Фиалки плокстерского леса

Перед опьянёнными глазами Изабелл мелькали проносившиеся сапфировые мантии. Ричард с Артуром, на пару дурачась, словно летучие мыши, развевали полами своих новеньких драповых плащей, по-детски перебирали пальцами канаты серебристых аксельбантов, зализывали друг другу волосы гелем и натягивали береты, пряча под тугой каймой головного убора чуть оттопыренные уши. На лицах обоих читалось отчётливое желание поскорее уехать, поскорее пройти месячное обучение, вступить в бой, разбить проклятых гансов и вернуться домой героями. Лучи, пробивавшиеся через мутное стекло входной двери, подсвечивали их юные лица, что на краткий миг почудилось, будто бы их кожа была из тонкого перламутра, настолько всё было нереальным и ужасающе красивым. Крепкие, словно в тумане, объятия брата, пожатие мозолистой руки друга и взлетевшая ввысь пыль от аппарации. В доме стало пусто и невыносимо тихо. Дыхание спокойное и ритмичное, но всё же даётся с каждым вдохом всё труднее и труднее. Казалось, что она героиня какого-то девичьего романа. Только в этом не было ничего романтичного. Нет романтики в том, что она стояла одна на пороге старого опустевшего дома. За спиной скрипели ставни, с заднего двора доносились хлопки сушившегося белья, а вдали, на пшеничном поле, пение цикад. Конец августа 1914 года, отсчёт пошёл. Стрелки карманных часов сдвинулись с места и застучали невыносимым маршем в висках.

****

Она не смогла, просто физически не была способна. Поезд Ричарда и Артура отправлялся в полдень. Но девушка, не сомкнувшая глаз целых две ночи подряд, так и не смогла заставить себя думать о том, что ещё хоть раз ступит на перрон Уэймутской железнодорожной станции. Она просто не сможет смотреть на слёзы матери, на борющегося с комом в горле отца и на задорные лица Ричарда с Артуром, которые думают, что едут на какой-то пикник играть в солдатиков. Ей казалось, что все жизненные силы она оставила там, вместе с удаляющимся чёрным, как воронье крыло, локомотивом. Изабелл порой не могла даже вызвать самое простенькое заклинание, палочка просто не слушалась её. Из рук валилось всё: ложки, вилки, за прошедшие две недели она перебила половину маминой фарфоровой коллекции. Девушка даже писать больше была не способна. Несколько раз она пыталась взяться за перо, но пальцы будто коченели, не хотели поддаваться. Из под пера не выходило ни единой строчки, хотя ранее волшебница могла исписать порядка пятидесяти страниц тренировочными эссе, и это не говоря уже о стихотворениях. В её сердце поселилась густая и вязкая, словно патока, пустота. Иногда Изабелл казалось, что оно вскоре вот-вот и остановится, не способное больше переносить тоску. На столе уже который день валялось раскрытое письмо. Когда Иззи его получила, она подумала, что это новое долгожданное послание от Марка, и, даже не посмотрев на герб, с надеждой развернула его. Каково же было её разочарование, когда это оказалось всего лишь письмом из Оксфорда. Того Оксфорда, который когда-то был её мечтой и смыслом жизни. А сейчас эта гербовая бумага с водяными знаками небрежно лежала среди других, таких же ненужных и бессмысленных пергаментов. Девушка кинула взгляд на часы­ – двенадцать. Сползла медленно по стене и устремила взгляд в пустоту. В голове эхом разносился родной убаюкивающий шёпот, однако должного успокоения он, к сожалению, не приносил. «Милая Изабелл, Вот выдалась минутка, чтоб черкнуть Вам пару строк. Пишу на коленях, простите за скачущие строчки, однако другого места и времени не нашёл – очень много дел навалилось перед готовящейся атакой. Вы, наверно, сейчас забеспокоитесь и начнёте волновать себя вопросами: Почему так всё быстро? А я скажу, что всё так, как и должно быть. Все мои сослуживцы, впрочем, как и я, готовы безропотно пожертвовать всем ради тех, кого любят, ради мира и счастья на этой планете. Вы, главное, не переживайте, со мной всё будет в порядке, я уверен в этом. Ведь я серьёзно настроен оставить после себя значимый след в истории. Я вернусь, обещаю. Жду писем от Ричарда с Артуром, передавайте моим младшим сослуживцам пламенный привет. Было бы здорово, если бы их определили в мой полк.

