черничные нити и собачья шерсть

По возвращению к шалашу, Хёнджин уставился на Феликса, сидящего в тени и снимающего свою панаму. И как солнце могло ухватить его в поцелуй, если вообще не выходит на него? На самом деле, он словно Гелиос в человеческом теле. Когда он улыбается — без улыбок не остаётся никто, а искорки летят в разные стороны, будто лучи. Тело у него всегда теплое и сердце тоже, вот почему он выглядит как живое солнце. Он — притяжение для всех незнакомых и магнит для всех сведущих. Они находились на улице около входа в домик, на земле стояла коробка вместо стола, а сидели они просто на траве. Чанбин поставил керамические чашки и картонная коробка слегка продавилась вниз. Хёнджин поморщился вкуса крепкого напитка и, кажется, не один он. Даже Чанбин загрустил, когда столь долгожданный чай оказался не таким уж и вкусным. Только Феликс давился, лишь бы не обидеть друга, но при этом его лицо корчилось от одного глотка. Блондин неожиданно выпалил вопрос: — Сегодня ночью ко мне? — Он сказал это, будто что-то обыденное и никто ни капли не выразил удивления. Кто-то кивнул, а кто-то сразу же согласился. — Хёнджин? — Не думаю, что смогу, извини. — Хён пожал плечами и понемногу отпивал свой горький теплый напиток. Феликс уже знал о ситуации в семье Хёнджина, поэтому расспрашивать с очевидными вопросами не стал, но заметно погрустнел. Если не брать в счёт положение семьи, то идти на ночь к человеку, с которым ты знаком уж слишком малое время — странно? Он не мог задать этот вопрос остальным, поскольку им это совсем не мешало, когда они только начинали развивать свою дружбу. Практически с первого дня ходили друг к другу на ночёвки, а родители их были тоже не против. Скинулись на камень, ножницы, бумага, и Чанбин пошел мыть посуду за всеми. Минхо позлорадствовал и ходил вокруг да около с песнями по радио, пританцовывая. Сказать честно, Бину хотелось его прибить прям на этом месте, прям этими же мокрыми руками. Чтобы уликой были остатки моющего средства и следы от перчаток. Джисон вскоре подключился к Ли, поэтому посудомойке теперь хотелось прибить их двоих. Кто зашёл в шалаш, кто ушел сидеть к озеру под деревом, а кто остался на том же самом месте — Хёнджин. К нему совершенно неожиданно подсел Чан, от чего младший дёрнулся и взялся за сердце. —Неужели напугал? Прости, не хотел. — Он сел рядом и зажмурил глаза от пекучего солнца. — Как думаешь, почему Феликс изменился в лице? — Не уверен, но не думаю, что дело во мне. — Ошибаешься. Феликс слишком ранимый. Я тебя не обвиняю ни в коем случае, но ты будь с ним ласковым. Он по-другому не понимает, лишь принимает все близко к сердцу, а сердце нынче беречь нужно. — Чан сидял с поднятой к солнцу головой, но даже на секунду не открывал глаза. Может, загорает? — В следующий раз пойдешь с нами, хорошо? Либо скажи, что сможешь прийти сегодня. Пожалуйста. Неужели настолько обидчивый? Знакомы всего-то ничего, а уже привязался. Ходячий добряк с огромным сердцем. Ему и самому не хотелось обижать Феликса. Он без раздумий положительно кивнул. Хёнджин ушел в шалаш, который на удивление оказался пустым. Совсем недавно тут во всю мылась посуда и танцевали подростки, а сейчас ужасная тишина. Так одиноко, будто все вымерли. Чан пошел в другую сторону – до большого тёмного дерева. Сел рядом с Ликсом. — Не жарковато ли? Может, пойдёшь в шалаш? — Чан заботливо начал беседу. — Да нет, мне нормально. — Феликс затоптал на мокрой земле свой небольшой рисунок и посмотрел на автора сказанного. Изначально это и вправду выглядит как рисунок, но там точно были слова. Слова, которыми он ни с кем не поделиться? — Правда? Там в холодильнике две пачки мороженого осталось, идите с