феликса, в какой-то момент не выдержала. Натура дала о себе знать. Так, в начале ноября, когда врачи еще оставляли Маринетт дома и не спешили перевезти в больницу, в особняк доставили весь необходимый инвентарь для детских спален. Чтобы малыши не будили друг друга криком, Габриэль выделил им старую детскую Адриана и гостевую, из которой вынесли всю мебель. Кроватки, люльки, коляски, комоды и шкафы лежали завернутыми в коробках. Прошла информация, что среди рабочих могут быть очередные оборзевшие журналюги, и Феликс предложил Габриэлю отказаться от услуг мастеров и вместе с Нино принялся воздвигать детские хоромы. Лейф с молодой супругой часто наведывался к Агрестам. Габриэль и Феликс работали, а Амели и Маринетт нужно было кому-то развлекать помимо сериалов и книг. Сегодня был один из таких дней, когда вначале планировалось обустроить детские, а потом перейти к чаепитию. Пока Амели беседовала с поваром и помогала приготовить ужин, молодые люди находились в детской. Алья, наблюдавшая, как муж уже десять минут крутит-вертит схему сборки комода, перевела взгляд на Феликса, быстро и умело крепившего дно к кроватке. Удовольствие от этой картины сменилось любопытством. Потом перешло на сильную заинтересованность, и губы тронула опасная улыбка. Алья попыталась сделать голос как можно хладнокровнее, чтобы не обидеть подругу. — Кхм, Мари, — девушка легонько дотронулась до ладони Дюпен-Чен. Та листала модный журнал за прошлый год, где оставались их с Адрианом совместные фото. — А Феликс был женат? — Нет, — быстро ответила Маринетт, увлеченная чтением. — А девушка у него есть? — Нет, — Маринетт оторвалась от журнала и грустно поджала губу: — Тогда бы он не стал так трястись надо мной и поехал к ней. Алья вначале решила, что Маринетт считает, будто Феликс в нее влюблён. Но потом догадалась, что Дюпен-Чен считает себя обузой Фатома. Якорем, тянущим его на дно холостяцкой жизни с чужими детьми. Мадам Лейф неудовлетворённо скрестила руки на груди. Как бы она не рыдала в самолете, когда летела в Париж, в котором жил и теперь был похоронен Адриан Агрест и Кот Нуар, Алья думала о будущем своей девочки. Она красивая, умная, чувственная. У неё за спиной такая глыба, как месье Агрест, любящие родители и верные друзья. Неужели она не воспитает детей и не найдёт вторую половинку? Да, после Адриана ее взгляд искажен, встретить кого-то прекраснее невозможно, и Маринетт намеренно не замечает потенциальных партнёров. Это нормально. Сейчас только месяц прошел после потери. Но и всю жизнь быть одной у нее не выйдет. В прессе во всю обсуждали, какой лакомый кусочек эта вдова Агреста. Деньги из наследства на нее свалились и от Адриана, и от Габриэля. А впереди была карьера, двое чудесных детей, которые, никто не сомневался, пойдут по стопам красавчика отца. В высшем свете, от которого Маринетт старательно пряталась, никто не думал о ее терзаниях. Все знали, что у нее огромное состояние, влиятельный свекр и шикарное будущее светской вдовы. Или будущей мадам. — Фел, хочешь кофе сделаю? Ты, наверное, сильно устал, — Алья дружелюбно улыбнулась, вставая с кресла. Блондин с удовольствием согласился, оставляя вздыхающего Нино в компании отверток. Маринетт отказалась идти с ними, жалуясь на боли в ногах. Феликс сел за барную стойку, пока журналистка орудовала над кофемашиной. На большой кухне находились и мать с поваром, но не слышали их. Алья открыла пачку с зёрнами арабики, как бы между делом уточняя: — Вы с Маринетт просто друзья? Феликс, зная, что из себя представляет мадам Лейф и что такие вопросы она задаёт не от нечего делать, ответил: — Нет. Не просто, — он исподлобья взглянул на Алью. Сезер так обрадовалась этому ответу, что просыпала кофейные зерна себе под ноги. Аля горячо уточнила: — Тебе она нр… — Мы как родственные души, — перебил Феликс, обжигая взглядом и строго, почти ревностно отвечая: — Я не влюблен. Это было бы предательством Адриана. Кофе принесешь в комнату. Включив начальника и свою нагловатую сущность, Феликс спрыгнул со стула, уходя обратно к Маринетт. Сезер потухла, не с первого раза попав по кнопке. Она уже несколько недель наблюдала за их отношениями и слушала из уст Амели, как Феликс заботится о девушке. Он был идеальным кандидатом на роль парня, мужа и близкого друга для Маринетт. И вообще Аля считала, что появление Феликса в жизни Маринетт очень символично. Не могла она открыться чужому человеку, сообщить о миссии Леди баг и остаться с ним на том же уровне симпатии. Алья считала, что Маринетт, которую воскрешали всеми возможными способами, не могла полноценно вдохнуть, потому что ее никто теперь не любил так, как любил Адриан. И она сама не могла никого полюбить. И от этого главное страдание.

