Зайчик и семеро козлят

Сухой мороз гулял под кожей, обласкивая колючими языками под одеждой. Вова щурился на редком ветру, отворачиваясь от упрямых лучей декабрьского солнца. Оно не бесило. Скорее поражало своим появлением и лупило в лоб, напекая. Всего за ночь снега выпало ровно столько, чтобы засыпать ровным слоем землю и накрыть собой ненавистную осеннюю грязь. Вова ссутулился, то и дело проверяя телефон. У него не было даже могилы. Могилы — как таковой. Суворову прежде не приходилось хоронить кого-то близкого. Не было даже поминок, куда его могла бы отвезти бабушка, которой не с кем было оставить ребенка. Вове порой (раз-два, и то вскользь) доводилось слышать такие истории. Он, брошенный еще до рождения, такой процедуры избежал. И вот сейчас была их первая встреча: Вовы и кладбища, Вовы и наличия живой смерти. Она не в разговорах, не в страшных мыслях, не в сухой читке диктора из новостей, а происходит на глазах. И Суворов буквально загибался над рвом земли, кончиками пальцев чувствовал едва осязаемое столкновение бабки с косой. Она стояла прямо перед ними. Нагло раскинулась, забирала остывшее тело, приглашала пуститься с ней в путешествие на той стороне, но… Все они, видимо, еще не достигли черты, поэтому смерть тащила с собой только Турбо. Вова до боли в горле сглотнул. Отдавать ей Валеру оказалось больно. Несмотря на то, что с Вовой они ни разу не были даже приятелями. Сейчас Суворов отчаянно ощутил присутствие тяжелой, давящей силы, что забирала с собой частичку души — дыхание перехватывало. Отсюда хотелось бежать. Километры непроглядных дорог вели к укромному месту на равнине у кромки леса. Глубокая яма, вырытая на скорую руку позволила уместить приличный рост Турбо достаточно, чтобы над ним в высоту оставалось как минимум три метра. Парни скинули лопаты. Хотелось сделать все правильно и не торопиться, но менты за спиной, горы трупов и прочая ебала не позволила шиковать и разбазаривать время. Только ради Зимы ребята старались не выдавать свой нервоз и опасения. Миша держался от Вовы в стороне, поглядывал украдкой, в попытках поймать его взгляд. За темными стеклами солнечных очков, Суворов прятал заплаканный, убитый вид. На лбу горела гематома, оставленная после битья о приборную панель машины, когда они неслись под две сотни обратно в город. В тот момент Вова мечтал, чтобы смерть утащила их. А сейчас… было страшно. Тело на холоде окаменело, он ломано и через силу потоптался ногами на месте, чтобы почувствовать работоспособность конечностей. Молчание затянулось. Слова не шли, и говорить у каждого из них не было ни сил, ни желания. Вставший до этого нескончаемый крик в горле высушил его. Зима не смел проронить ни слова, приподнял глаза, и в последний момент передумал даже смотреть на ребят. Он не хотел говорить с Турбо в последний раз при свидетелях. Вова понятливо первым тронулся с места, обнял друга сбоку, положив голову ему на плечо и сжал руки повыше локтя. — Мы ждем тебя, да? — с изломом прошептал Суворов. Зима едва заметно кивнул. Миша подошел, не выпуская руку Кирилла и сжал сухую ладонь Вахита. Зима понял всё без слов. И поддержу, и намек о поджимающем времени. Вова неподалеку обратил лицо к лучам палящего солнца, когда ребята подошли к нему, оставив Зиму со своим горем. — Вов, — охрипший голос Миши было не узнать. Суворов очень и очень хотел курить. А еще побиться головой о крышу машины. Он сжег себя дотла. Не осталось ничего, чтобы ругаться, кричать и дышать, кажется, тоже было трудно. На Мишу смотреть было противно. И вместе с тем Вову топило это нехорошее чувство. Он разучился быть нормальным. Стал полным психом. Виной поехавших ориентиров Суворова не были ни Миша, ни кто-то другой. Причина была на поверхности, Вова проглотил горькую слюну, больше и больше чувствуя, как самоконтроль рушится. Ему и пусто было, и до трясучки больно, потому что несмотря на опустошенность, внутри осталось так много чувств. Они били и били, валили его на невидимые рельсы, а поезд сверху проезжал, гоняя себя по кругу, и снова тело Вовы в фарш. Суворову было страшно. Так страшно, заглядывать вперед в неизвестность. Что там? Сумеет ли он найти рычажок, чтобы двигаться дальше? И снова пустота вместе со страхом. Два этих чувства плотно въелись под кости. Суворов чувствовал себя таким ничтожеством и плаксой. Видимо, хозяин по этой причине фигурально и физически пинал его, потому что все слабости Вовы только так шли в руки. Это позиция мишени стала личностью Вовы, она и сейчас рвалась выбраться вперед, чтобы вновь овладеть сознанием. Блять. Он устал. Так устал за такой короткий промежуток времени, а настоящие проблемы еще даже не начались. Вадим — тот, кто помог Суворову съехать с неправильного пути и посмотреть вокруг себя. Что ж, хорошо. Это Вова принимал. Но за дальнейшие действия не отвечал. Он хотел. Очень-очень хотел двигаться вперед. И уже всего лишь на пороге вяз в трясине, заглядывая в большие глаза собственного страха, задаваясь вопросом: а сможет ли, а выстоит ли, а будет ли рядом тот, с кем получится справиться. Весь Вова, каким бы все-таки не оказался сильным, просто на части раскрошится, понимая, что такой вот он человек. Рядом ему нужен другой человек. Для ёбанной поддержки. Пусть другие геройствуют и якают, что они такие-сякие и сами все сделают. Вова был из числа тех, кто «я сам», только с погрешностью на опору. На опору в виде одного человека. Миша долго стоял напротив и никуда не уходил. Кирилл, который не курит, закурил, и отошел, чтобы дать им время переговорить. — Я думал, что потерял его, — почти неслышно признался Вова. Он чуть с ума не сошел, протаптывая себе дорогу к выходу из клуба, когда навстречу влетели Миша с Кириллом, пахнущие огнем. Миша соврал. Соврал, возможно, впервые в жизни. Стоило Кащею дернуться в их с Вадимом сторону, Ералаш принял опасное решение. Что ему, Мише, нужно было делать? Солгать. Он сделал это во благо. Кащей шагнул вперед, желая