Красота

Мне чужды мысли, чуждо слово, О том, какое чувство есть у нас. Но я ломаю рамки, снова, Я не могу понять приказ...

      После длительного отсутствия на Пантеоне Его Превосходительству Стратегии казалось, что здесь успело измениться всё: воздух, ландшафт, коллеги. Он не спешил озвучивать своих опасений, сетуя на то, что это ощущение вполне могло быть остаточным эффектом после трудного очищения от Божественной Эрозии. Сейчас же мысли его вновь упорядочились, можно было вздохнуть с облегчением.       Итак, теперь всё вернулось на круги своя, а это означало, что они с Его Превосходительством Равновесием могли вновь приступить к их совместной работе. Но сначала, разумеется, танец, который те второпях пообещали друг другу.       Они пришли в обитель Бай Чжу, где обыкновенно было достаточно уютно по меркам Небес. В ней не было лишних предметов, всё обставлено со вкусом и с практичной точки зрения, будь то ваза с хрустальными васильками или же стол из белого дерева. Кажется, даже высокие стопки человеческих молитв, небрежно подпирающие друг друга, был особым предметом декора, который придавал его обители солидности. Как-никак, Его превосходительство Равновесие не последний Бог на небе! Один из Хранителей! Разве может он допустить беспорядок на рабочем месте? Разумеется, нет.       Сейчас, правда, всё было совершенно не готово к приёму гостей, ведь всего мгновение назад Бай Чжу занимался своими невероятно важными (лишь по его мнению) делами, а после бросил всё, как было, поспешив к очищающим воротам. — У меня немного не прибрано, но ты не обращай внимания, — Равновесие махнул рукавом с росписью цветов, и бумаги на столе сложились в ровные стопки, а перо вернулось в чернильницу. — Нам это нисколько не помешает.       Чжун Ли и не думал хоть как-то комментировать увиденное, поскольку был слишком увлечён детальным рассмотрением обители. Даже стены и потолки здесь выглядели как продолжение владельца: утончённые узоры нежных гравюр с орнаментами листьев, полупрозрачные ткани с нежным шлейфом из невесомого блеска, даже стык между двумя плоскостями напоминал лёгкий мазок художника, а не грубый плинтус. Словом, если бы Стратегии завязали глаза и привели сюда с вопросом о том, чьё это место — он бы не задумываясь сказал: это место принадлежит Бай Чжу.       В отличие от его собственной обители здесь было… Уютно. Когда-то давно Чжун Ли позволил Их Сиятельствам Красотам помочь с внутренней обстановкой его собственной обители, но даже широкие гобелены и шёлковые шторы не приносили ему такого же приятного ощущения «живости», как это место. Хотел Стратегия или нет, но его тёмный каменный стол никогда не сравнится с этим светлым и древесным, один вид которого дразнил, приглашая присесть за него. — Не думаю, что что-то сможет нам помешать, — отозвался его напарник и остался в той части обители, где было побольше свободного пространства. — Не суетись, мне не важно, убрал ты со стола молитвы или нет. Всё равно мне их не исполнить за тебя.       Бай Чжу поправил очки, что слегка сползли вниз по носу и кивнул. Если бы он оставил незавершённые молитвы — в этом не было бы совершенно ничего плохого, но занимался он отнюдь не ими, а вещами несколько смущающими. Не так давно Равновесие открыл для себя мастерство стихосложения и виной тому не искренний порыв к творчеству, а попытка сохранить собственное лицо. Он никогда не говорил этого вслух, но каждая встреча с Чжун Ли по итогу оборачивалась для него тяжёлыми думами. Он ощущал, как в груди начинал подниматься ураган, который непременно задевал его Божественное Естество, приводя многовековой порядок в разруху. Другими словами, Бай Чжу ощущал, как после споров и размышлений его собственное равновесие нарушается и бежать от этого было некуда. Жаловаться некому, да и не хочется. Он сам выбрал этот путь становления напарниками со сложной личностью. Ему самому с этим и разбираться.       