Бункер

      Фредерика тошнило. От нахлынувшей тревоги, руки дрожали, а к горлу подступил ком, не давая даже вздохнуть. Мысли путались, голова кружилась, и он чувствовал, как страх сжимает внутренние органы. Мелкая дрожь прошлась по телу, заставив болезненно выдохнуть. Ему было плохо. Плохо, от осознания того, что его группа, которой он так потеплел, теперь могла быть мертва. Сможет ли он еще раз увидеть чужие лица? Сможет ли сказать им то, как сильно он дорожил теми, кого всего несколько месяцев назад даже не знал? Если они действительно погибнут. Это будет конец. Его личный конец.       Зачем, в конце концов, цепляться за жизнь, если всё человечество погибло? Пусть ему и пришлось уживаться с незнакомцами, но за всё время проведенное с ними, внутри грела надежда, что он проживет остаток жизни в спокойствии. Его группа состояла из замечательных людей. Очаровательная Ада всегда готова была выслушать, помочь, поговорить по душам. Лючино с неподдельной искренностью мог часами рассказывать о всяких штуках в Бункере. Ци Шии могла составить компанию в шахматы и рассказывать о тех местах, в которых успела ппобывать. Даже Эмиль был добр к нему: не смотря на внутреннюю застенчивость и неуверенность, они с Фредериком находили много интересных тем.       А теперь рядом не было никого из них.       Резкий запах лазарета стал привычным и почти успокаивающим. Фредерик лежал, тяжело дыша. Температура снова поднялась, кости ломило, а тело горело изнутри. Он чувствовал себя жалким, беспомощным, отвратительным. Он, великий композитор, который когда-то давал концерты перед тысячами, купался в славе и деньгах, теперь валялся на кровати, мечтая только об одном — чтобы всё это скорее закончилось.       Собственное мысли стали его спасением и погибелью. Он думал о том, как ребята вернутся, как он встретит их, как всё вернется на круги своя. А потом все менялось и больное воображение рисовало лишь изуродованные в пустоши трупы.       Фредерик судорожно вздохнул и закрыл глаза. Усталость накатила волной и он, обняв край одеяла, медленно начал засыпать, надеясь, что проснувшись, все будет хорошо.

***

      Дверь в лазарет со скрипом открылась.       Он почувствовал как губы горят, а в рот ворвался чужой язык. Фредерик попытался отстраниться, но хватка была слишком сильной. Дышать стало невозможно, горло сдавили, и он простонал от боли. Чужие руки блуждали по его телу, ласково, но настойчиво сжимая поясницу. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Фредерик схватил чужие волосы, пытаясь отодвинуть лицо от своей шеи, но он был непреклонен. Поцелуи, мокрые и жгучие, спускались всё ниже, пока не достигли низа живота. Он отстранился, грубо взял композитора за подбородок и притянул к себе…