лично убедиться, что там с ментом. Миша встретился с затуманенным взглядом Вовы, мысленно собрался, поставив на кон жизни их всех. Кащей не оставил бы в живых никого, если бы понял, какой Ералаш пиздабол. Пальцы Вадима, которые Миша осторожно удерживал, дрогнули. Ералаш сам уже не дышал и почти не слышал пульс мента, который тихо-тихо отстукивал в пальцы. Это был самый настоящий позыв борца подняться на ноги, а не импульсы нервных окончаний. Вадим терял сознание, Миша знал об этом. И все же мент на каком-то упрямстве рвался обратно, почти незаметно двигал головой, расположенной у чужих коленей. Слабо, но слышал их голоса, как за крючок держался за крик Вовы. Набрав в саднящие легкие побольше воздуха, Миша внимательно следил глазами за тяжелыми ботинками, подступающими ближе и ближе. Очередной вой Вовы безапелляционно зарядил по лицу. — Не дышит. Обороты шагов сбавились, Вова стих. Последовала тишина, а потом он закричал так громко, как умалишенный, вцепился в Кащея, и даже, получив в живот, не унимался. Видимо на радостях, хозяин выстрелил в маячившего рядом пацана. Тот гундел за свои ожоги, пока душил Вадима и поднадоел Кащею. Хозяин, ослепленный победой, вымотанный не меньше, так наивно, даже тупо положился на Ералаша. Развернулся, выволакивая Вову из ангара. И, если бы, хоть на секунду задержал на Мише почерневшее, всегда до костей пронизывающее лицо, заметил бы, как сильно штормило самого Мишу. Как он пережимал рот Вадима, без слов умоляя его еще немного полежать тихо. Миша судорожно соображал, как быть. Мента необходимо было вытащить на свежий воздух. Поверхностный осмотр говорил о степени ожогов между второй и третьей. Свист шин снаружи, дал знак не тормозить и взять себя в руки. — Давай на улицу его. — Он дышит? — Не знаю, Кирь. Дышит пока, но ему в больницу нужно. Ч-черт, аккуратно. На Вадиме от любого движения облезал свитер вместе с ошметками кожи. Сыпался на глазах, как засушенные в духовке тонкие пласты слоеного теста. Миша взвыл до боли в пояснице, хватая мента подмышки, не давал себе отдышаться, пока они не оказались на холодном воздухе. Ералаш не мог не смотреть на испещрённые разъедающими кислотными волдырями грудину, шею, руки. Он ни разу не сканер, поэтому частоту дыхания приходилось отсчитывать едва ли досягаемым до слуха дыханием. Миша загибался и слушал-слушал, хотя бы до трех выдохов Вадима. — Дышит. Вот же упрямец, — без злости вслух комментировал Ералаш, во все глаза исследуя образующиеся новые пузыри. — Ты молодец, все нормально, только не дергайся, грудной клетке и без того тяжело, да? — обращаясь к Вадиму, Ералаш еще раз припал к его лицу. Тот ни разу не открыл глаза. Тяжелые веки в борьбе порывались оттянуться повыше, но организм бросил все силы на борьбу с агонией. — Вова жив, это тебя устроит? — Миша кивнул на заторможенное, почти незаметное давление на свои пальцы. Обгоревшие фаланги и кровавые подушечки стучали судорогами. Сжимая зубы, Ералаш запрещал Вадиму напрягаться. Кирилл бросил под ноги сумку, в ней для таких случаев оказался разве что пантенол. Непослушными руками Миша разводил слои пены и взвыл, когда аэрозоль опустел. Мало, этого было так мало! — Понимаю, все горит, потерпи еще немного. Они быстро и хаотично заметали следы. Сумели поджечь ангар, оставляя все тела внутри, даже доберманов в загоне. Псы выли, скулили, остервенело рычали, беспощадно оставленные внутри. Справиться с ними мог разве что хозяин. Да, даже, если и нашлись бы добрые люди, вколовшие умеренную дозу транквилизаторов, псы были неуправляемые и опасные. Темная сторона Ералаша, решила, что вот так будет лучше. Может, он урод последний, но доберманы действительно были не просто собаками, а натасканными на убийство чудовищами. Без своего хозяина им не место рядом с людьми. Ребята оставили себе, пожалуй, только пистолет, с которым играли в рулетку. Скинут, когда окажутся подальше отсюда. На дне моря, в тысячи километров от цивилизации — вот, где ему место. Миша решил, что ради этого, они с Кириллом даже возьмут какой-нибудь выход в открытое море с экскурсионной группой. По возвращении в клуб забрали тело Валеры и умотали, куда глаза глядят. Вова не мог прийти в себя, постоянно спрашивал о Вадиме. Мише пришлось собрать все силы в кулак, признав, что Вадима они оставили близ ангара, предварительно вызвав скорую. Вова чуть не задушил Ералаша, выкрикивая, что ни хуя это не помощь. Вадим в любой момент мог перестать дышать, с ним могла случиться любая херота до появления скорой, которая как принято ползла со скоростью черепахи. В ту ночь никто не спал. Они доехали до Челнов, Вова затих и больше ни с кем не разговаривал. В глубине души понимал, что ведет себя как последний кретин. Ему нужно быть благодарным и не разводить панику. Но повод был — Вадим. Весь он был причиной неуравновешенного состояния Вовы. Суворов еще ни за одного человека не переживал так сильно. Больше, чем за самого себя. Желтый буквально выкрал чувства, забрал их себе и привязал так плотно. И злость. Она тоже возросла. Плевать. Вове было так плевать на свое поведение. Суворову одно нужно — знать, что Вадим в стабильном состоянии. — Я с вами не поеду, — отрезал Вова. Кирилл докурил и встал рядом. Смотрел недолго на Суворова с некой глубинной неприязнью. Почти не скрывал свое отношение. Киря — хороший пацан, тихий, без заскоков на агрессию, он всего лишь оберегал Мишу, на которого шипели по поводу и без, и Вова был в их числе. Суворов его не осуждал. Миша не спорил, к этому моменту прикинув столько вариантов, что будет с Суворовым и всеми ими, когда менты загребут каждого. Натянув шапку до ушей, Ералаш поджал губы и обхватил ледяные пальцы друга. Они воспаленные, холодные и обожженные дрожали. Вова мог поспорить, таким образом Миша в том числе проверяет целостность кожных покровов. Оба без слов поняли, кто пострадал больше, а ожоги Суворова в свое время затянутся. Однако, безымянный палец друга Миша ловко