***

Уже сидя в седьмом часу вечера у камина и мешая остывший горький кофе, который Алья, со всем уважением к ней, готовила отвратно, Феликс косо подглядывал на Маринетт. Сезер запустила поганую цепь событий, которая не давала ему покоя. Он никогда не видел в Маринетт девушку или жену. Это было чем-то не просто непозволительным, а в принципе невозможным. Когда она стала возлюбленной Адриана, в голове сам по себе сформировался барьер. Они друзья, он для нее брат, они родственные души, близкие люди, которым хорошо вдвоем и которых объединяет общая потеря. Маринетт хрупкая, нежная, женственная, такая ранимая и одновременно сильная. Восхищение и уважение к ней возросло, когда она раскрылась. Но ни о какой любви и речи не могло идти. Он продолжал бесстыдно ее рассматривать, пока она водила ладонью по животу и сонно смотрела телевизор. Амели уже заснула, Алья, прижавшись к Нино, о чем-то шушукалась. В какой-то момент Сезер громко хихикнула, пряча нос на шее Нино. Маринетт вздрогнула, переводя треснувший взгляд на пару, и прижала пальцы к ключицам. Это было ее самое слабое место, когда Адриан дотрагивался до него горячими губами. Маринетт зажмурилась, сжимаясь от накатывающих ощущений. Хотелось попасть в его крепкие и сильные объятия, зарыдать в плечо, крикнуть что есть мочи, что она не может одна. Услышать его глупые и прекрасные комплименты. Маринетт казалось, что, не обними ее сейчас кто-то, она упадет в обморок от ощущения одиночества. — Мари, — шёпот Феликса прозвучал очень громко. Он нашёл ее ладонь, переплетая со своим пальцами. — Тебя отвести наверх? Девушка с мутью в глазах сфокусировала на нем взгляд. Уверенный, надёжный, готовый защитить ее от себя самой. Алья, совсем не обращающая на подругу внимания, добивала, а не спасала. — Да. Уведи меня. Пожалуйста, — Маринетт вцепилась в руку парня.

***

Феликс считал, что Маринетт так медленно и слабо идет по лестнице, потому что устала от четы Лейфов. Они зачастили к ним, и эмоционально выводили девушку из себя: рассказами, прогулками и больше всего — отношениями. Счастливыми, семейными, недоступными для Маринетт. — Я дальше сама… — она рвано вырвала руку из хватки Феликса, потом пошатнулась и бросилась с прохода сразу в уборную. Феликс реагировал как в замедленной съемке, не осознавая, что происходит. Когда до него донесся звук рвоты, он тряхнул головой, подбегая к девушке. Она сидела над унитазом, держа волосы над головой, кашляла и жалко плакала, трясясь от накатывающей тошноты. — Чи-чи, — тут же поспешил успокоить Феликс, не впадая в панику и срывая кусочек бумаги. Он перехватил локоны девушки, позволив ей одной рукой держать живот, а другой опираться на унитаз. — Ничего страшного. Держи салфетку… да, вот так. Такое уже было? — Н-нет, — трясясь от рвотных позывов, прохрипела Маринетт и оторвалась от белого друга. — Господи, как же мне плохо… Она прижала ладони к лицу, беззвучно плача. Слабость накатывала, в горле стоял тошнотворный комок, ненависть к самой себе душила. Маринетт боялась взглянуть на Феликса и в отражении его глаз увидеть свою падшую копию. Беременность и смерть Адриана делали из нее тупую истеричку, которая нихрена не хотела менять, обливалась слезами, жаждала любви, которой ей не светило, и теперь так позорилась. — Ты не должен этого видеть… — она закрыла рот салфеткой, громко вдыхая и выдыхая. — Видеть что? — Феликс отреагировал грубовато, нажимая на смыв и садясь рядом на тёплый кафель. Маринетт промолчала, упрямо отворачиваясь. — Когда ты поедешь обратно в Лондон? — Понятно, — шумно выдохнул Фел, ударяясь макушкой о стену и хрустя кулаками. — Я обуза для тебя… зачем тебе это всё? — сквозь рыдания прохрипела Маринетт. — Видеть мою блевоту, таскаться со мной по мертвому парку, заниматься готовкой, собирать кроватки… я же жалкая, Фел. Я слабая и громоздкая, я