Там нет меня

— Готова хвастаться? — Феликс двинулся навстречу Маринетт, вышедшей из маникюрного салона. — Кстати, ты быстро. — Я ничего не делала. Девушка поправила сумочку на плече, мимолётно демонстрируя руку без гель-лака. Феликс изменился в лице, натянуто узнавая: — У тебя что-то спрашивали эти курицы? — Не будь так груб, — девушка фальшиво улыбнулась, поворачивая в сторону городского парка. — Мастер начала вспоминать Адриана. Я не выдержала. Заплатила как за полную работу и ушла. Феликс насупился, громко шагая к воротам парка и проклиная всех болтливых и бестактных дамочек. Маринетт, на удивление, выглядела не истеричной и заплаканной, а подозрительно милой и спокойной. Феликс искренне надеялся, что она за полчаса, пока его не было рядом, не сошла с ума. — Только не долго гуляем. Скоро начнут люди выходить на прогулку, — Феликс сверился с часами: девять утра. — Знаешь, так необычно слышать, что они говорят о нём в прошедшем времени, — Маринетт без остановки улыбалась. — Билборды с ним были прекрасны, он сам был воплощением красоты, вы, мадам Агрест, с месье Агрестом остались в нашей памяти лучшей парой светского общества. Маринетт топала невысокими каблуками и как змея шипела на каждом слове, упомянутом в прошедшем времени. Феликс скрипел кулаками в карманах, поеживаясь от промозглого ветра, и с гневом слушал девушку. — Вот поэтому лучше прятаться от людей, когда случается потеря. Никогда не понимал, почему все стремятся встретить как больше народу, чтобы услышать фальшивые слова соболезнования и скорби. Маринетт вздрогнула, оборачиваясь на страшно недовольного Феликса. — Это ты такой, — она ревниво положила руки на живот. — Я не могу без поддержки людей. Даже когда их слова бессердечные. Когда я говорила про "были", я имела в виду другое. Мастер по маникюру не довела меня до слез. Поддержала, как удалось... Но она напомнила, что Адриана нет, понимаешь? А я не смогла ей поверить, — Маринетт остановилась посреди голого и сырого парка, заглядывая в глубокие холодные глаза Феликса. — Я всё еще не способна свыкнуться с этой мыслью. Мне кажется, что он просто уехал. Что работает без выходных... Феликс неодобрительно кивнул, видя в девушке очередной намек на болезненную грань между землей и небом. Он, уже пережив две смерти, воспринимал кончину брата с твердой мыслью, что его больше нет. Нет! Он ушел! Навсегда. Но сказать один раз громко и грубо эту фразу у Феликса не хватало смелости. Хотя это бы перечеркнуло ее глупые наивные улыбочки и состояние парящей в облаках вдовы. Она не верила, каталась на эмоциональных качелях и продолжала балансировать на ступеньке сумасшествия. Ее частые встречи с психологом не помогали. И Феликса это угнетало больше всего на свете. Он вскинул голову, смотря на застывшую в скрюченной позе Маринетт. Ветер издевался над ее волосами и морозил нежную кожу, трескающуюся от холода. Фатом сгорбился, чтобы достать до ладони Маринетт, и поднял ее руку вверх. Он поймал девичий вопросительный взгляд, дожидаясь, когда она перестанет слышать шум леса, скрип старого дуба и вскрики редких птиц. У девушки были красные от ветра щеки, розовый нос и впалые глаза, постаревшие на двадцать лет. Феликс болезненно скривился от старческих глаз красивой и молодой девушки. Он бы отдал свои несколько лет жизни в плату за блеск в ее взгляде. Он нежно прошептал: — Там нет меня. Где на песке не пролегли твои следы, — Феликс растягивал слова, медленно прикрывая глаза, трепетно выдыхая и как в финальной сцене трагедии держа руку героини: как самое дорогое, что у него было в жизни. И как единственное, что