Однако такая твёрдая решимость не всегда сопутствовала Равновесию и в какой-то момент он засомневался: а не похожа ли его тяга к сочинению стихов на попытку уподобиться людским привычкам? Пришлось подняться с приятно насиженного места и пройтись за консультацией к Её Превосходительству Литературе.       Лиза, как Божество, что тесно связано с человеческой непостоянностью, имела свои привычки и хранила в собственной голове дюжину — а может и две — странностей. Например, её обитель постепенно пополнялась книгами из мира людей. Эта коллекция, насчитывающая в себе как и древние отрывки первой письменности, так и полноценные хрестоматии, совсем скоро превратилась в своеобразную библиотеку. Отчего-то со временем на Пантеоне сложилось понимание, что именно Лиза достойна оберегать все исписанные свитки с молитвами и поэтому провозгласили её внештатным членом круга Хранителей. Помимо прочего, Её Превосходительство Литература обладала собственной изюминкой: весь её лик излучал спокойствие и сдержанность, но это было обманчивое первое впечатление. На самом деле Лиза имела приятную особенность — говорить красиво и, пожалуй, кокетливо. Каждый, кто хоть раз сталкивался с ней, был по-особенному награждён игривым прозвищем. Для Её Превосходительства Литературы не существовало простых обращений, и вместо «обыкновенных коллег» она сотрудничала со сладкими, милашками, птенчиками, цветочками и прочими созданиями. Бай Чжу гордо именовался листиком, с чем он сам, разумеется, не смел спорить. — Мой дорогой листик, — улыбалась Лиза, смахивая пыль с полочки, где ровными рядками стояли вплотную друг к другу книги из мира людей. — Если Вы справляетесь с этим непростым делом по доброй воле, то мне остаётся вам похлопать. Я не сомневалась в способностях Хранителей, но никто ранее не складывал стихов. Считайте, что вы гениальны в своей уникальности!       Бай Чжу неудобно переминался с ноги на ногу, рассматривая разноцветные корочки книг. Всё это — шедевры, написанные людьми посредствам молитв к Божеству Литературы. Им здесь самое место, как и всем трофеям за особенные заслуги. — Благодарю за высокую оценку моих способностей, коллега, вот только я пришёл с несколько иным вопросом. — Дайте угадаю, — Лиза остановилась от уборки своей библиотеки и в наигранной задумчивости потёрла подбородок изящными пальцами, облачёнными в шёлковые перчатки. — Боитесь Божественной Кары за уподобление людям?       Его Превосходительство Равновесие молчаливо кивнул, на что получил понимающий взгляд. Коллега сжала его плечо в приободряющем жесте и заверила: — Нет, она Вас не коснётся, будьте уверены. Ведь люди молят меня о том, чтобы я наградила их таковым даром, а вы пришли к творчеству самостоятельно. — Вот оно как… А не могли бы вы найти для меня Божественное Предписание? — М-м-м, сейчас оно на руках у Его Превосходительства Справедливости. Как только он вернёт Предписание в мою обитель, я принесу его Вам, договорились? — Премного благодарю и, пожалуй, пойду. Работы много.       На самом деле это было простейшей отговоркой, потому что находиться рядом с Лизой всегда было несколько затруднительно. Она, безусловно, умна и интересна, как собеседник, знающий столько тем, сколько не знает, кажется, даже Превосходительство Мудрость, вот только… Притяжение в разговоре с ней возникало не только из-за широты познаний, но и из-за глубины выреза на её платье. Нежными волнами по плечам стекали её каштановые чуть вьющиеся волосы, которые подчёркивали не менее выразительные глаза. Словом, как и любая уважающая себя Богиня Пантеона, Её Превосходительство Литература не уступала красотой коллегам, вот только одевалась излишне откровенно, будь то длина подола юбки или же открытые плечи. Боги, разумеется, слишком высоки, чтобы уподобиться людям в их низменных мыслях и желаниях, но Бай Чжу ощущал себя по меньшей мере неправильно рядом с ней. Хотелось уравновесить внешний вид Лизы с её личностными качествами, но указывать на это было бы слишком грубо. Поэтому, он поспешил откланяться, успокаиваясь мыслью о том, что скоро ему доставят Предписание. Ему хотелось верить, что эти стихи, что рвались из него наружу, не повлекут за собой ужасающих последствий.       