успел обтянуть лейкопластырем. Перекусил ленту на катушке и также быстро спрятал остаток в карман с выражение лица «Не спорь со мной». — Уверен? — Предельно. Не поеду никуда, пока не увижу его. — Ладно. Только обещай не напортачить. Зима вернулся минут через сорок. Сам бросил последний кусок земли в могилу Валеры и разобрался с захоронением. Смотрел на ребят громогласно пустыми глазами, Вова переживал, не уйдет ли Вахит в себя основательно, отказываясь говорить вовсе. Зима опустил голову, тихо пиная чистый снег. Тот пачкался кусками грязи с подошв ботинок. Внутри скребли кошки от крика Вахита. Его можно было услышать в каждом моргании и дрожащих белых губах. Осознание, что Зима во многом винит себя, ранило, засаживая нож глубже, без возможности выдернуть его наружу. Если бы Вова не ляпнул тогда Валере… Суворов ссутулился, проклиная свой длинный язык. Не мог он сейчас говорить с Зимой об их с Турбо последнем разговоре. Но, возможно, когда-то, когда боль поутихнет, Суворов решится завести разговор. Он не знал, к чему это приведет. Наверное, Вахит прибьет Вову, а может прольет свет на мотивы самого Валеры. Солнце лупило еще сильнее, а значит время неминуемо бежало вперед, к обеду. Прощались они, как в последний раз. Никто не знал, чем закончится этот день. Вова снял очки и смотрел на осунувшегося Зиму. — Только попробуй пополнить клуб Двадцати семи, — почти угрожающе попросил, впившись глазами в Вахита. Они глубокие такие, с поволокой, тенями вокруг, сделали лицо Вахита сухим. Меланхолик от природы, с первого дня знакомства Зима был скупым на эмоции, и что с ним творилось сейчас казалось невозможным. Он так сильно ушел в себя. Был неживым. Вова не мог описать то, что видел. Вахит был не настоящий. — Иди к черту, — отмахнулся в итоге Зима. — Только после тебя. Это была почти победа. Стоило ли выдыхать, приняв слова друга за правду? Не пускает же он пыль в глаза, чтобы ослабить контроль друзей, которые не выпускали его из виду. Понимали, как это раздражает самого Вахита, который вообще-то не маленький и сумеет разобраться. Хотя бы попытается жить без Валеры (Пока это не представлялось возможным. Зима планировал напиться, говорить с Турбо и удавиться в своих жалких слезах). Ребята пытались не перегибать, но написанное беспокойство на лице говорило обо всем. — Мы за тобой приглядываем, не забывай. Пацаны довезли Вову только до Челнов. Миша скинул Суворову контакты подруги бабушки, которая была ее коллегой и в случае чего могла помочь. — Зануда еще та, но фармацевт толковый. Здесь инструкции, как принимать препараты. Если что — звони. — Спасибо. Дальше до Казани Суворов добирался самостоятельно. Он был плохим другом, потому что не нашел время набрать номер Айгуль. И сейчас, тыкая на ее контакт, был уверен — она не ответит. На удивление Ахмерова сняла после второго гудка. — Есть разговор. Нет, — Вова пнул маленький сугробик носком кроссовка. — Его нет больше, да и похер. Айгуль, не по телефону. Ахмерова отключила все эмоции, впустила Вову в уютную квартиру, предложила чай, а потом они несколько часов убили на непонятные для Суворова компьютерные схемы. Он сменял кружки с кофе Айгуль и не мешал ей избавить его от грязного счета, навязанным Кащеем. С ловкостью рук Ахмеровой они могли бы распилить кучу бабла между собой и уехавшими ребятами, но желания касаться этого дерьма не было никакого. Вымученно хрустнув затекшими пальцами, Айгуль откинулась на спинку кресла. Смотрела испытующе, без доли издевки. Красивая была даже без грамма косметики на лице и такая же немного мертвая внутри. — Что ж, с этого момента ты голый, как щепка, — отчеканила она. — Если на счете были и твои личные сбережения, их больше нет. Об остальном не переживай, никто не подкопается. Перспектива остаться без денег впервые не пугала Вову. Он стукнул донышком своего чая по кружке Айгуль и выдохнул. Она хотела спросить еще о чем-то, как в дверь забили со всей силой. Последовало нетерпеливое нажатие на звонок вдавленным на кнопку пальцем. Переглянувшись, оба пошли к двери. Менты, чтобы их. Как и полагается, после ангара нашли труп Кащея в клубе, вышли на его приближенных и взяли след. Когда к третьей неделе Вову основательно затаскали по допросам, он умирал внутри себя не так сильно. Потому что узнал: Вадим жив. В сухом разговоре следака, выдавшего такую же сухую сводку о происходящем в ангаре, Вова не слышал ничего, кроме дыхания Вадима. У следствия ничего не было на Суворова, Айгуль прессовали дольше. Плевать им было, что она всего лишь обрабатывала цифры и работала с деньгами, не имея отношение к остальному. Ей светил только срок за финансовые махинации. В больнице у Вадима случилась клиническая смерть, затем медикаментозная кома, после — реабилитация. Вова узнал об этом много позже и даже тогда еще долго смотрел на Вадима испытующим взглядом. Вова ходил к нему. Когда Вадим несколько дней лежал в реанимации, внутрь не пускали, Суворов сходил с ума и упрямо сидел в коридоре, пока сварливая бабка санитарка затемно не гнала его поганой метлой. Наташа тоже приходила. Приходила и ругалась. Вставала в эту свою позу и таращилась со словами «Да как ты смеешь?». А Вова хотел и приходил. Коридор, где они сидели на пару, был общий. В конце концов Рудакова заткнулась, продолжая изводить опущенную в пол макушку Вовы. Они даже не разговаривали, и даже так, Суворова допекала неуёмная НатальВанна. В один прекрасный момент она (здравствуйте, приехали) вытащила из пакета пятизвездочный коньяк, предлагая Вове отхлебнуть. — Хотела отблагодарить доктора. Вова осточертел ей своим белым, как стена, с которой сливался, видом, что она сжалилась. Пошла на попятную в несколько недельной обороне, решив, что доктор обойдется. Вове ее жалость не уперлась. Он не ощущал нужды ругаться и что-то доказывать, и отказался от алкоголя. Во внутреннем списке был еще пункт пройти лечение, а пока Суворов сидел на таблетках Миши, которые нельзя было принимать