С любовью, Марк.

Р.S. Я получил Ваши стихи, однако времени их прочитать и оценить по достоинству не было. Но, уверяю Вас, я сделаю это в ближайшие дни, не сомневайтесь и ждите». Письмо уже давно въелось в сетчатку глаза, девушка зачитала его до дыр. Послания от Марка приходили крайне редко, а если быть точнее, то всего два коротких письма за две недели. И это неимоверно мало, когда в мире и душе происходил полнейший хаос. Именно поэтому всё своё негодование и раздражение Изабелл сбрасывала на совиную почту, которая работала из ряда вон плохо. Птицы просто не справлялись с внезапно нахлынувшей на них работой. Несчастные обеспокоенные женщины ежедневно слали тысячи писем, ожидая на них ответ. Из-за такого немыслимого потока «макулатуры» всю ранее выстроенную веками инфраструктуру пришлось в срочном порядке пересматривать, переделывать. И это сильно тормозило и задерживало послания, которые прибывали в ожидающие их дома с недельной задержкой. Только печатные издания являлись постоянным источником информации, только они с дотошной регулярностью и точностью описывали все происходящее военные события. Девушка с истеричным постоянством разворачивала «Пророк» и, листая шершавые страницы, останавливалась на самом последнем развороте. «Пали в бою», – пульсировала жирная надпись. Изабелл знала, что не найдёт здесь нужного имени, она знала это наверняка, однако ни один день за прошедшие недели не обходился без этого ужасающего своей одержимостью ритуала. «Пемарк, Пемарт, Пемарс, Пембор, – вдох через нос, – Пембурк, – облегчённый выдох. – Его нет, сегодня его нет!» – воспалённый бессонными ночами мозг в такие моменты ликовал. Ветер, треплющий занавески, подул сильнее, и на пол слетели ежедневные газеты. Переведя бесцельно гуляющий взгляд на колдографии, девушка сразу увидела Третий магический полк – молодые ребята в слишком ярких для проведения боевых действий синих мантиях по команде взбирались вверх из окопов, еле уклоняясь от проносившихся мимо заклятий. Изабелл невольно передёрнуло, когда она представила на месте этих юнцов брата, Марка или Артура. «Как такое вообще можно было размещать на первых полосах». В сознание сразу же прорвались ужасающие статичные картинки маггловских газет, на которых были изображены первые жертвы войны: люди без рук и ног, с перевязанными бинтами глазами и обезображенными лицами. Прошёл месяц войны, а мир уже с головой погрузился в сумасшедшую пучину мракобесия, жестокости и насилия. Магглы воевали за жалкие, по сравнению с человеческими жизнями, клочки земли, маги, особенно магглорождённые и полукровки, не могли стоять в стороне и принимались защищать не только свои земли, но и территории своих немагических соседей. Все силы и ресурсы были брошены на поле битвы, никто не поддерживал порядок в городах. Девушка не знала, что творилось в маггловской части мира, но магическую Англию, особенно Лондон, постоянно терроризировали мародёры. Никто не понимал, чего добивалась эта кучка никому не известных волшебников, мир и без них сотрясался конвульсивной дрожью, но практически каждый день под новостными военными сводками, будто в дополнение к и так неисчислимым жертвам, пестрил заголовок о новом ограблении или, того хуже, массовом убийстве магглорождённых. Оттолкнув ногой газеты, девушка заставила себя подняться. Во дворе послышался хлопок аппарации, а затем глухие всхлипывания. Изабелл тут же спустилась вниз и, перекинувшись обеспокоенным взглядом с отцом, поддерживая мать за локоть, довела её до комнаты. Усадив миссис Уорик в кресло, девушка призвала палочкой аптечку и начала рыскать в поисках Умиротворяющего бальзама. Отыскав стеклянный флакон с тёмной фиолетовой жидкостью, волшебница поднесла его матери. – Мама, прошу тебя, выпей, – женщина, всхлипывая, отняла платок от носа и сделала несколько глотков. Через пару минут Иззи, помогая матери подняться, подвела её к кровати, уложила и, накрыв одеялом, скрылась за дверью.