***

      Фредерик резко открыл глаза, осознавая, что чужие пальцы были у него во рту. Он сжал их зубами, заставив человека напротив болезненно зашипеть.       — Ёб твою мать, что ты делаешь?! — Орфей вскрикнул и отстранился.       Глаза Фредерика бешено метались по комнате, пытаясь понять, где он и что происходит. Очередная волна отвращения накрыла его с головой, и он дёрнулся, вжимаясь в стену.       Сердце продолжало неистово стучать.       Орфей стоял рядом, а на его лице читались боль и раздражение. В одной руке он держал стакан воды, в другой — мокрое полотенце.       — Что… Что ты делаешь?.. — хрипло спросил Фредерик, натягивая на себя одеяло, словно стараясь защитить себя от чужого присутствия.       — Сбиваю тебе температуру, идиот, — зло прошипел Орфей. — Блять, нахуй ты меня укусил?       Только сейчас Фредерик почувствовал, что в груди застряла таблетка… Он дрожащими руками вынул руку из-под одеяла и потянулся за стаканом воды. Сделав несколько глотков, стало легче.       Это был сон?       Орфей смотрел на него, как на безумца. На чужом лице была целая гамма эмоций, что явно не соответствовало привычному холодному выражению писателя.       Фредерик ничего не понимал.       — Ты просто, блять, невыносим, — Орфей нахмурился. — Ада сказала, что если тебе опять станет хуже, лучше попробовать сбить температуру с помощью воды и полотенца. Я следовал её указаниям.       Фредерик готов был заплакать. И сам не знал почему. Он был уверен, что Орфей воспользовался его слабостью, пока он спал. Неужели он действительно хотел помочь? Фредерик все ещё отчетливо ощущал следы от недавно блуждающих по его телу рук. Неужели ему это приснилось? Показалось?       — Раз ты проснулся, дальше сам. — Орфей качнул головой и бросил мокрое полотенце в чужое лицо. — Ему помогаешь, а он ещё кусается.       Писатель вздохнул, развернулся и вышел, оставляя Фредерика одного.       Тот посидел какое-то время в тишине, привстал и наклонился к тазику с водой, смотря на своё отражение. Фредерик коснулся кончиками пальцев шеи, которую, казалось, недавно с силой сжимали. Но никаких следов не было.       Фредерик сглотнул и заплакал. Горячие слёзы стекали по щекам, капая на одеяло. Он точно сходит с ума. Его кошмары сливались с реальностью, путая разум. И от этого страдал не только он, но и Орфей.       На душе стало совсем тяжко. А затем Фредерик замер. Осознание пришло резко, словно его облили ледяной водой. Он вынырнул из-под одеяла и посмотрел на дверь. А что он только что проглотил? Таблетки? Которых в их бункере не было? Чем, черт возьми, Орфей его накормил?       Наркотики? Отрава? Нет, это было безумием! Орфей, не смотря на его гнилую сущность, вряд ли бы убил его. Хотя… Фредерик не был в этом уверен. Ведь если их команда действительно погибла, то зачем кому-то вроде Орфея оставлять больного человека в живых? Запасы еды не бесконечные… А он сейчас был не более чем обузой.       Композитор издал истерический смешок. Его действительно хотят убить. Избавиться, подставив это как несчастный случай! Команда вернется, а его труп будет лежать в лазарете. Орфей скажет: «Вы не успели», и его вынесут наружу разлагаться. И никто даже не догадается, что виновником был Орфей.       Фредерик схватился за голову. А что ему делать? Внутри него яд, верно? Сколько ему осталось еще? Час-два? Ну почему? Почему Орфей его так ненавидит? Неужели этот человек действительно способен убить? А вдруг это был его изначальный план? Убить всех и остаться жить одному, ни в чем себе не отказывая?       Мысли заполнили голову и каждая следующая была ужаснее предыдущей. Как так получилось, что жизнь свела его с убийцей? А что насчет остальных? Фредерику стоит их предупредить! Они ведь тоже могут быть в опасности!       Все складывалось в единую цепочку. Орфей не поехал с остальными, возможно даже что-то сломал перед тем как отпустить их, чтобы они точно не вернулись. А может, он попросту не пустил их и сейчас они находятся наверху и не могут зайти внутрь? Получается, этот грёбанный писатель ему врал?       Фредерик подорвался с места и направился к выходу, но замер перед самой дверью. Нельзя было показывать Орфею, что он обо всём догадался. Тогда его убьют. Композитор отшатнулся. Стены начали давить, лампа замигала.       Все было продумано до мелочей. Ему не оставили даже шанса.       Фредерик опустился на колени, закрывая лицо руками.       — Я не хочу умирать. — Прошептал композитор и уткнулся головой к двери. — Я правда хочу жить…       Ручка дернулась, раздался скрип. Фредерика наклонило вперед и тот оперелся на руки. Он поднял голову и увидел Орфея. Его взгляд был холодным, жестоким, резким. Да, он точно его убьет. Самым жестоким способом, заставив мучаться перед тем, как покинуть этот мир.       Фредерик, стоя на коленях улыбнулся.       — Орфей, я тебя люблю. — Прошептал он, подползая к чужим ногам. — Безумно люблю. Ты мне так нравишься. Я бы провел всю свою жизнь рядом с тобой. Ты так прекрасен Орфей, ты идеален.       Комплименты сыпались с его уст, пока он обнимал чужие ноги. Он продолжал говорить и говорить, стоя на коленях перед своим убийцей. Фредерик терся головой, что-то шептал, сжимал руки, словно боясь отпустить. В глазах плыло.       А затем резкая боль.       Фредерик поморщился. Щека горела.       Орфей крепко держал его за плечи, заставляя посмотреть бездонные в глаза.       — Почему у тебя такое лицо? — Шепотом спросил Фредерик, мягко улыбнувшись.       Он прильнул щекой к чужой ладони, прикрывая глаза. А потом стало холодно. Он остался один.