делало его сильным и не давало сгореть. Маринетт приоткрыла обсохшие губы, подпевая с комом в горле тонким непоставленным голосом: — Где птица белая в тоске, Где птица белая в тоске кружит у пенистой воды. Феликс взял другие ноты, оттачивая каждое слово, произнося с надрывом, щемящей болью и въевшейся в горло тоской: — Я только там. Где звук дрожит у губ желанной пристани. И где глаза твои — стрижи, И где глаза твои - стрижи, скользят по небу пристально. Маринетт переплела их пальцы, сжимая до покраснения. Она помнила мелодию, всеми фибрами тела ощущала нарастание и возвышение, хотя вместо музыки у них был злой парижский ветер. — Там нет меня, Где дым волос не затуманит белый день, Где сосны от янтарных слез, Где сосны от янтарных слез утрет заботливый олень. Девушка стиснула ладонь Феликса, стараясь не смотреть на него. У парня выступали слезы, он тоже старел под эту песню, которую люди начинали слушать и понимать, когда теряли близких: — Я только там, Где ты порой на дверь глядишь с надеждою, И как ребенок с детворой, И как ребенок с детворой ты лепишь бабу снежную. Маринетт всхлипнула, из глаз брызнули горячие и колючие капельки. Соленая вода потекла по щекам в нос и рот. Вспомнился последний слепленный снеговик, в нос которому Адриан вставил единственную морковку, которую Маринетт хотела пустить на украшение салата. Феликс притянул девушку к себе, положив ее макушку на свою крепкую грудь. Маринетт вжалась в него мокрым лицом, жадно вдыхая аромат древесного дерева и перца. Фатом продолжал: — Там нет меня, Где пароход в ночи надрывно прогудел, Где понимает небосвод, Где понимает небосвод, что без тебя осиротел. — А-ах-х, — Маринетт гортанно всхлипнула и затряслась, с небывалой силой хватая Феликса за спину. — Хватит... — Я только там, Где нет меня – вокруг тебя невидимый. Маринетт зажмурилась, поворачивая голову и в щелку объятий видя стоявшего рядом с ними Адриана. Всё тело пронзило жаром и стало знобить. Адриан по-живому улыбается, спокойно протягивает руку, и на ней появляется тарелка. Он просит шарлотку. Ту самую, которую Маринетт испекла в день его смерти. Девушка зажмурилась от ужаса. И уже в следующую секунду вместо Агреста появилось засохшее осеннее дерево. — Хватит. Маринетт ущипнула Феликса за спину, прорычав его имя. Он продолжал, слыша только шепот отца, зовущего маленького сына кататься за рулём машины. Фатом старший сидел на месте водителя, Феликс — у него на коленях. Папа часто называл его "Феля", что раздражало мальчика до истерики. Сейчас услышать "Феля" значило возродиться. И как же прожигало от воспоминаний часто пренебрежительного отношения к отцу. — Ты знаешь, без тебя и дня, — Феликс добивал. — Ты знаешь, без тебя и дня прожить нельзя мне видимо... — Хватит! Хватит! Замолчи! — Маринетт закричала, отталкивая парня. Он смиренно и одновременно дико смотрел на нее со стекающей по скуле слезой. Они стояли напротив друг друга красными, в неконтролируемом эмоциональном вакууме, с душой, разорвавшейся в клочья. — Говорят, эту песню слушает только тот, кто потерял, — Феликс шмыгнул носом, вытирая подбородок с мелкой щетиной. Он горько хмыкнул: — Представляешь, сколько бы просмотров она набрала, если бы приходили родственники погибших или умерших? Маринетт заскулила, дотрагиваясь руками до лица. Безумно. Это невыносимо слышать. — Господи... Фел, какие же страшные вещи ты говоришь. Парень закусил губу, не приходя в себя. Всё тело жгло и пронзало от испытанного. — Я уже поняла, что его нет... — Маринетт запахнула плащ, побежав в сторону парковки. Адриана здесь больше не было.