Хёнджином съешьте. – Как старший брат. Феликс недолгое время посмотрел на воду, траву, поменял несколько эмоций, выражающихся глазами и всё же зафиксировал взгляд на небольшом, но всеми любимым озере. — Не нужно ходить за мной вокруг да около и напоминать, что мне нельзя делать. Не нужно обращаться ко мне, как к больному, мне неприятно. И не делай этого при Хёнджине, я не хочу, чтобы он узнал это от кого-то, кроме меня. — Феликс встал с земли и оттряхнул руки. — Я хочу лишь подольше сохранить тебя. — Спасибо, что напомнил. Феликс ушёл. Даже не взглянул, но ушёл. Ему было до жути обидно, ужасно неприятно это слышать. Он и сам слишком много перегружает себя этими мыслями. Он может на время забыть, но только находясь в кругу любимых людей. Ликс хотел ударить что-то, сесть в угол пустой комнаты и разрыдаться, но все, что он сейчас мог — вернуться в шалаш, где, к счастью, людей практически не было. На кресле-мешке сидел Хёнджин, его голова была поднята вверх, а взгляд уставился в потолок. — Почему к остальным не идёшь? — Прогоняешь? — Хёнджин перевел взгляд, не опуская головы. — Совсем нет. Я хотел бы предложить тебе мороженое. — Не люблю фисташковое. В шалаше было прохладно. Температура значительно отличалась от уличной, поэтому ребята закрывали деревянную дверь. Потом они смогут прийти сюда после улицы и охладиться. Феликс увалился на мешок рядом, шелестя открытой упаковкой. Хван развернулся к нему, подперев голову рукой. Он дотронулся рукой до плетённого браслета на руке Феликса и нечаянно коснулся кожи. Горячая. Ему хотелось обрадовать Феликса тем, что он сможет прийти, но язык не повернулся. К сожалению. Он пойдет в следующий раз. Обязательно пойдет, если позовут. Родителям он бы мог сказать, что идёт к Харин, но он сам не сможет пойти к малознакомому человеку. Он не знает, как отреагируют родители Феликса, может, они вообще не знают о существовании некого "Хёнджина". Им следует пообщаться больше времени. *** Пока они гуляли, кто-то раскрасил небо в темный оттенок. Чан грустно глянул на Хёнджина перед тем, как попрощаться с ним. Кто-то пожал руку, кто-то обнял и они договорились встретиться на поляне утром. Дом — самое чужое и страшное место для мальчика, который радуется каждой мелочи. Он пробыл тут всю свою жизнь, но это дом несчастья, проблем, а всё, что осталось здесь из любви — любовь подростка к щенку. — Ему семнадцать лет, он может сам выбирать хочет он туда или нет? — Хёнджин тихо разулся и подошёл ближе к кухонному дверному проёму. — Пока он живёт с нами, он будет делать то, что хотим мы. — Голос мамы звучал трезвым, но довольно грубым и громким. Аж по ушам било. Хёнджин стал у прохода, перед ним стоял отец. Заметили они сына не сразу. —Пришел твой Хёнджин, ночами непонятно где ошивается, а потом домой бежит. Где ты был вчера? — У Харин. — Хён облокотился об дверной проем, двери же там не было, ее вырвали во время ссоры. Соврать не получилось, увы. — Она заходила к нам, дрянь малолетняя. На щеке появился красный след. Женщина дала довольно сильную пощечину. Рука механически прикрыла место удара. Печёт. Отец же оттолкнул женщину от сына и, кажется, они начали наносить удары на тело друг друга. Каким образом — неважно. И насколько сильными были их удары тоже неважно. Их любовь уже ничто не спасёт. И Хёнджин ненавидит их точно также. Слёзы стали наворачиваться на глаза от боли в щеке и от факта, что это сделал самый родной человек. Биологически. На деле этот человек в списке самых неродных. Всё, что хотел сейчас Хёнджин — все же пойти к Феликсу домой, к своим приятелям. Он собирался выйти на улицу, может, они ещё недалеко ушли? Но улица опустошена. На ней были только сверчки в цветах. И комары.