Прошла одна неделя, а за ней и следующая, но Лиза так и не появлялась на пороге обители Равновесия. Бай Чжу продолжал успокаивать своё естество стихосложением, однако всякий раз, как мыслями он возвращался к Чжун Ли и рука с пером невольно содрогалась, вдруг приходило неловкое понимание: слова становятся нежнее, рифма подбирается быстрее… Старательно игнорируя это недоразумение, Его Превосходительство Равновесие продолжал своё дело из раза в раз.       Сейчас же… Ему не хотелось, чтобы Чжун Ли увидел эти неподобающие строки с редкими лирическими упоминаниями его персоны. Как Божество Равновесия он просто не мог позволить Стратегии зазнаться! Так-то! Но разве он не горд собой сейчас, когда они держатся за руки и смотрят друг на друга без усталости, недовольных оскалов и напряжения? Пока Бай Чжу путается в мыслях и теряется в своих догадках, Стратегия не теряет ни минуты, начиная вести их танец. Возможно, виной тому недавно перенесённое очищение, но голова Равновесия заметно кружится, как и он сам, ведомый танцем со своим напарником. Если бы Бай Чжу умел хорошо врать, то подчеркнул бы следующее: он вовсе не скучал по Чжун Ли. Но с уст срывается правда: — Тебя не было дольше, чем ты предупреждал. — Да, я столкнулся с некоторыми проблемами внизу. Как видишь, ещё немного, и всё бы закончилось в разы хуже.       Бай Чжу кивнул и при первой возможности в ритмичном шаге танца прильнул поближе. Он не мог сказать прямо о своём волнении, но Чжун Ли и без слов понял это, замедляя темп. — Как видишь, я здесь. Не мог же я лишить тебя всех страстей работы с упёртым коллегой, — ухмылка Стратегии остра как осока в поле. — Неужели успел заскучать без меня? — Спрашиваешь такие бессовестные вещи так легко… Ты непоправим. — Возможно, это так. Но ведь и ты не хотел меня исправлять, если меня не подводит память. — Не хотел, — неуверенно улыбнулся Бай Чжу. — Но за побочные действия от нашего сотрудничества я не несу ответственности.       Они оба усмехнулись, прекрасно понимая, что это действительно так. Чжун Ли менялся — это было чистой правдой. Возможно, не так быстро, как того от него ожидали другие, возможно, не для всех… Но в глазах Бай Чжу он стал более внимательным, осторожным и, пожалуй, чуть менее чопорным. — К слову о побочных действиях… Как ты ощущаешь себя после произошедшего?       К этому моменту танцующие боги замедлились настолько, что теперь просто перебирали ногами, топчась на одном месте и мягко покачиваясь. Руки расцепились, но не потому, что они оба хотели закончить танец, а для того, чтобы взяться за плечи друг друга.       Вопрос, слетевший с уст Его Превосходительства Стратегии был полон простоты и искренней заинтересованности, что поставило его напарника в небольшой тупик. Он не спешил отвечать, глубоко уходя в свои мысли. Как он ощущает себя? Прямо сейчас, танцуя завораживающе медленно и улавливая каждый вздох напарника у своего уха, его внутреннее состояние вновь такое же, каким и было до их разлуки.       Чуть раньше — принимая на себя часть физической боли Чжун Ли, ему казалось, что всё внутри перемешалось. Мысли, чувства, ощущения, реакции… Он узнал, что такое страх и, кажется, то было знанием на собственную погибель, ведь теперь избавиться от этого ощущения было сложно. В мыслях Бай Чжу признался самому себе: испугался он ещё до примерки на себя человеческих эмоций, когда осознал, что малейшее промедление может стоить жизни для Чжун Ли. Озвучивать такое по меньшей мере неправильно: Богам не свойственно бояться.       А если капнуть ещё дальше, примерно на момент ожидания напарника, то ощущал он себя если не отвратительно, то очень и очень скверно. Божественное естество шумело и искрилось, закручиваясь внутри живота в тугой узел и отдаваясь в горле едкой желчью. Откуда взяться такой неприятности в теле, что лишь имитирует человеческое устройство? Почему он, как Бог Равновесия, попросту не смог совладать с самим собой? Усмиряя искристые грозы и снежные бури, тот совершенно не заметил, как внутри него самого разыгрался самый настоящий шторм. — Я в порядке, — впервые за время танца Бай Чжу отвёл взгляд в сторону. — Правда немного кружится голова. Думаю, через некоторое время очищение под вратами это исправит.       