***

Спустя 2 с половиной недели: — Мам, это нормально? Мам? — Феликс, как маленький ребенок, теребил руку Амели. Женщине уже несколько раз показалось, что у сына на голове шевелятся волосы. — Фелюш, ну успокойся, — Амели, накатив кофе с коньяком, была спокойна, как танк, и растягивала слова: — Все так на свет появляются. Ты вообще меня порвал, когда... — Так, всё! — Феликс подорвался с кушетки, отказываясь слушать подробности своего появления на свет. Вопли, крики и всхлипы Маринетт стучал у него в ушах, доводя до помутнения. Они с матерью и бледным и молчаливым Габриэлем сидели в коридоре роддома. Час назад у Маринетт отошли воды, и скорая забрала ее, сразу доставив в родильный зал. И как бы ее не просили дышать, чтобы помочь детям, девушка орала и плакала. — Дышите! Вдох и выдох, мадам Агрест! Тужьтесь! — доносилось из операционной. Феликс начал дышать за Маринетт, ерзая на стуле так, словно собирался рожать. — Надо радоваться, что она сама старается, и не делают кесарево, — мадам потянулась к ладони сына, приглашая сесть рядом. — Сюда уже едут Алья и Сабин с Томом. Настройся на встречу с ними. Очередной вскрик Маринетт выбил из легких Феликса воздух, он затрясся, так и не сев на лавку. Сколько готовился, слушал психологов и врачей, а на реальных родах потерял самоконтроль! Амели изменилась в лице, с открытым ртом оборачиваясь к встрепенувшемуся Габриэлю. — Фел! — она засмеялась, подрываясь с места. Свет пронзил ее лицо. — Слышишь? Не она кричит! Парень замер, вопросительно-испуганно глядя на мать. Скулеж Маринетт смешался с детским плачем. — Всё, садись, — Амели заплакала, стиснув шею сына и толкнув податливое тело на стул. Феликс скатился по холодной стене, не веря в услышанное. — Ну всё. Там теперь шире, — Амели дурно улыбнулась, потянувшись за платком. Она вся вспотела. Фелткс тряхнул головой, поражаясь тому, как матери удавалось так спокойно говорить подобные интимные вещи. Он сидел в прострации, не до конца воспринимая, что первая пытка завершена. Что они все дожили до этого торжественного момента. — Кто же первый? — Амели обменялась горячими взглядами с растерянным Габриэлем, похожим на младенца. — Девочка или мальчик? — Сейчас скажут, — Габриэль снял с себя галстук и запрокинул голову, отпив из бутылки половину воды. Дверь операционной открылась, появилась медсестра, которая должна была доложить лично Габриэлю Агресту первую радостную весть. — Месье, вы уже дедушка! — женщина гордо улыбнулась. — Мальчик. Два с половиной килограмма и сорок три сантиметра. Мы, конечно, думали, что он пропустит даму вперед, — она мило пошутила, возвращаясь в помещение. Амели захлопала в ладони, набрасываясь на шею Габриэля, у которого с лица спала маска напряжения, и он стал таким ранимым, нежным и живым, что уткнулся в плечо мадам, пряча слезы. Феликс закрыл лицо руками, потом зарылся пальцами в волосах и вспотел так, что рубашка прилипла к спине. — Ты стал папой, брат, — Фатом прохрипел, глядя на фото Адриана, которое носил в бумажнике. Слабые крики продолжились, и если Маринетт только скулила, то ее мальчик плакал за двоих. Теперь Феликс мог понять в полной мере и во всех красках, почему Маринетт так орёт. Из нее вылезло два с половиной киллограмма и сорок три сантиметра живого существа! Через полчаса объявили, что появилась девочка — Эмма Агрест, обогнавшая брата на двадцать граммов и один сантиметр. Отомстила, что не пропустил первой.