****

«Марк, Это так странно, что я здесь, в Оксфорде, без Вас, в далёкий путь меня не провожали Ричард с Артуром, а в душе совершенно нет радостного волнения, которое хотелось бы испытывать. Оксфорд в учебную пору именно такой, каким мы себе его и представляли, куча чёрных мантий, снующих в разных направлениях, и чопорные профессора, глядящие свысока на непутёвых студентов. Как же всё-таки жаль, что Вас нет со мною рядом. Я бы хотела просить Вас уйти из армии, но я не могу и не стану. Так как понимаю, насколько это важно для вас. Ричарда и Артура взяли в 3 Экспедиционный полк. У меня так щемило сердце, когда я с ними прощалась. Мой младший братец уже стал таким взрослым, от этого становится немного не по себе. Меня утешает лишь одно: пока он в тренировочном лагере, он в безопасности на родной земле. До сих пор не могу смириться с тем, что нас с Вами разделяет Английский канал, однако тешу себя надеждами, что Вы всё ещё за линией фронта и, как выпускник военной академии, удостоились права работать в Штабе, подальше от разгорающихся боев. Жду с нетерпением ваших писем, надеюсь, что скоро почтовое сообщение войдёт в привычное русло и мы сможем чаще списываться.

С любовью,

навеки Ваша Изабелл».