Чжун Ли молчал, не решаясь задавать лишних вопросов. Первый раз, когда ему довелось ощутить на себе человеческие эмоции был слишком давно, и сейчас он уже не помнил тех ощущений, которые он испытывал. С тех пор минуло много тысячелетий, которые прочно соткали некую броню внутри тела Бога. Его Превосходительство Стратегия был слишком самоуверенным, полагая, что годы закалки и старательных очищений спасут его тело от эрозии, но результат был иным. Пострадал он сам и неравнодушно-невинные. — Чжун Ли, — позвал его еле слышно напарник. — Ведь ты испытываешь такую боль слишком часто, правда? Головокружение — это треть от того, что пришлось на тебя, лишь частичка целостного ощущения человеческих эмоций. Сколько же тебе пришлось принять на себя за всё время своего существования?       На вопрос отвечать совершенно не хотелось, но разве можно было отмалчиваться, когда вопрошающий так близко? Его Превосходительство Стратегия не знал о жалости к себе, как и не знал заботы от других. К чему сейчас сожалеть о прожитом? — Много, Бай Чжу, но что с того? Если ты хочешь извинений за то, что это затронуло тебя, то…       Равновесие качнул головой в отрицании и вдруг прижался к чужой груди вплотную, пряча голову и свой полный жалости взгляд на плече напарника. Они остановились. — Это всем нам стоит извиняться перед тобой, — уверенно проговорил тот. — Я испытал эти эмоции лишь ненадолго и это отдалось неистовой болью в теле. Ты же регулярно сталкиваешься с этим вот уже несколько сотен лет, но всё равно продолжаешь делать свою работу без единой жалобы на собственное состояние. Даже, когда все тычут пальцем, называя тебя скверным и чёрствым — ты никогда не говоришь, что это несправедливо по отношению к тебе. Это достойно похвалы и уважения, Чжун Ли.       Стратегия не нашёлся ответом, ошарашенно смотря в стену перед собой, пока его доселе почти разрушенное тело обнимали так, будто бы оно было лебяжьим пухом. Он сглотнул ком в горле и на пробу осторожно уложил свои широкие ладони на чужие лопатки. Кончики пальцев впервые ощутили мягкость изумрудных волос, что рассыпались в восковой нежности по плечам и спине Бай Чжу. Следовало сказать своему напарнику в ответ хоть что-то, но это молчание, повисшее между ними, оказалось слишком уютным, чтобы нарушить его.       Похвала и уважение… Всё это ничто в сравнении с тем, какой лавр достался Чжун Ли за все перенесённые тяготы. Его превосходительство Равновесие не был призом, выданным за перенесённые страдания, ведь он не являлся вещью. Его хотелось назвать триумфом, ощущать который было сродни новому рождению.       Чжун Ли сжал напарника в объятиях крепче, словно боясь, что всё это не взаправду… Будто бы тот мог раствориться, осыпавшись песком, сквозь пальцы или обратиться букетом душистых лилий, которые увянут от неправильного дыхания над ними. — Чжун Ли? — еле слышно позвал его Бай Чжу. — Я сказал лишнего? — Напротив. Ты сказал столько, сколько было необходимо.       Равновесие кивнул и когда попытался отстраниться, понял, что ещё не время, ведь отпускать его явно не хотели. Лицо его пересекла хитрая улыбка. — Что же это, ты даже не скажешь, что тебе не нужна моя жалость?       Чжун Ли хохотнул. Ему подумалось, что, если они так и продолжат стоять, это сочтётся чем-то крайне непристойным. Как ни крути, конца от Божественной Кары не хотел ни один из них. Поэтому он ослабил хватку, вновь раскачивая напарника в плавном танце. Всё-таки, так говорить с Бай Чжу было привычнее. — Жалость для слабых. Она для тех, кто пал жертвой обстоятельств. Я же сделал свой выбор сам. Мне не о чем жалеть, только лишь что я не был смелее раньше. — Смелее в чём? — теперь чужие слова не на шутку озадачили Бай Чжу. — Я никогда не считал тебя слабым или трусом. Просто всегда пытался понять тебя. — Разумеется, не считал. Но мне слишком долго не хватало смелости принять твою искренность и доброту ко мне, — Стратегия на секунду прикрыл глаза и покачал головой, будто бы гоня от себя ненужное. — Нет, не так. Я был трусом, полагая, что ты, как и остальные, желаешь лишь ужалить. Приятно иногда ошибаться, Бай Чжу, ты ведь понимаешь, о чём я.       