с высоким градусом. — Пациент пришел в себя, можете зайти по одному на две минуты. Вова обмер. Две минуты — это целая жизнь, когда он думал, что у Вадима больше нет ни секунды. Оба подорвались и встали в дверях, едва не толкаясь локтями. — Давай ты, меня он будет рад видеть не так сильно, — поджав губы, подтолкнула Наташа. Вова вошел в палату, ослепленный белым светом и не помнил ровным счетом ничего с той встречи. * Они учились заново выстраивать диалог. Было трудно, с переламыванием себя, и это не про силу, когда заставляешь сам себя, а про ювелирную осторожность. Вова боялся сказать лишнее, Вадим боялся недоговорить. Как только Вадим мало-мальски заговорил, он высказал Вове словами, а не намеками или своим пронизывающим говорящим взглядом: я хочу быть с тобой. Его не парило прошлое, вопросы, вроде «А уживутся ли их характеры?», потому что, да, отношения — сложно. Боже, Вова начинал дышать чаще от одной только мысли, что у них с Вадимом отношения. Желтый стоял на своем, держал за руку, пока Вова нерешительно тупил в бегающую жидкость внутри катетера, и наглаживал костяшки. Вова боялся. Всегда делал это. Казалось, он и боязнь всего — неотъемлемая часть его личности. Опять это больное волнение перед неизвестностью, опасения напортачить, подвести и себя, и Вадима. Вова не переживет, если Желтый еще хоть раз посмотрит на него, как тогда под аркой. Суворов видел десятки ожогов, рубцующиеся раны и винил себя. Первое время было сложно справиться с собой и привыкнуть к новому телу Вадима. Наличие травм и отходняки возвращали Вову назад, били мордой в пол и топили в чувстве вины. Желтый закрывал глаза на угасающий взгляд Суворова. Не этого он хотел для Вовы — не добить. Желтому они новые были в новинку и непривычны, но ему удавалось держать себя в руках намного лучше. Самой тяжелой была первая неделя. Оказаться в той самой квартире, куда они вошли вместе, ёжиться на холоде, пока Желтый раскладывается и кривится на тисках боли — все это окутывало повышенным нервозом. Они даже не могли поесть вместе, Вадим храбрился или привык терпеть, делал глоток чая до сведенных зубов, отводил суровый взгляд, а Вова продолжал винить себя. Ему было сложно. Им обоим так трудно давалось первое время. Трудно, почти через «не могу», в основном из-за восстановительного процесса. Вова держал в себе дурацкие извинения, молча изучал поведение Вадима. И вот только его всегда прямые, с оттенком грубости ответы, не давали уже будто им обоим, а не только Суворову, опустить руки. Следственный процесс шел, Вадима отправили на больничный, Вова приходил в себя, пока не думая, что будет делать со своей жизнью. Желтый нашел им другую квартиру, свою Суворов не брал в расчет да ее как таковой и не было. Как-то сидели над горкой таблеток, Вова проглотил необходимую дозу, а Вадим, нет, он не контролировал этот процесс и хотел бы оставить Вову наедине с ними, которые уже на автопилоте летели дальше по горлу. Просто Желтый будто даже себе не доверял, не извинялся перед Суворовым и всегда маячил где-то рядом, чтобы Вова в конец не забил на себя хер. После приема Вадим целовал Суворова в висок, повторяя, что он все делает правильно. Вова сидел, подобрав ноги под себя и читал статьи разных университетов. Вообще-то он в свое как таковое поступление не верил. Вот, где он, а где корочка бакалавра? Школьная программа — пиздец. Она кое-как поддавалась его уму, но вот остальное… Страх и волнение — шли нога в ногу с Суворовым. Последние лет десять, Вова похерил на чушь, растеряв навык собирать мозги в кучу, как это делали заучки. Бывали ночи, когда он даже спать не мог от переизбытка нахлынувших эмоций. Выбирался из постели, запирался в ванной и сидел там долго, царапая когтями кожу на коленках. Вадиму было хорошо наставлять его, успокаивать словами, вроде «Если не выйдет, придумаем для тебя что-нибудь другое». Он точно не издевался и таким образом пытался вытащить злость Вовы наружу, чтобы она такая «Ах, не веришь в меня? Тогда я сделаю вопреки!». Суворов и рад бы почувствовать в себе порыв идти напролом, где-то внутри то самое чувство как раз поднималось, но вместе с тем, Вова еще больше убеждался, какой он. Ему реально только сосать за деньги и слушаться хозяина. Вова был в отчаянии. Вадим рядом со своими изъянами все равно был каким-то уж идеальным. Вова тихо бился затылком о кафель и выдыхал через рот, чтобы не разбудить Желтого. Он же не прогонял Суворова, а значит… Он же не делал это из жалости? Еще через полтора месяца Вова чуть не выронил вымытые тарелки и переспросил. — Какая к чертям работа? Ты же еще, — Суворов сел, пока Вадим смотрел на него в дверном проеме, — недостаточно восстановился. Они там что совсем с ума сошли? Желтый выглядел лучше, чем вчера, и намного лучше, чем зимой. И, наверное, был другим человеком с момента их первой встречи. Он не стал сухарем и грубияном, но порой он говорил с Вовой с напором. Бывало Суворов чувствовал себя младше не на семь, а на семьдесят лет. Осторожность и обходительность Вадима стала другой. Он не жалел Вову или ему так всего лишь казалось, Желтый напоминал Суворову о его целях, приносил распечатки с лекциями каких-то умных мужиков, предлагал (и они ходили на них) посетить день открытых дверей в разных учебных заведениях. Желтый вытаскивал Суворова в люди, отвергая его желание закисать и прятаться. До Вовы дошло: Желтый закален. Да, была ситуация, которая выбила всю почву из-под ног, но жизнь на ней не закончилась. Поэтому и был резковат, тренировал в попытке выработать внутренний иммунитет, не давать слабину, собраться по-солдатски, чтобы не консервироваться в слабой позиции. Они были друг у друга в плохие и хорошие дни. Что-то необъяснимое про чувства теплилось во взглядах, в касаниях, в объятьях (они засыпали, переплетая ноги-руки так плотно, и только тогда наступал, если не крепкий, то спокойный сон). Они изучали желания друг друга. Если в самом начале Вова даже не