Еще раз пробежавшись глазами по тексту, девушка запечатала письмо и опустила конверт в специализированный фронтовой бокс. Поправив съехавшую лямку кожаной сумочки на плече и немного нервно оглядываясь по сторонам, волшебница перебежала брусчатую мостовую и, пройдя под тёмной аркой университета, пошла вдоль вечнозелёного корта, на сочной траве которого расположились многочисленные студенты. Изабелл лишь на краткий миг задержалась взглядом на захиревшем гранатовом дереве и с лёгкостью, которая пока ещё теплилась внутри, проскользнула в общежития. Казалось, что всё идёт своим чередом, ничто не поменяло свой ежедневный ритм, однако Изабелл всё больше начинало казаться, что она медленно сходит с ума. Волшебница уже не могла нормально воспринимать ход времени. Иногда дни, сливаясь один в другой, представляли из себя бесконечно тянущуюся субстанцию из ожидания, недомолвок, вопросов и переживаний. А на другое утро девушка, не успев насладиться хорошими вестями, принесёнными совиной почтой, уже видела серебристую луну в небе. Постоянные удручающие мысли роем вились у неё в голове и просто-напросто отвлекали от занятий. За первые недели в университете Изабелл погрузилась настолько глубоко в себя, что практически ни с кем из своих однокурсников и словом не обмолвилась. Её день был прост: встать, собраться на занятия, отсидеть лекции и мигом домчаться до почтового отделения, чтоб в очередной раз получить сочувствующий взгляд и грустное покачивание головой – писем нет. После чего ей не оставалось ничего, кроме того, как вернуться в холодные комнаты дротуара и со страхом ждать наступления нового дня. Сегодня не отличалось от вчера, впрочем как и завтра не будет отличаться от послезавтра. Всё едино – серо, уныло, страшно. Взлетев, словно ураган, по ступеням башни, девушка, не обратив на возмущённые возгласы сокурсниц никакого внимания, ворвалась в свою келью. Сквозняк от резко распахнутой двери моментально добрался до стола и смёл сухие листы пергамента на пол. Но это ничуть не смутило Изабелл, девушка лишь отстранённо взмахнула палочкой и отправила разбросанные конспекты на место. Обессиленно сев на постель, волшебница уставилась в окно. Перед ней открывался прекраснейший вид. Старый готический шпиль университета утопал в персиковом закате, кучерявившиеся облака медленно и томно плыли по небу, нехотя пропуская через себя острые, скорее даже жалящие, лучи солнца. Она должна была сейчас любоваться эти закатом с ним, положив голову на его крепкое плечо. Они должны были сидеть под кронами гранатового дерева на сочной зеленой траве и обсуждать домашние задания, у кого какие оценки за еженедельный тест и пойдут ли они сегодня в театр на новую студенческую постановку. Они должны были проводить ошалевшим от представшего перед ними великолепия Ричарду и Артуру экскурсию по этому прекрасному месту, а потом все вчетвером отправиться на набережную реки Ча́руэлл, где они вместе встретили бы рассвет, уплетая за обе щёки дюжину бриошей. Изабелл обмякла и упала на кровать. Глаза снова защипало. Девушка никак не могла понять, как всё так быстро могло перемениться? Как всего за каких-то полтора месяца их жизни развернулись на сто восемьдесят градусов. Не о таком они мечтали, не такое планировали. Ричард с Артуром даже не успели понять, кто они, чем хотят заниматься по жизни, они даже не успели задуматься и осмыслить. Почему всё так? Вопрос, который уже не первую неделю вертелся в голове. Почему всё так страшно, неопределённо, мучительно. Волшебница перевернулась на бок и закуталась в простыни, будто пытаясь укрыться от происходящего вокруг. Она прикрыла глаза и силилась вспомнить то самое начало дня, когда она впервые встретила Марка. Тогда, когда она проснулась очень рано, вдали только-только забрезжил рассвет, а через приоткрытое окно проникала прохлада раннего утра, заставляя плотнее кутаться в лёгкое одеяло. Вдали слышался скрежет гравия от повозок фермеров, надоедливые птицы прямо под окнами в кустах чайного дерева не давали никакой возможности нормально заснуть, и занавески, треплемые апрельским бризом, игриво хлопали, потакая птицам в их кокетливой игре. Такой маленький и незначительный эпизод, но именно в тот момент она бы хотела вернуться. В момент, когда всё было несерьёзным, лёгким и детским. Однако, как бы ни силилась Изабелл, как бы она не хмурилась и не куталась сильнее, воспоминания под натиском реальных переживаний и страхов ушли далеко на задний план, без единой возможности хоть на долю секунды озарить сознание светом. Прошёл уже месяц с тех пор, как он уехал. Тоска, сковавшая сердце, не хотела ни на долю секунды отпускать и с каждым днём становилась всё сильнее и сильнее. Порой Изабелл казалось, что проживи она ещё один день без Марка, Ричарда и Артура, без тех обычных вещей, которые были ей ранее доступны, она точно повредится рассудком. Как же было странно покидать опустевший дом. Как было странно осознавать, что задорный смех играющих на заднем дворе в квиддич Артура и Ричарда – это всего лишь фантомные воспоминания, которые тяжёлым грузом висели не только на её семье, но и на всех семьях Британии. Иззи, пытаясь хоть как-то отвлечь от грустных дум себя и семью Марка, постоянно переписывалась с Молли. За такой короткий промежуток времени семья Пембруков стала для девушки практически родной. Сестра Марка и его матушка говорили о нём, не переставая, и Изабелл узнавала все те вещи, о которых он не успел ей рассказать сам. О том, как он не переносит холод, как обожает мандариновое варенье и насколько он бывает порой неуклюж и невнимателен. Иззи понимала, что в лагере постоянная неимоверная нагрузка и нескончаемая вереница дел и обязанностей. Но она, впрочем, как и семья Марка, была бы очень счастлива, если бы только могла получать письма как можно чаще. Достаточно было бы двух строк о том, что он жив и здоров. Неопределённость убивала. Девушка устало перекатилась на спину и, отбросив душные простыни, устремила отрешённый взгляд в потолок. Искусанные и потрескавшиеся губы бесконтрольно начали шептать слова, пока те, переплетясь, не полились рифмой по воздуху.