Равновесие улыбнулся, кивнув. Конечно, он всё понимал. И более — теперь и сам стал увереннее: его тактика сработала, хотя противник был силён. Обыграть само воплощение стратегии — не повод ли для ликования? — Так значит, я ошибка? — он ловко выскользнул из чужих рук с утробным хохотом и посмотрел прямо в растерянные глаза Чжун Ли. Откуда-то в нём появился театральный порыв (видимо, общение с Красотами оставило свой отпечаток), в котором он драматично прикрыл тыльной стороной ладони лоб. — Вот такие комплименты заслужил Его Превосходительство Равновесие за свою доброту и понимание!       Чжун Ли сложил руки на груди, не в силах отвести взгляда от этой сцены. Получается, до сих пор он не знал о такой стороне Бай Чжу, а она, между прочим, очень даже неплоха. Что ж, на такую игру у него есть свои методы для прихода к победе. Абсолютно серьёзно Его Превосходительство Стратегия констатировал: — Ты заслужил все самые лучшие комплименты, но моё красноречие оставляет желать лучшего. Поэтому скажу кратко: мне нравится твоё лицо… И характер… И…       Бай Чжу замер, внимая каждому слову, слетающему с чужих уст. Разумеется, ему делали комплименты и получше этих, но почему-то от Чжун Ли эти простые слова звучали чрезмерно приятно. Отголоски человеческих эмоций в его теле вызвали смущение, доселе незнакомое ему, и на этой волне он прервал перечисления коллеги: — Я понял! Можно не продолжать!       Чжун Ли ухмыльнулся. Он не собирался останавливаться. Вместо пристального сверления Бай Чжу взглядом, он отвлёкся на рассмотрение внутреннего убранства обители и будто бы невзначай продолжил: — И то, как ты рукавами машешь, чтобы я закрыл рот вовремя. Очки твои… Мне нравятся. И когда ты хмуришься, у тебя морщинка меж бровей появляется, что тоже мне нравится.       Бай Чжу закрыл руками своё лицо в надежде спастись, вот только в его обители не было никого, кто мог бы ему помочь. — Ты закончил? — А ты хочешь ещё послушать? — Нет! — Я победил? — Победил. Надеюсь, ты доволен собой.       Чжун Ли горделиво вздёрнул подбородок: — Более чем.       Продышавшись и придя в себя, Бай Чжу всё же смог вернуть своему лицу былое спокойствие и непоколебимость. Он поправил свою одежду и волосы и глянул на Чжун Ли издалека, чтобы убедиться в том, что тот не собирается продолжать этот спектакль. Тот, в свою очередь, всё так же изучал внимательным взглядом многочисленные полочки с книгами и безделушками-подарками от коллег. Во многом Его превосходительство Стратегия не знал границ, но сейчас ему хотелось уважать напарника и его чувства и поэтому черта дозволенного вдруг нарисовалась, так что он и не думал топить Бай Чжу и дальше. Одной победы, пожалуй, более, чем достаточно. И дело не в комплиментах, а в том, что Бай Чжу был первым и, пожалуй, единственным, кто действительно докопался до сути. Тем, кто его понял и несмотря ни на что назвал другом. — Что ж… Теперь, когда мы друг друга стали лучше понимать, мы сможем работать более эффективно, так ведь? У тебя наверняка скопились молитвы за время отсутствия. — Да, скопилось прилично.       Бай Чжу поправил очки на переносице и уверенно выпрямил спину. — Тогда отправляемся к тебе и за работу. Мы совершенно отвлеклись!       Чжун Ли сдержал в себе порыв закатить глаза, но всё же подметил: — А давно ты у нас в команде главный и раздаёшь задачи? — С тех пор, как тебе понравилось, как я махаю рукавом, чтобы ты держал язык за зубами.       И чтобы Чжун Ли не начал спор, тот подкрепил свои слова названным жестом, двигаясь в направлении к выходу.

Высших чинов я словно зверь, Что будто не такой как все, Ломаю рамки и звучу как менестрель Вина двоих за свет во мгле.