***

— Привет, мать. Феликс расплылся в дурной улыбке, заглядывая в палату Маринетт Агрест. Радость, слезы и эйфория вытягивали из него всякие глупости. Девушка повернулась к нему, обессиленно поднимая уголки губ и приподнимая голову на подушке. — Не-не, ляг обратно, я сам к тебе подойду! — Феликс поругался и зацепил пальцами стул, потащив его к кровати девушки. Малышей двадцать минут назад забрали на процедуры, и молодая мамочка осталась в тишине. Феликсу удалось попасть к Маринетт последним: ее уже навестили родители, Габриэль, Амели и даже Аля с шариками, тортом и камерой. Если бы Маринетт не остановила её несколько дней назад, мадам Лейф ворвалась бы и в операционную записывать видео со схватками! Феликса приглашали зайти со всеми вместе, но он сразу для себя решил, что будет видеть Маринетт тет-а-тет. Слишком много личного между ними было, чтобы после рождения детей общаться в толпе родственников. — Знаешь, говорят, что с рождением детей появляются первые седые волосы... — Маринетт говорила тягуче, с усталыми и очень счастливыми глазами. — Я тоже, когда слушал тебя, чуть не поседел, — Феликс честно признался, что даже взрослые мужчины боятся родов. Или криков, которые в них издает женщина. В такие моменты хочется ее спасти, хотя известно, что пути назад нет. — Но ты молодец. Боец. Сильнее меня, я бы не выдержал рожать. Девушка тихонько засмеялась, замирая при спазме на выдохе. — Я, наверное, плохо выгляжу сейчас? — на смущение у Маринетт не осталась сил, но она отдавала себе отчет в том, что после родов выглядит мятой, потной и красной. — Не говори глупостей, — Феликс словно обиделся, накрывая руку Маринетт. Девушка среагировала не сразу, медленно вкладывая пальчики в его крепкую ладонь, которая так нужна была ей во время родов. — Ты прекрасна. Всегда. Маринетт сглотнула, мечтая обрести силы, чтобы всем телом толкнуться вперед и крепко обнять Феликса. Если бы не он, его поддержка, душевные песни, долгие разговоры вечерами и прогулки по саду, его забота и терпение всех ее выходок, Маринетт никогда бы не справилась. Не выжила сама и не дала детям, которых уже безумно любила, радость попасть в этот мир. Повисла приятная тишина, не доставляющая дискомфорта. Маринетт дышала неровно, счастье и неверие держали душу в напряжении, и улыбка выходила слабой и дрожащей. Феликс смотрел на нее так трогательно, что оба не могли вымолвить и слова. Он крепко сжимал женскую ладонь, которая была частью того большого, таинственного и страшно-прекрасного, что он увидел и услышал. — Наклонись. Мне… ко мне… — она сглотнула, показывая, что тяжело говорить громче, но ей важно, чтобы до него дошла каждая фраза. Феликс тут же повиновался, сгорбившись над кроватью. У Маринетт блеснули слёзы при виде его чистых и красивых светло-голубых глаз. Она приоткрыла губы, как бы подбирая слова, и потянулась к его уху. Феликс ощутил, как вместе с мурашками встал каждый волосок на теле. Маринетт была слишком близко. Непозволительно. Неправильно. Сбивчивое и горячее дыхание обожгло его, он замер, рассматривая бисеринки пота на ее лбу и сухую корочку на открытых губах. Маринетт дышала ему в лицо. И вместо того, чтобы произнести благодарность, крепко прижалась губами к тёплой щеке Феликса и прикрыла глаза. Он на рефлексе дернулся, испугавшись. — Стой, — она схватила его за плечо, обдавая кожу рваным выдохом и задевая влажными губами скулу. — Спасибо тебе. За то, что ты со мной. Феликс провел пальцами по пояснице девушки выше к шее, задевая косточки и растрепавшиеся волосы. Что-то щемило в груди, сердце болело от объятий, и каждый миг, в которых он ощущал себя рядом с Маринетт, опьянял. Феликс рвано выдохнул, с ужасом осознавая, что та благая цель, ради которой он все это время был рядом с Маринетт, превратилась в опасное чувство.