думал о сексе — было не до этого. Суворов помогал Вадиму принять душ (обходились больше обтираниями и помывкой головы, нагнувшись над ванной), обрабатывал следы ожогов, боясь тронуть лишний раз, то через пару месяцев Вова очень даже хотел. По утрам его задница или нога встречалась с крепким стояком Вадима. Долго рассматривая друг друга, они часами могли целоваться. Порхая длинными ресницами, Вова без слов отводил колено в сторону, позволяя Желтому себя растягивать. Пальцы Вадима искали воспаленную точку и долбили туда, пока Вова не срывался на стоны. Поза была неудобной, после руки ныли, тело размякшее до состояния желе приходило в себя. Они пробовали по-разному. Из-за перетянутых тут и там бинтов, Желтому было тяжко подолгу лежать на спине, не говоря о том, чтобы усадить Вову сверху. Его движения вверх-вниз, шлепки и трение вместе с удовольствием приносили боль в спине. Благо на ногах оба стояли уверенно, Вадим всегда считал своей слабостью обнимать Вову со спины, а когда тот умело прогибался в спине, то загнать член, распирая эластичные стенки стало чем-то вроде необходимости. Ладони Желтого сжимали не сильно, и Суворов все брал в свои, хныкал, рвано дышал, сжимая чужое бедро, подаваясь назад. Вову могло занести, как и самого Вадима, что въезжал пальцами в выпирающие тазовые кости Вовы Он двигал бедрами, слегка царапал паховые волосы Вадима, целовал размеренно, и, если случайно задевал рубцующиеся раны на ребрах и выше от подтянутого живота, то все могло закончиться. В такие моменты накатывал кромешный ужас, опасения навредить отталкивали Вову подальше. Желтый приходил в себя, они вместе могли смазать раны и лечь смотреть фильм, каждый думая о своем. Вадим ненавидел, когда Вова закрывался и дрожал, наверное, думая, что он все испортил. — Мне давно пора вернуться к работе. Не могу же я вечно отсиживаться в стороне. — Ты не отсиживаешься, а лечишься. И вообще, скажи, ты же, — Вова сжал край кухонного полотенца, — сам решил, что тебе пора вернуться к работе, да? Вадим скинул куртку, понимая, что разговор предстоит долгий. — Я больше не могу сидеть в четырех стенах, мне нужно занять голову чем-то другим, не связанным с нами. Понимаешь? Суворов не понимал. Какого вообще черта? Он решил, что Желтый не думает о них так много, чтобы появилась необходимость искать место, куда можно «сбежать». — И тебе, Вов, стоит пройти своё лечение. Думаю, ты достаточно отошел от недавних событий. Вова так посмотрел на него. Слова не были обидными, хоть и неприятными. Они говорили о зависимости, Вова исправно пил лекарства, и лечение, да, оно было необходимо. Головные боли и желание перекусить стену зубами все еще было проблемой. — Я не наркоман. Он впервые сказал об этом вслух. Вадим так быстро поменялся в лице, словно испугался. Подсел ближе, накрыв руку Суворова рукой, а потом и вовсе пересадил его к себе на колени. — Я так не сказал. Вова покачал головой. Нет, не сказал, но думал же. Ведь так? — Но ты знаешь, что раньше… все было, — Суворов сжал переносицу, не в состоянии смотреть в глаза напротив, — в общем, я все еще хочу иногда, и ты видишь это. Не можешь не видеть, но, ты, правда, считаешь, что мне поможет лечение? Желтый не смог ответить, помешало давление на грудь. Поморщился готовый успокаивающе пригладить Вову по спине, как тот заметил заминку, глаза наткнулись на не скрытые одеждой шрамы вдоль шеи, соскочил на ноги, в попытке что-то сделать. — Вов, хватит суетиться. Сядь, поговорим. — Но тебе, — Суворов не сразу прекратил хаотичные передвижения по комнате и развернулся. — Я перегибаю, да? Ты поэтому со мной не разговариваешь? Брови Вадима сошлись. — Какого хрена, Вов? Мы разговариваем. Да они только и делали, что говорили. Говорили так много, что это было определенной терапией. Вадим ни черта не понимал. — Нет, ты как-будто боишься меня? Ведешь себя, как врач в психушке с бешенными пациентами. Из-за чего, из-за наркоты? Думаешь, меня крыть начнет, если ты хотя бы раз повысишь свой голос? — Я не хочу повышать голос, ты об этом не подумал? И не веду я себя, как врач. Черт, — Вадим поднялся на ноги и прошел до стены, затем обратно, — это ты меня боишься. — Не боюсь. — Боишься. Ведешь себя, как жертва абьюза, что-то там просчитываешь в голове и делаешь неправильные выводы. Ты мне говори, если тебя что-то не устраивает, а вот с этой херней, — Вадим покрутил кистью между ними, — заканчивай. Слова пробили насквозь. Вова же, ну, да он был таким: жертвой абъюзивного поведения, всеми силами пытался не проектировать тень прошлого на Вадима, и как видно, хорошо так проебался в этом вопросе. — А вдруг я обижу тебя? Начну говорить, и ты будешь злиться. Все эти возможные кризисы ломали Вову. Он боялся их. — Знаешь, что, похуй. — Что? — Я сказал: похуй. Вов, пойми наконец, я не по приколу веду себя, как мудак, а для тебя создаю условия, чтобы ты отпустил страхи и мог уже о них говорить. Все это ради тебя: выговаривай все, что сидит тут, — пальцы Желтого ткнули в свой висок, — тебе же оно нужно. Не закрывайся больше, чем уже есть, все просчитать невозможно. Говорить — самый простой способ найти проблему, а потом коллегиально решить ее. Нет времени бояться. Слышал о законе Мёрфи? Вова отрицательно дернул плечами. — Все что, может произойти — произойдет. В этом был смысл. Суворов еще долго будет прокручивать в голове вероятность того, что так или иначе случится, но однозначно позволит себе не замыкаться. Был ли смысл тратить ресурсы и нервы на страх, если ему сказали в лоб не быть придурком. Вадим смягчил голос. — И не нужно меня бояться. Вова долго обнимал Вадима, пока это физическое давление не стало дискомфортным. Футболка липла к телу, мышечные ткани под ней нагревались, а давление рук Суворова едва ли ослабилось. — Я бы постоял так еще немного. Вадим приподнял бровь. Вчерашний Вова уже давно бы отскочил на другой конец комнаты. Целуя его в макушку, Желтый еще раз напомнил о своем бешенном графике.