      Прошли, как казалось, лишь секунды в мирном пребывании извечной рутины на Небесах. Стоило каменной стене дать трещину, и любая задача теперь была по плечам своеобразному дуэту. Для Чжун Ли переломным моментом стала простая истина: в клетке с оскаленными зверями нашёлся тот, кто не цапнул за руку от голода, а приластился. Это оказалось ценно и уважаемо в его глазах, которые наконец-то распахнулись шире, ведь прятаться было не от кого. Доселе он и не понимал, что был слеп, ведь не замечал под своим носом настолько яркую личность. Сейчас же оторвать взгляд уже не представлялось возможным.       Бай Чжу научил его тому, что Богам не пристало бояться, но для этого ему не пришлось озвучивать этого порока вслух. Он сделал это играючи, будто бы совершенно случайно. Крайне терпеливо подобрался к корню замкнутости и агрессии, наконец схватившись за него и вырвав из почвы. Теперь Чжун Ли мог признать без уксусного послевкусия: его напарник тоже хорош в стратегиях. Соревноваться с ним совершенно не хотелось и виной тому не потерянное чувство гордости, а смиренное признание: их союз вкусен таким, какой он есть сейчас.       Гармония взаимоотношений порождала, меж тем, крепость их связи. Шутки вдруг перестали колоть, а язвенные замечания стали звучать игривой щекоткой. И даже когда былые привычки скверного характера напоминали о себе, вдруг становилось понятно: это ни к чему. Перед Бай Чжу незачем было надевать шипастые латы, ведь тот всё равно бы сдержал натиск с неизменно спокойным выражением лица. Бесполезно. Не действует, а значит, не нужно.       В свою очередь Его Превосходительство Равновесие так же проснулся от долгого и очень мучительного сна, в котором он никак не мог совладать с собственным нутром. Теперь не боялся и он, ведь знал, что рано или поздно они встанут из-за стола, возьмутся за руки и начнут вести незамысловатый танец. В этих танцах успокоение спускалось на его взволнованную душу и накрывало плечи пуховым одеялом так же бережно, как и руки Чжун Ли. Рядом с ним казалось, что людские эмоции — это не порок, а дар. Боль от них теперь ощущалась теплом внутри, хотя, возможно, это было не более, чем самовнушением. В него верилось с аппетитом.       Бай Чжу знал, что теперь у него был не просто напарник или друг, а кто-то более проницательный и авантюрный. Например, Чжун Ли никогда не осуждал его желание не собирать волосы косы, говоря о том, что некие «правила внешнего вида» придуманы Богами лишь для того, чтобы самоутверждаться в глазах коллег. Ещё — тот с особой заинтересованностью рассказывал о людях и изредка добавлял с хитрой ноткой в голосе совершенно лёгкое: «но ты бы справился с этой задачей куда легче» или «если бы они увидели тебя, то у Кавеха и Навии тотчас же прибавилось молитв».       Стратегия цеплял своей прямотой и совершенным отсутствием осуждения. Нередко случалось так, что под очищающими вратами многочисленные слои одеяний Бай Чжу путались меж собой, задирались и неприлично прилипали к телу, но в глазах смотрящего на него напарника не было и единого намёка на то, что ему не по нраву видеть Равновесие растрёпанным, непрезентабельным.       В этой благоговейной гармонии не находилось места усталости друг от друга и мысль о расставании, пусть даже и вынужденном, рабочем, начинала удручать сознание. Тогда совершенно неожиданно поступило предложение: — Можно мне спуститься в мир людей вместе с тобой?       Чжун Ли и ухом не повёл, будто бы это уже и не было вопросом, а чем-то самими собой разумеющимся, не требующим уточнений. Доселе он смирно сидел на корточках, пока его длинные волосы неумело заплетала Ци Ци. Как только та закончила, то уверенно сообщила: «Всё». — Можно. Не уверен, смогу ли я понести тебя на руках, если ты развалишься по кусочкам, — он присел ниже, чтобы Ци Ци могла взгромоздиться к нему на плечи, а после осторожно поднялся вместе с ней. — Но я постараюсь.       Бай Чжу окинул их довольным взглядом и чуть пнул носком ботинка по шёлковой глади хрустального пруда. — Не дождёшься! Моё тело покрепче твоего будет. Как бы мне не пришлось тебя на спине тащить на Небеса. — Ты всё ещё можешь бросить меня там и вернуться самостоятельно.       Ци Ци недовольно ущипнула его за щёку и сердито предупредила их двоих: — Нельзя. — Правильно, Ци Ци, — подбодрил её Бай Чжу. — Пусть не говорит нелепицу.       