***

Спустя 7 дней после рождения Эммы и Хьюго, особняк Габриэля Агреста: Маринетт легла на спину, отключила ночник и уставилась в серо-фиолетовое облачко, которое не прикрывала шторка. — Привет. Девушка сложила ладони на животе, дрожа от собственного шепота. — Сегодня неделя нашим малышам. Они растут не так, как мы представляли. На руках их ношу я, а не ты. Конечно, Феликс помогает. И Амели. Но ты не целуешь свою маленькую принцессу в розовый носик. И ты так и не поменял памперс сыну, хотя почему-то мечтал это сделать. И еще ты говорил, что у меня грудь увеличится после родов. Да, твёрдая троечка. Заметно? — Мари прижала пальцы к мокрым глазам, которые были на грани лопнуть от слёз. Веселые и теплые фразы звучали трагично. — Ты смотришь на нас всех, Кот? Черный голубь проскользнул у окна, огибая его и заслоняя облачко, где жил Адриан Агрест. Маринетт закусила кулак и продолжила: — Я восстанавливаюсь. Кушаю по расписанию. У меня есть молоко. Эмма и Хьюго такие разные, представляешь? — пухлые губы дрогнули в материнской улыбке. — Хьюго вначале высыпается, а потом много кушает. А Эмма любит есть, а только потом засыпать. Когда мы меняли из подгузники, они тянулись друг к другу. Хотели обняться, но по итогу поцарапали друг друга… — девушка облизала губы, задыхаясь от слез. — Мне тебя не хватает, Адриан. Поговорить с тобой на кухне, разрезая шарлотку и разливая чай. Твой любимый. С имбирём. Маринетт перевернулась на бок, утыкаясь лбом в одеяло. — Я бы многое отдала, чтобы услышать твой ответ. Твой голос… — мадам Агрест погладила небольшой животик, поджимая от непонятного холода пальцы на ногах. Туманный взгляд замер на черной ручке комода. — Эмма любит купаться. Даже старается улыбнуться, когда мы с Феликсом поливаем ее водичкой с ромашкой. А Хьюго так орет… думаю, ты там слышал, как он кричал. Не любит твой сын мыться! — милый упрек. Маринетт сглотнула, вспоминая всё, что копила в себе. — Мы устроим фотосессию для малышей. Помнишь, мы хотели, чтобы они лежали в костюмчиках котиков? Так и будет. Я тебе потом обязательно принесу снимки. На кладбище. Маринетт затряслась, пустила гортанный стон и несколько раз в истерике ударила по кровати, дрожа всем телом, извиваясь, катаясь на постели, вздрагивая от душащих слез и спазмов в животе. От любви болел желудок. — Зачем?! Ну зачем ты ушёл? — Маринетт скатилась с кровати на пол, впиваясь ногтями в волосы и рыдая так, что собственное тело покрывалось мурашками. Кричало животное, а не женщина. — Я тебе ещё немного вру, — Маринетт свалилась на ковер, с хрипом водя пальцем по ворсу. — Мне казалось, что я никогда не полюблю никого после тебя. Так оно и есть. Ты навсегда забрал мое сердце, но есть вопрос… или чувство? Есть то, что мучает меня. И я хочу слышать твой совет, — Дюпен-Чен сбивчиво задышала. — Пробую тебе кое-что сказать, а голос такой, словно ты стоишь напротив, улыбаешься и нам снова по шестнадцать. И я боюсь твоей реакции и изумрудных глаз. Раньше не ценила время, когда заикалась и шарахалась тебя. А теперь понимаю, что это лучший период. Ты жил тогда. Маринетт посмотрела на облачко, как брошенный в яму котенок и тихо, плохо слыша собственный голос, прошептала: — Мне кажется, что я влюбилась в твоего брата. Что мне делать?