Я думала о Вас, любуясь Красотой,

когда одна шла берегом прибоя.

И вспомнила, что мы картиной той

когда-то любовались, друг, с тобою...

****

Я думала о Вас, любуясь Красотой, когда одна шла берегом прибоя. И вспомнила, что мы картиной той когда-то любовались, друг, с тобою... И слыша эхо с дюн от шума волн, глядя на даль искрящегося моря, я знала – Вы со мною, коль память воскресила вдруг давнюю историю.

Молодой человек, лёжа на твёрдом соломенном тюфяке, который именовали здесь кроватью, водил грязными, измазанными в земле пальцами по витиеватым буквам письма. Я думала о Вас… Как бы он хотел оказаться сейчас там, рядом с ней, на ветреных холмах Уэймута. Сидеть в зарослях пшеницы, перебирать прядки её волос и читать Моэма. Он бы всё отдал сейчас за этот шанс, шанс просто обнять её крепко-крепко, оторвать от земли и, шепча на ухо, назвать своей. Я думала о Вас, любуясь Красотой... Он выводил пальцами каждую букву, каждую строчку стихотворения, в его голове эти фразы воспроизводились её звонким голоском. Мерлин, дай ему сил! Порой ему казалось, что он не выдержит всего этого и подобно трусу, дезертиру сбежит, оставив весь ужас позади: эти взрывы, крики, стоны. Всё казалось таким нереальным, таким ненастоящим. Не прошло и недели после их обучения, как всех новобранцев, окончивших военные академии, бросили на передовые. Все парни, ошеломлённые и испуганные, сидели в окопах с палочками наготове, растерянно глядя друг другу в глаза. Первый бой. Раздалось громкое: «Наступаем!», жёсткий, разрывающий ушные перепонки хлопок аппарации, и вся неорганизованная толпа, взбираясь по наклонной земле рвов, встала во весь рост. Они даже не пытались пригнуться или укрыться, просто слепо бежали вперёд, в белёсый туман, пока кого-то из них, первую жертву, не пронзил зелёный луч. В панике вся кучка рекрутов бросилась врассыпную, и они начали безразборно стрелять заклятиями куда-то вперёд, в туман, даже не задумываясь, куда именно. Марк пытался взять себя в руки, собрать всё своё мужество, чтобы вести себя подобающе, достойно званию выпускника военной академии, однако всё, на что он был способен, это лишь трусливо перебегать от одного укрытия из песочных мешков к другому, молясь, чтоб не задело. Шок от происходящего сдавил грудную клетку, сделать казалось такой обычный вздох не было возможности. Юноша просто по инерции вздымал грудь, однако кислород не наполнял легкие. Хотелось зарыться куда-то в землю или нору и, согнувшись в три погибели, дождаться окончания этого ада. Однако внезапное чувство смелости все-таки подбило волшебника высунуть голову, чтобы осмотреться; мимо него по касательной пронеслось режущее заклятье, ополосывая щеку. Марку тут же пришлось пригнуться. Прислонясь спиной к мешкам, новобранец сквозь заслон из дыма и тумана увидел, как то заклятие, которое предназначалось ему, мягко, словно нож по маслу, отрезало кому-то руку. Кровь, будто краска с кисточки, брызгами разлетелась по ошеломленному лицу и всё, что он успел, это только моргнуть от неожиданности. Дрожащей рукой стирая алые капли, Марк поднял взгляд на опешившего от шока солдата. Юноше хотелось сразу же ринуться к нему, помочь бедняге, но шквал новых проклятий нёсся в его сторону. И всё, на что он был способен, это скрючившись в позе эмбриона, просто сидеть и считать вдохи и выдохи, которые гулкими ударами отдавались в висках. Марк без зазрения совести так бы и сидел всё сражение – дрожа и молясь всевышним силам, однако в его сторону, мастерски уворачиваясь от всех заклятий, протиснулся главнокомандующий, и