Вот только Бай Чжу было неведомо, что его желание в чужих умах звучит так же абсурдно. О своём отсутствии он, разумеется, мог никого не предупреждать, вот только Ци Ци доверить он мог лишь одной коллеге — Её Превосходительству Медицине. К ней он пришёл с повинным и совершенно уверенно сообщил о своём желании посетить людской мир. Реакция не заставила себя долго ждать. — Ты хочешь что? — Голос Чан Шэн срывается на неоправданно высокий тон. — На с-с-старости лет ты, видимо, совершенно тронулся умом, Бай Чжу.       Выражая всем своим видом высшую степень недовольства, Её Превосходительство Медицина поправляет очки на носу слишком угрожающе, того и гляди — кинет их в Равновесие и будет такова. — Ты и без того пострадал от рук Стратегии. Каждый день ходишь на процедуру очищения, разве этого мало?       Уголок рта Бай Чжу дрогнул в нервозности и неком недовольстве. Он знал, что Её Превосходительство Медицина остра на язык и выражает свою заботу совершенно иным способом, но почему-то надеялся, что его затею поддержат. Вернее сказать так: Бай Чжу ожидал одобрения этого действия, хотя в глубине души и знал, что это абсурдно. — Я не пострадал, а добровольно помог. И сейчас не собираюсь отрекаться от своей установки. Мы с Чжун Ли напарники, а значит, я должен отправиться в мир людей вместе с ним.       Ложь. Наглая и бессовестная, как и серьёзное выражение его лица — не более, чем маска натянутого безразличия. Равновесие понимал: он испытывает недовольство лишь потому что в его теле всё ещё водится скверна человеческих эмоций и поэтому всеми силами он старался в себе это подавить. Успокаивался мантрой мыслей: «всё верно, мир людей для меня опасен», «она права, я и без того уже сам не свой», «я не могу хотеть этого истинно, ведь я создан для существования на Пантеоне». Усмирения, впрочем, действовали плохо. Наконец-то он придумал, как ему казалось, убедительную причину: — В прошлый раз, когда Чжун Ли спустился в мир людей, мы собирали его по кусочкам. Я был приставлен к нему в пару для того, чтобы уравновешивать его импульсивность. Если мы отпустим его в этот раз одного — неизвестно, вернётся ли он вообще. Мы не можем лишиться Бога Стратегии.       Бай Чжу казалось, что Чан Шэн никогда не будет способна понять его истинных мотивов, как и не сможет понять его внутренних переживаний о Чжун Ли. Разумеется, Равновесие не требовал от других того же, что делал сам, но в одном он просчитался: на Пантеоне не было ни одного Бога, видящего его насквозь лучше, чем Её Превосходительство Медицина. — С-с-скажи, Бай Чжу. Ты сам веришь собственным словам или с-с-счёл меня простым обывателем Земли? — О чём ты? Конечно, я понимаю себя и не желаю обижать тебя.       Чан Шэн сделала медленный и мучительно-глубокий вздох, стараясь связать свой змееподобный язык в тугой узел. Она уважала Бай Чжу так, как не уважала никого, считала его достаточно благоразумным Богом и прекрасно понимала, почему сейчас он был сам не свой, но даже так его слова сейчас вставали в горле рыбной костью. Если бы могла, Медицина бы подобрала правильные выражения, мягкие и тягучие, но сказать «Я знаю, что ты всегда был излишне альтруистичен» означало подать сигнальный огонь к действиям. — А я думаю, что нет. Ты прав лишь в том, что ты его напарник, но ошибаешься в том, сколько тебя должно быть в его жизни. Ты не его сиделка, он не твоё младшее Божество, — каждое новое слово отдавалось звоном в голове Равновесия. Он с силой сжал губы в тонкую полоску, принимая горькую правду с видом, будто бы то была не ложка дёгтя, а медовые соты. Всё же мёд неприятно першит горло после сладости. — Ты должен чаще думать о Ци Ци. Потерять тебя для неё будет означать мгновенное взросление. Уж не сомневайся, что мы ей поможем, но какой в этом прок, если её сил недостаточно, чтобы заменить тебя? Твоя светлая голова очернилась человеческой скверной, но это был твой выбор. Выбор стать прокажённым дураком, Бай Чжу. Собрался помирать — будь добр, подумай о других.       