позже

Вова нервно отстукивал ручкой по коленке, косо глянул на тянущийся свет за окном и навострил уши. Вадим переобувался в дверях, ушел в ванную вымыть руки и появился в спальне. Они долго изучали друг друга на расстоянии. Оба невыспавшиеся и слегка помятые. — Ты не ночевал дома. Желтый кивнул на очевидную вещь. Да, он не ночевал дома, потому что был занят тщательным выкраиванием собранных показаний по делу Кащея, а за годы своей действительности этот черт нахуевертил достаточно, чтобы не суметь справиться с ним за одну ночь или неделю. Вадим торопился, чтобы поскорее закончить с делом и передать его в суд. А еще он планировал перевозить их с Вовой. Пока не сказал об этом, думая найти подходящий момент. — Где ты был? — Вов, я же позвонил и предупредил. — Да, сказал три слова «Сегодня ночую на работе» и бросил трубку. — Не бросал. Если быть честным, Вадим не рассчитывал на другой прием. У них еще не было такой практики, как ночевать не вместе. Он поставил Вову в известность, и даже так Суворов не оставил его в покое, кидая какие-то ужасные мемы с оторванными головами котят. Вова все больше отпускал себя и чувствовал себя рядом с Вадимом расслабленно. Желтого крыло чувством дежа вю, когда в глазах Суворова показывалась прежняя угольная темнота на пару с хитрецой. Короче говоря, эта чертовка основательно метила территорию и устанавливала свои правила. — Я же предупреждал: работа, все дела, — Вадим устало потер лицо и принялся переодеваться, пока Вова не сводил с него глаз. — Ты хоть спал? Суворов сузил глаза, не понимая, почему Вадим не видит проблемы. Вообще-то Вова места себе не находил, и, да, пытался уснуть, но прекратил эти мучения: засев за дурацкие лекции, а сам мучался вопросами, где шляется Вадим и поел ли он. (Но Желтому он об этом не скажет. Еще чего!). — Меня не устраивает тот факт, что ты всего себя отдаешь работе. — Суворов поднялся со своего места и пытался ухватиться только за разумную часть своего негодования. Мысли, вроде тех, где Вадим трахает Наташу или какую другую сучку, он отсек. — Похер на всех козлов, которых нужно поймать, пока они еще не удрали из города. Ты, — Вова ткнул Вадиму в грудь, — должен отдыхать и спать дома, это все о чем я прошу. Лицо Суворова мелко подрагивало, глаза впились в Желтого. Ух, ты, Вадим переживал, что с него станется, предъявить за всяких-разных, кто, о, боже, посягнул на честь Вадима (Похожий разговор уже произошел. Вадим сначала злился за беспочвенные претензии, а потом, когда до него дошла причина воплей вперемешку со злостью Вовы, он аж зарделся. Вова его ревновал). — Спрячь эту улыбочку, я тебя не ревную, — строго наказывал Вова, а у самого голос дрожал. Желтый, не успев надеть футболку, поиграл грудными мышцами. — И что, больше не будет разговорчиков про оторванные члены всех стажеров, которые посмели подойти ко мне? Суворов смотрел то в глаза Вадима, то на перекат мышц, втянул свою верхнюю губу, вспыхнул до ушей и оттолкнул его в плечо. — Блять, иди к черту, — Вова двинулся на кухню ставить чайник. — Я здесь вообще злюсь и говорю о важных вещах. И, нет, Суворов не хотел треснуть этого непробиваемого мужика за дурацкий смех в спину. Закинув футболку на плечо, Вадим обнял нагнал его, крепко обнял со спины и долго вдыхал запах шампуня, что впитали волосы. — Мне тоже нужно пересмотреть бывшие привычки. Обещаю, спать дома и почти не задерживаться. — Я бы посоветовал с этим поторопиться. Вова с приклеенным сзади Вадимом прошлепал до холодильника и вытащил яйца с молоком, затем прихватил сковородку и умело крутанул в воздухе на триста шестьдесят. — Ух, ты, — усмехнулся Желтый, остараняясь, чтобы не мешать. Не думал, что ему прилетит кухонной утварью, но это же Вова. Он умел быть психом. — И шутка про оторванные яйца была не шуткой. — Это угроза? — А ты при исполнении? — Вова игриво выгнул бровь, раскалывая скорлупу. — Нет, но намек предельно ясен. Вадим сел за стол и долго смотрел за передвижениями Суворова. Он похудел, свободная футболка то и дело грозила съехать в плече. Желтый впитывал в себя залитую светом кухню, скворчащие звуки из сковородки, не прекращая следить за метающим искры Вовой, у которого тем не менее было предельно спокойное выражение лица. Вадим счастлив что ли был, не зная, как иначе описать это чувство. — Ты же знаешь, кроме тебя мне никто не нужен? Вова молчал, мешая яйца с молоком вилкой. Он знал. Знал. Только вслух говорил редко, почти никогда. Он все еще боялся, что их жизнь и сам Вадим окажется какой-то иллюзией. — Мне тоже. Желтый подошел к нему, сгребая руками так сильно, как мог. — Ничего не бойся, понял? Вадим так уже говорил. От воспоминаний, в каких обстоятельствах это случилось, стало плохо. Будто за ними все еще кто-то гнался. Руки дрожали, Суворов убавил газ, чтобы Вадиму не было жарко, и вообще сам Вова невзлюбил высокие температуры. Чувствуя, как на затылок приземлились губы Желтого, Вова улыбнулся. Он всегда это делал, и этот жест стал их способом напомнить, что они есть друг у друга. — Подумаешь о переработках? — с надеждой уточнил Суворов. — Работай, сколько нужно, но про себя не забывай, хорошо? Вадим кивнул, опуская мелкими поцелуями к уху. Он не только подумает, а с этого момента начинает служить по графику, ведь теперь дома его ждут. Опустив руки ниже к резинке трико, а затем под них, Вадим жадно цапнул Вову за мочку. — Еда сгорит, — не сильно сопротивляясь, Суворов подался назад, через ткань чувствуя твердый член Вадима. В руках Желтого он обмякал и становился тягучим веществом, не иначе. Вадим на ощупь выключил конфорку и подался навстречу сладким губам, стоило Вова лишь развернуться. Прикрыв глаза, Суворов сдался этому чувству растекающейся теплоты и судорожным волнам, когда большой палец мазнул по влажной головке.