под угрозой трибунала, словно щенка, за шиворот кинул обратно в пучину битвы. И он вновь бежал вперёд, спотыкаясь о камни, скрюченные корни деревьев и, чудом уклоняясь от проклятий, пытался не наступать на трупы, на оторванные конечности. Просто перебегал от укрытия к укрытию, ни разу не воспользовавшись палочкой, такая мысль даже не вспыхивала в сознании. Рядом взрывалась земля, осыпаясь комьями на голову, но парень всё нёсся вперёд, сокращая расстояние до безопасного места. Никто не знал, сколько прошло времени, это были часы, минуты, а может, и вовсе секунды. Главнокомандующий, увеличив громкость голоса сонорусом, приказал возвращаться – противник отступил. Сначала ни один не хотел шевелиться, и несколько секунд поле хранило мёртвую тишину, нарушаемую лишь стелющимися по земле воплями раненых. Движение началось только тогда, когда первый осмелившийся высунул голову, покрытую тёмно-синим беретом, измазанным в грязи, из укрытия, и все, вторя ему, поднялись, с опаской и осторожностью возвращаясь в родные окопы. Но это еще не всё, ещё не конец этого адского дня. На поле тут же выпустили колдомедиков в лимонных передниках с повязками на руках, на которых алел вышитый герб волшебников-целителей. Они, словно проворный газ, заполнили всё пространство, левитировали раненых, перенося их в полевые госпитали, поднимали волшебными палочками оторванные конечности. Они делали это так обыденно, будто это было в норме вещей. А Марк, потрясённый от увиденного, с помутнённым рассудком плёлся обратно в бесконечные лабиринты траншейных рвов, где, как и все, простоял в очереди за пайком, состоявшим из вязкой жижи, которую даже нельзя было точно описать – то ли каша, то ли суп, – и куска чёрствого хлеба. Отстояв минут пятнадцать в молчаливой сутолоке, он, как заворожённый, принял еду, и пошёл на своё место, хотя даже не понимал, как это есть и зачем вообще, ведь кусок не лез в горло. В блиндажах, где размещали всех без разбору, офицер или нет, обычно все молчали. Но уже спустя две наступательных операции за неделю у некоторых сдали нервы. Эти “некоторые” впадали в своеобразный ступор, ничто не могло вывести их из него. Их и толкали и били кулаком в плечо, но реакции не следовало никакой, они просто смотрели в одну точку, изредка раскачиваясь или нервно вздрагивая. Однако потом это состояние внезапно проходило и пострадавшие, будто буйные звери, начинали кричать, дёргаться, кататься по полу. В такие моменты те, кто был ещё способен на физическое взаимодействие, наваливались на припадочного и пытались сдержать его деструктивные действия, часто направленные против самого себя же. Все ужасы войны, о которых он даже не догадывался, предстали перед ним как на ладони меньше чем за месяц. Всё было не так, как описывали в героических романах и поэмах, как говорили красочные революционные картины и агитационные плакаты на стенах Министерства магии. Он был совсем не тем героем, который поднимал солдат в атаку и с достоинством принимал смерть, спасая при этом сотни невинных жизней. Он, к собственному ужасу, оказался тем самым отрицательным персонажем, которого когда-то ненавидел всей душой. Когда, читая определённый роман, желал ему смерти, долгой и мучительной, только за то, что он был трусом, трусом, который хотел жить – видеть небо, солнце, звёзды, чувствовать порывы ветра на щеках и свежие капли дождя. Он был тем, кто обманывал себя, называя героем, храбрецом, воителем, он на самом деле являлся лишь мальчишкой с огромной жаждой жизни. Мозг отказывался воспринимать новую реальность, он