Бункер

      Орфей сидел за своим столом, рассматривая в свете лампы упаковку таблеток. Оранжевые капсулы внутри давали приятное чувство контроля.       6 таблеток из 8.       С одной стороны, он поступил как мудак. Но откуда ему было знать, что вместо того, чтобы отправить наверх, к примеру, одного Лючино, команда решила, что будет ахуительной идеей отправиться вместе. И вместе подохнуть.       Орфей хмыкнул, закинув таблетки в ящик со своими рукописями. Возможно, если бы он знал, что они решат поехать вместе, отдал бы эти гребанные таблетки. А может, и не отдал бы.       Быть с Фредериком, когда никто не мешает, оказалось приятно. Да, эгоистично. Но когда ещё его бы оставили наедине с тем, кого он желает?       Любовью это назвать было сложно: Орфея никогда не привлекали мужчины. Но с Фредериком всё было по другому, по особенному. Им хотелось завладеть, иметь его, портить. Грязно, насильно, грубо.       Орфей выдохнул, прикрыв глаза. Улыбка на лице появилась сама собой, стоило ему вспомнить, как всего час назад Фредерик ползал перед ним на коленях, признаваясь в любви.       Писатель взглянул на закрытую дверь лазарета. На самом деле, он немного жалел, что ударил Фредерика, но такое поведение просто заставило его встать в ступор: непреступный композитор внезапно падает в ноги? Тот человек, который всегда смотрел на него с отвращением, вдруг обнимает его за ноги, унижается и умоляет?       Сначала ему казалось, что чужой отъезд всей команды – это отличная возможность наладить хоть какой-то положительный контакт. Вдруг Фредерик потеплеет к нему, если он постарается и проявит больше заботы? В конце концов, что ещё нужно людям, чтобы полюбить? Немного внимания, заботы, и этот больной идиот станет его.       Но он ошибался.       Фредерик был похож на запуганного зверя каждый раз, когда Орфей появлялся в его поле зрения. Хотя он, толком, ничего не делал. Он действительно старался помочь: приготовил какой-то отвар, над которым сидел почти полтора часа, проверял температуру чужого тела каждый раз, когда Фредерику было плохо, даже пытался сбить температуру не прибегая к таблеткам.       Но каждый его жест был воспринят Фредериком крайне негативно, словно он ему не помогает, а убивает.       Впрочем, Орфею было достаточно этого. Любые эмоции, даже негативные, на любимом лице были слаще мёда. Главное, его не игнорировали как раньше. Пусть Фредерик его ненавидит, пусть чувствует отвращение, пусть злиться, главное — он рядом.       — Чёрт. — Орфей рассмеялся, откинувшись на стул. — Что же ты со мной делаешь?       Мужчина прикрыл глаза, устало потерев переносицу. Он никогда не был жесток, но за последнее время желание стало невыносимым и как бы он не пытался с ним совладать, у него не получалось держать себя в руках. В любом случае, ему хватало и этого: короткие прикосновения, ядовитые диалоги, страх и испуг. Фредерик был действительно прекрасен в любом проявлении. От гордо поднятой головы до послушного стояния на коленях. Чувство власти опьяняло.       Из мыслей его вывел резкий внезапный треск старенького, потрепанного радио. Орфей резко бросился к наушникам, пододвигая к себе микрофон.       — Ало...? Ало, меня слышно? — По ту сторону послышался уставший голос Ады.       Орфей покрутил колёсико на радио, настраивая частоту, пока звук не стал чище.       — Да я слушаю.       — Мы заде…ся. Тут сильный в…ер. — Протрещал чужой голос. На фоне что-то лязгнуло. — Как Фредери…к?       — Хорошо, он стабилен. — Произнёс Орфей, нахмурившись. Внутри вспыхнуло странное чувство злости.       — Я рада. Мы на…ли таблетки. — Ада замолчала, послышался вздох. — Скорее всего вернёмся только че…рез два дня.       — Я понял. — Орфей ненадолго замолчал, затем скривил губы в подобие улыбки. — С Фредериком всё в порядке, ему стало лучше. Будьте осторожны, не торопитесь.       — Да, к…нечно. — На фоне вновь послышался неразборчивый шум и раздался голос Лючино. — Мы в деся…ти… Тут вет…ер. Опас…но ехать.       — Берегите себя. — Напоследок произнес Орфей, прежде чем связь окончательно потерялась.       Теперь был слышен только белый шум. Орфей, конечно, был рад услышать тех, с кем прожил бок о бок столько времени, а с другой стороны: он был уверен, что они уже подохли наверху. И только сейчас они дали о себе знать?       Орфей снял наушники, отключил радио, встал со стула и направился к люку, ведущему наверх. Внутри боролись разные чувства, которые для рационального мозга писателя были чем-то новым.       Красная наклейка маячила перед глазами.       «Проверьте…».              Орфей хмыкнул и повернул ручку люка. Теперь они будут в безопасности.

***

      Щека горела, пока Фредерик продолжал сидеть на коленях перед закрытой дверью. К горлу подступил ком, а на глазах выступили слёзы: из-за температуры, из-за страха, из-за безысходности, из-за боли.       Он не знал что делать. Мысли в голове путались, не давая мыслить трезво. Руки тряслись, а дыхание стало прерывистым. Собрав все свои последние силы, он, наконец, встал, шаткой походкой направившись к кровати.       Ему было мерзко: хотелось помыться от ощущения чужих прикосновений, но больше всего его беспокоило чужое лицо: Орфей смотрел на него с отвращением, он это запомнил. Чужие брови были нахмурены, а губы скривились. Конечно, Фредерик был мерзким, ужасным, неприятным. От былого величия не осталось ничего, но разве он заслужил это?       Что плохого он сделал в жизни, что теперь ему приходится жить с тем, кто хочет его убить? Почему именно ему «повезло» выжить, спастить от всемирного апокалипсиса и жить словно крыса в клетке рядом с ядовитый змеей? Он никогда не был плохим человеком, никогда не делал ничего плохого, не причинял боль. Просто писал свою музыку, желая увидеть улыбки на чужих лицах.       В прочем, кое-что плохое он всё же сделал. В голову пришёл образ девушки: мягкая улыбка, ясные глаза и светлые волосы. Та, кому тоже повезло выжить, но та, кто умер быстрее всех. Алиса Де Роуз.       Фредерик лёгна кровать, зарываясь в одеяло. Теперь всё становилось понятно: это была карма за непоправимую ошибку, которую он сделал. Чужая кровь была на его руках и теперь он был обязан искупить свою вину через страдания.       Алиса была той, кем он восхищался. Чья улыбка, заставляла его сердце трепетать. Он был действительно влюблён в бывшую журналистку, но одно неправильное слово, одно неправильное действие и теперь её нет.       И он был в этом виноват. Он сам убил её. Своими руками. И теперь его ждёт та же участь.       Но разве он знал, что так получится? Разве он желал этого? Разве хотел, чтобы она умерла?       Эти мысли были столь же ужасны, сколько и бесполезны. Мёртвых не вернёшь. Фредерик почувствовал это на своём опыте. И теперь оставалось лишь страдать, надеясь, что Господь смилуется над ним.