позже

— Что это? Вова отложил свои записи и погасил яркость на экране планшета, когда появился Вадим положил на стол папку. Он кивнул официанту, принесшему им кофе. — Продал квартиру. И вот еще это, — сверху легла бумага. — Зачем? — Кому она нужна? А пара миллионов нам не помешает. Вадим откинулся на мягкое кресло с таким довольным видом от совершенной сделки. Квартира стоила дороже, и только нежелание тянуть с ее продажей подтолкнули Вадима отдать ее первым встречным. — А это, — Вова вчитался в текст на бумаге, — выплата по страховке? — Ниссан, — уточнил Желтый. — Триста тысяч — тоже деньги, как думаешь? Вова не нашел, что ответить. Ему нравилось смотреть на довольное лицо Вадима и его улыбку. А деньги — ладно, купят новую машину. — Не будешь против выбрать высшее учебное в другом городе? Суворов открыл и закрыл рот. Что? Вадим так просто говорил о переезде. Переезд еще куда не шло. Но они? Вот прям вдвоем? Вадим же был тем еще скрупулезном дедом, который пока не просчитает все нюансы, не тронется с места. И он внес в свои планы Вову. — Эй, — Вадим накрыл колено Суворова под столом, — дыши, ладно? Вова кивнул, не зная, как реагировать. Про свои страхи нужно было говорить. — А ты точно решил, что я тебе там понадоблюсь? Не передумаешь? — Если ты сам этого хочешь. За себя, говорю — да, точно решил. Вова кивнул еще раз, промачивая горло глотком кофе. — А город? — А куда ты хочешь? — На Манхеттен, — не удержался от шутки Суворов. Они рассмеялись. — Если в пределах страны, можно выбрать юг. Вова уже в этот момент подумывал проштудировать интернет на наличие тех, городов, где преступность была снижена до минимума. Вадим же не уймется и пойдет сдаваться в свои правоохранительные, потому что без сыска и расследований жить не может. — Отлично, подумаем еще, да? У обоих в итоге разыгрался аппетит, они вкусно поели, много разговаривали и смеялись до боли в животе над кретинскими видео с ютуба, в которые залипали, когда вернулись домой.

позже

— Если я однажды, например, сломаю себе руку, и оперировать ее придется под наркозом. Думаешь, тяга к наркоте вернется ко мне? Вадим выключил экран телевизора, который листал больше от скуки, пока Вова сгорбился над ноутбуком и что-то царапал в тетради. — Вов. — Нет, я не надумываю от скуки. А серьезно переживаю за вероятность сорваться. Вадим много думал о стационарном лечении Вовы, до которого пока не дошли руки. А Суворова, вот оно как: изо дня в день истязал вопрос срыва. — А сейчас ты как вообще, чувствуешь желание? Нервозность Вовы, если и была, осталась где-то в голове и мыслях самого Вовы, внешне эти и прежние факторы, что так сильно выражались в дерганых движениях сошли на «нет». — Не хочу однажды найти у себя закладку, у тебя — ненависть и отвращение. Это тревожит меня, не могу сосредоточиться на остальном. Вова основательно подошел к своему восстановлению, этому можно было только порадоваться, как еще не свершившемуся факту излечения, но, как к шагу на ее пути. Он был в ремиссии почти полгода. Вместо ненужных слов Вова подошел к Вадиму и лег сверху. — Просто мысли. Говорю о них, чтобы ты заранее знал. Желтый укрыл его руками и гладил по спине. — Ты уже молодец, знаешь, да? Суворов угукнул, так и молчали, думая о своем. Просто еще одни тревожные мысли.

позже

— Ты вообще понимаешь, что это значит? Вова пытался не смеяться слишком громко. Желтый гладил рубашку и вместо ответа распылил в его сторону струю теплой воды. — Вадим — ты же цельный мент, и это, — Суворов втянул щеки. — Еще раз скажешь слово про взятку, получишь по жопе. — А ты сначала догони, — хохотал Вова. Если бы Суворову сказали, что Вадим, вот этот серьезный мужчина, который даже ни разу конфету в магазине не украл, решительно подойдет к вопросу подкупа, он бы не поверил. Вадим и хитрости — это аксюморон, такого просто не могло быть. Это же как Вова на него влиял, если Желтый сам дошел до решения купить результаты единого государственного, еще и говорил так буднично, что ни один мускул на лице не дрогнул? Своим нехорошим влиянием Суворов мог гордиться, а пока получалось только скатиться до хиханек и боли в щеках. Вадим на серьезных щах заявил, что заплатит какому-то там человеку из отдела образования, и Вове не придется сдавать школьную программу. — Что, настолько устал смотреть, как я тут умираю каждый день, пока втыкаю в дифференциалы? Вытянув рукав, Желтый не поддался на провокацию и серьезно посмотрел на него. — Нет, серьезно, зачем тебе эти экзамены? В универе будет еще сотня-другая мыслей удавиться от их объемов. В конце концов, у нас есть деньги. Платим всего лишь за твою возможность пока что не напрягаться и нормально спать. В словах Вадима был смысл. А еще Вова чуть-чуть не дышал там, где Вадим сказал «платим». Суворов же не имел никакого отношения к деньгам с продажи квартиры и выплат по страховке. Да у него вообще ни хера не было, но Вадим ни разу не попрекнул Вову, а когда он открыл рот сказать что-то вроде «Я все верну», Желтый красноречиво пшикнул в его сторону паром от утюга. На том и порешали, Вова передумал разводить ругань за самостоятельность, ощущая необходимость пока что посидеть на чужой шее. В конце концов они не чужие друг для друга люди. Вова принимал бескорыстную заботу Вадима. Засыпал Суворов в таким окрыленным чувством, что рядом с ним мужчина, который осторожно говорит, что они семья, и он вкладывается в нее как может. Семья. Вова, кажется, снова умирал. Они не торопились даже с этим словом. Вадим просто уже не знал, как сказать Вове заткнуться и молча принять деньги.