никак нормально не отвечаю на вашу заботу обо мне… Феликс терпеливо слушал ее стенания с натянутой шеей. Психолог и врачи предупреждали его, что она будет такой. Что через это проходят многие женщины, и Маринетт подвергнется срывам, потому что на нее свалилось ещё больше бед, чем на других. — А если я уеду, тебе станет легче? — он повернул голову к красной и мокрой девушке. Его голос звучал с раздражённой хрипотцой. — Ты думаешь, Аля достанет тебя из этой пучины? Не спорю, она близкая подруга, но у нее есть муж, которому она тоже дарит любовь и внимание. И Нино в выигрыше. Или моя мама, которая сама с психологом созванивается и таблетки глушит перед сном? Габриэль? Он бухает по воскресеньям, а в будни работает, как проклятый. Квами? От одного Плагга воняет так, что я себя чувствую беременным. — Я всё слышу! — чёрный квами вылез из-под кровати, фыркая и не получая никакого ответа. Повисла больная от напряжения пауза. Феликс встал с пола, включил кран и умылся ледяной водой. Снова сел, но уже напротив сжавшейся в комочек девушки. — Будь слабой, Маринетт, — он провёл напряжёнными пальцами по костяшкам на ее руке. С незакрытого до конца крана падали капли.— Если тебе хочется плакать — делай это. Кричи. Давай волю эмоциям. Но не смей меня прогонять. Я не уйду, даже если ты своим йо-йо снова свяжешь меня и попробуешь скинуть с крыши. Феликс поднялся с колен, закрутил кран и протянул руку икающей от слез Маринетт. Она с опущенной головой нащупала его руку, долго поднимаясь из-за того, как сильно оттягивал живот. Девушка стала слишком близко к нему, специально сжимая пальцами ладонь. — Адриан бы мне не простил, если бы я сбежал, — шепотом добавил Феликс, ласково перебирая пальчики девушки. Феликс помнил из разговоров с психологом — самая сильная эмоция длится максимум тридцать минут. И у Маринетт ее гнев вперемешку с расстройством сходили в минус, она дышала ровнее, но стеснялась себя временем ранее. — Извини меня, — она промямлила. Силы начинали возвращаться, стыд давил в голову, Маринетт больше не хотела плакать, но ощущала себя подавленной и одновременно очень живой. Левая рука дрожала, на лбу выступали бисеринки пота. — Надо выпить крепкий чай и таблетки. Наверняка рвала из-за кофе, который Сезер сделала… — Феликс фыркнул, снова отвесив шутку. Маринетт неспеша протянула ладонь к его шее, обнимая за макушку и поднимаясь на цыпочки. Феликс внимательно следил за ее движениями, как зачарованный. Сердце, кажется, замерло. — Спасибо, — Маринетт уткнулась ему в ключицу, становясь так, чтобы живот не упирался в Феликса. Было сильно неудобно, но зато получалось прижаться к нему лицом. — Спасибо, что ты есть. И что даешь быть слабой. Фатом промолчал, как дурак улыбаясь в стену и заботливо проводя большой ладонью по растерпанной макушке. Никогда еще он не испытывал столько трепета и удовольствия во время объятий. — Завтра какие планы? — Феликс задал вопрос, продолжая сжимать всё равно маленькую на его фоне девушку. Маринетт согревало его спокойствие, приятный парфюм с нотками перца и родной запах, как у папы и Адриана. Она задрала нос, кладя подбородок на его крепкое плечо: — Ты сможешь отвезти меня на маникюр? Феликс даже вздрогнул от такой просьбы, отстраняясь первым, чтобы удивленно посмотреть на девушку. Маринетт потупила взгляд: — Ты просто мои пальцы рассматривал. А я ногти так давно не делала. Как с такими в роддом ехать? — она слабо подняла уголок губ, демонстрируя тыльную сторону ладони. Феликс прикрыл глаза, давясь тихим смехом и пытаясь не плакать. В этой чисто женской просьбе, такой наивной и кроткой, был первый шаг к спасению. Маринетт попросила ехать не на кладбище, не в дом, где остались вещи Адриана, и не приказала проводить ее в парк, чтобы снова плакать у фонтана. Она, черт возьми, решила сменить маникюр. Это была маленькая победа.