Ладони Бай Чжу сжались в крепкие кулаки. Правда неприятно колола его по всему телу, но ужаснее этого было то, что он был согласен с этими словами. Это чистая правда: риск слишком велик. Учитывая то, насколько он стал ведом чувствами, приняв лишь их часть, встреча с ними напрямую могла сказаться на нём слишком пагубно. Но Чжун Ли… Он сказал, что всё будет в порядке. Он не сомневался в том, что эта прихоть им под силу. Ему он верил так же, как и верил Чан Шэн. — Какой от тебя будет прок внизу? Чжун Ли приходит к людям не для развлечений. Не ты ли так старался его понять? Так почему ты собрался за ним в преисподнюю? Со своей жалостью ты не сделаешь ему лучше. — Я не жалею его, — это прозвучало излишне строго и чёрство, совершенно не в стиле Его Превосходительства Равновесия. — Жалость — это не то, чего он достоен. Может быть, проку от меня не будет совершенно никакого, но я смогу вовремя вернуть его обратно. Чтобы больше эрозия не разрушала его тела.       Чан Шэн всё ещё находилась на взводе. Она стала воплощение фитиля фейерверка, который плавно догорал и вот-вот должен был разорвать пороховую коробку. Её рука со скрипом подняла со стола книгу в потрёпанном переплёте на корке которой золотыми буквами чётко теснилось название «Божественное предписание». В ту же секунду она кинула книгу в сторону Бай Чжу почти наотмашь. Благодаря хорошей реакции тот успел поймать её до того, как та бы врезалась в стену и разлетелась на отдельные листочки. — Протри наконец свои очки и прочти то, что тебе принесла Лиза! Ты боялся Божественной Кары из-за стихосложения, а стоило бы из-за смердячих человеческих чувств! Боги созданы эгоистами, Бай Чжу, у нас есть только одно истинное желание: исполнять волю людей! Ты идёшь на поводу собственной воли, спутываешься с Чжун Ли всё сильнее и сильнее. Что дальше? Вы оба падёте от Кары, глупцы. — Я…       К сожалению, у того, кто знал так много слов, внезапно не нашлось ни одного, чтобы сказать хоть что-то. Правда упала на него ведром ледяной воды, но тело сковал отнюдь не холод, а кандалы из жестокой реальности. — Ты никуда не пойдёшь. А сделаешь шаг за пределы Небес — я соберу Совет Хранителей. Ты правда будешь последним его напарником, но более никто и никогда не протянет руки помощи Стратегии. — Я тебя услышал, — сказал тот слишком тихо для этой беседы на повышенных тонах.       Когда эти слова достигли слуха Чан Шэн, Бай Чжу уже обернулся к ней спиной и медленно побрёл прочь. Ему было, что ответить на все представленные условия и обвинения, но губы его прилипли друг к другу, точно были фарфоровым изваянием. Светлый коридор перед ним ужасно напрягал зрение, хотя это было последним, что сейчас волновало Равновесие, ведь из его глаз впервые за всю его долгую жизнь потекли золотые слёзы. Крупные капли стекали по его щекам, заставляя скулы и щёки трескаться резанными ранами. Оказывается — плакать не больно. Куда сложнее осознавать то, что он стал предателем Небес, ведь именно сейчас сделал выбор в пользу собственного желания. Лучше он умрёт от Божественной Кары, чем останется служителем глупых людских прошений. — Прямо так и сказала? — Кавех удивлённо похлопал глазами, а затем почесал затылок. — И что ты собираешься делать?       Его Сиятельство Красота с предельной аккуратностью вытер золотые подтёки шёлковым платочком с лица Бай Чжу и улыбнулся тому с неким энтузиазмом, которого ему было не занимать. Кавеху повезло больше, чем его коллеге. Очищение под вратами возымело должный эффект уже через месяц, не оставив и следа от человеческих эмоций в его теле. Возможно, это произошло потому что работал он в паре с Навией, а та, в свою очередь, водила его на очищение трижды на день. А возможно, потому что тот был слишком везучим. — Я решил, что пойду туда ещё до разговора с Чан Шэн, так что…       Говорить было всё ещё сложно. Думалось, что его вновь осудят и ткнут носом в собственную ошибку, однако Кавех лишь похлопал коллегу по плечу и кивнул с полным пониманием. — Отправляйся. Может быть, в глазах Её Превосходительства Медицины твоё желание совершенно неценно, но правда в том, что никто не был в мире людей столько, сколько Чжун Ли. Если он не счёл твоё желание странным, значит, всё хорошо. Я уверен, он не допустит, чтобы с тобой что-то случилось. — Ты прав. Я не должен сомневаться. — Конечно, — Его Сиятельство Красота заговорщически ухмыльнулся и приблизился к уху Равновесия, очень тихо шепча. — А я тебя прикрою…       Нимба над головой, Кавех, разумеется, не имел, но искренне считал, что чертячьи рога точно будут сочетаться с блеском его потрясающих глаз.

Уже связались в узел, милый. Наш план, стратегия проста: "Либо побег, либо помилуй." Коль нет, закроем за собой врата.