будто блокировал все мысли и чувства. Только в редкие моменты отдыха и просветления, не только юноша, но и его сослуживцы задавались вопросами: «А ради чего это всё? За что мы воюем?» Никто не мог никак связать войну магглов и магов. Все только понимали, что мир погрузился во всеобщий мрак, будто бы все люди на планете одновременно потеряли голову и решили уничтожить этот мир окончательно. До них также долетали ужасающие своей правдивостью слухи о том, что творилось на маггловском поле боя. Некоторые полукровки и магглорождённые рассказывали, что писали им родные. У магглов это был не просто ад, а нижний уровень ада, самый ужасный, самый страшный. Тот уровень, который находился за пределами понимания обычных людей, там не было ничего, там только страдание в ярком и ужасающем виде. И только эта мысль: «У кого-то хуже», – спасала от окончательного падения в бездну страха и отчаяния. А сейчас это письмо, словно клеймо, жгло руку. Письмо из того мира, где дождь – это дождь, а не траншейная стопа, где простуда – это Бодроперцовое зелье, тёплая постель и чай с долькой лимона, а не косые взгляды сослуживцев и главнокомандующего, думающих, что ты симулянт. Мир, где самым громким звуком мог быть весёлый смех сестры или возлюбленной, а не звенящая тишина перед атакой. Это письмо приносило облегчение и нежность, но одновременно расхолаживало. Когда он только наловчился скрывать свои чувства, когда только принял весь кошмар происходящего, ему снова приходилось читать о жизни, о той далёкой, нормальной жизни, к которой, казалось, он больше не сможет вернуться. Заставив взять себя в руки, Марк хотел было уже положить письмо обратно в конверт, как тут из него выпала маленькая фотокарточка. Подцепив пальцами фото, молодой человек повернул его к себе лицевой стороной. На него смотрела Изабелл. Крупная комичная шляпка казалась больше головы в несколько раз. Марк непроизвольно усмехнулся, он никогда не сможет понять эти женские замашки. Голова, как и тело, была повернута в полоборота, взгляд спокойный и мягкий. Аккуратно, боясь запачкать, молодой человек перевернул фотокарточку. На ней в правом нижнем углу ровным каллиграфическим почерком было выведено: «Вернись ко мне». Самообладание, которое Марк пытался сохранять, пошатнулось. Нервно спрятав фото во внутренний карман кителя, юноша упал локтями на колени и зарылся пальцами в волосах. Слёзы, которые душили последние недели, могли вот-вот выплеснуться наружу. Юноша истерично дернулся к ящику, который служил своего родом письменным столом, и тупым карандашом дрожащей рукой начал нервно оставлять на бумаге неразборчивые слова, складывающиеся в малопонятные предложения и текст. «Дорогая Изабелл, Война — это ад. Это самое краткое описание моей жизни в данный момент. Мы сидим в траншеях. Сомневаюсь, что они безопаснее, чем обычная лобовая атака. В спину постоянно дышат болезни, смерть, запахи гниения. Мы тонем в грязи. Многие уже подумывают "случайно" себя проклясть, чтобы можно было вернуться домой, да впрочем и я… – Марк, пора на дежурство! Марк вздрогнул и резким движением смял пергамент в кулак. – Да, иду, – парень поднялся. Чуть поодаль от импровизированного стола стояла жестяная бочка с огнём. Рука с хрустом сжалась сильнее, и с необъяснимым раздражением Марк швырнул недописанное письмо в пламя. Юноша смотрел, как огненные языки пожирали жёлтую бумагу и превращали слова в пепел. Отвернулся, надел берет и взял палочку. Оливер, ждавший на улице, похлопал друга по плечу, и уже вдвоём, перекидываясь шутками, они пошли на патрулирование.