позже

На пороге был июль. После стольких месяцев, перетекающих в сизый мрак, Вадим уже не мечтал увидеть солнце. В Севастополе было приятно и тепло, очень тепло. Местный климат идеально подошел, а население раз в двести меньше Казани оказалось приятным дополнением. Квартиру теперь продувал морской ветерок, а не промозглая ветрища из разбитого насквозь окна. Много света, солнца, минимум одежды, работа в шаговой доступности. А еще Вова, который решил, что он повар и кормил их по утрам арбузом — как минимум та странность, к которой с трудом, но можно привыкнуть. Они все еще много говорили, жарили стейки на заднем дворе, Суворов готовился приступить к учебе в октябре, когда пройдет курс лечения в клинике. В общем-то одна из причин, почему Симферополь — здесь работал специалист с авторской методикой. Ознакомившись с ней, приятным бонусом оказалось свободное посещение — какие еще могли быть вопросы? Они решили провести сезон у моря и двинуть дальше. Вадима тянуло в Ростов, Вова уперся руками в бока и зудел о том, что это очередной город наркоманов и бандитов. Вадим отмахивался, ведь по сути каждый город страны был таковым. За Вову говорила гиперопека и страх потерять Вадима. Эта его сварливость была даже приятной. За Вадима прежде не переживали, а сам он и не думал в эту сторону. В общем, решили не загадывать и пока отдаться отпуску. В любом случае на голову всегда мог упасть Миша. Они с Кириллом рассекали по их большой и необъятной, периодически названивая с приглашением заехать к ним в гости в Краснодар. Ералаш, кстати, сбрендил и пошел учиться на врача. Вова сказал, что он придурок, который заточил себя на семь лет учебы для неблагодарной профессии и в конце признал, что это реально та сфера, где Миша необходим. Вадим благополучно закрыл дело Кащея, за решетку отправились около трех тысяч людей. Были те, кто избежали наказания или сбежали — не парило. Желтый не собирался положить жизнь на поимку этих чертей. У него был долгожданный отдых, холодное пиво по вечерам и довольный Вова, который заметно так выдохнул, услышав эти новости. — Да где, — хлопая по карманам, нахмурился Вадим. Вова встал напротив, оттянув в стороны свободную льняную рубашку, под которую потянулся теплый воздух. Дождался, пока Вадим выразительно уставился на него и усмехнулся. — Отдай. — Не-а, — отмахнулся Суворов. — Тебе рано курить, я забираю их с собой. Украденная пачка сигарет грела карман шорт изнутри. Вадим вздохнул, отвел голову в сторону, не стесняясь демонстрировать изъеденную шрамами грудину, разворот плеч, ключицы, шею, и даже облезшую на несколько миллиметров мочку уха. На нем была светлая майка, голые руки не были скрыты. Люди бывало любопытно таращились, кто-то мог взглянуть с отвращением, но большинству было наплевать. Лицо в порядке, приятно сложенное тело при Вадиме. Люди не боялись его и не тыкали пальцами на ожоги, сотрудники и новые знакомые недолго сопротивлялись общему обаянию мента, обступая Желтого. Он говорил мягко, с тяжелой хрипотцой баса, чем сводил Суворова с ума. Вова же еле сдерживался, чтобы не залезть на Вадима в своем неуёмном, злом, сучьем и как выяснилось очень собственническом «Мой-мой-мой, не смотрите, хватит пускать слюни, сейчас покусаю! Мужчина занят!». В физическом плане Вадиму было намного лучше. Он снял повязки, восстанавливался, больше не шипел от боли, если ходил в душ и спал в одной позе по несколько часов. Остались моменты, что касалось трудностей в работоспособности дыхалки: легкие работали, но каждый кашель Вадима вызывал в Вове чувство паники и тревоги. Они уже знали, ничего страшного Вадиму не грозит, однако, Суворов дышал над каждым таким чихом Вадима и по этой же причине забрал у него пачку сигарет. Желтый везде таскался с ней. Соблазнял себя, перекатывая сигарету в зубах, дышал так жадно, поистине зависимый, но не курил. Разок попробовал — было больно драть легкие кислым дымом. — Ты — чертов засранец, знаешь об этом? Вова кивнул, ни на секундочку не жалея Вадима. Ему нельзя, и точка. Желтый смирился, притянул Суворова поближе, перехватив руками за талию. Вова уткнулся губами в раскрытые Вадима и всосал нижнюю, как самый голодный и нуждающийся. Крепкие руки укрывали, оберегали, как если бы над ними висела угроза. Они сгребали ближе и ближе, прятали глубоко в себе и обещали не отпускать, как минимум до конца жизни. Вова не мог оторваться, целуя Вадима, прикрыв глаза. Вел носом по щеке, обнимал в ответ еще крепче. Целовал каждый миллиметр, опускаясь ниже к грубоватой коже на шее. Видел в этом силу и красоту. Ужас и боль. Невозможность и причину дышать, каждый раз. — Будешь навещать меня? — Нет, работы полно. Вова свел брови. Желтый не умел отдыхать, и этому ему тоже предстоит научиться, как Суворову проговаривать мысли в слух, а не держать их в себе, додумывая. Вадим уже устроился в качестве консультанта в следственный отдел и решил занять себя работой, пока Вова будет проходить курс реабилитации. И, да, у Вадима не получался сарказм. Его выдавали честные, пронизывающие глаза. Где угодно, он мог выставить перед собой безэмоциональную стену, говорить сухо, без доли жизни в голосе, но с Вовой сыпался. Ему он улыбался и глазами, и голосом. И, Суворов, насколько успел изучить Вадима, уже пользовался этим, ведь мог вить из него веревки. Суворов не наглел. Почти. Ну, так, только, когда хотел покапризничать. Он тоже был далеко не идеал и даже близко не подобрался к понятию нормальности. Был собой. А Вадим принимал со всеми изъянами. Желтого бывало крыло от Вовы так крепко, что он думал: да хер с ним, плевать, пусть делает, что хочет, главное, что и я хочу. Вадим вспомнил, как загадывал в самом начале, что окажется внутри шоколадного Деда Мороза. Получая в итоге ответ: там ни разу не была звенящая пустота. Одна большая-маленькая Вселенная, и Вадим собрался посетить каждый ее уголок. Суворов все еще смотрел внимательно, уронил глаза на губы Желтого, облизал свои и сощурился, как бы намекая, что ждет ответа. — Часы приема с четырех до шести. Буду здесь как штык завтра без пяти. — И послезавтра? И после послезавтра? — с надеждой поинтересовался Вова. Он был уверен, Вадим придет, но спросить было желанием не меньшим. — Каждый день твоего лечения. Вов, ты же знаешь, мы можем сесть в машину и поехать домой? Вова мелко шел назад в дверям центра, не выпуская руку Вадима. Лицо было серьезным, как и у Вадима. А еще решительным. — Нет, мне это нужно. Хочу быть уверенным, что не сорвусь через три месяца. — Ты нормальный, — уточнил Вадим. Он был уверен, Вове нужно об этом напоминать. — Делай, как считаешь нужным, — еще одно напоминание, что Суворова никто силой не заставляет пройти на лечение. — Пока — да, — подтвердил Вова, уже не скрывая от Вадима, насколько сложно ему удается держать себя под контролем: из-за паранойи, кошмаров, навязчивых мыслей. Обычные таблетки вроде аспирина доводили его до внутренней истерики. Вова больше не знал, что ему можно, а от чего лучше держаться в стороне. — Иди ко мне, — Вадим рывком притянул Вову в объятья. — Я рядом, да? Приду, когда скажешь, ничего не бойся. Вова кивал и верил. Все должно пройти гладко, а, если не так, то они нагнут это «не гладко», чтобы шло как нужно. В борьбе, главное не останавливаться. А еще важна поддержка. У Вовы есть Вадим, у Вадима — Вова. Они пиздец как постараются, сделать эту новую жизнь запоминающейся в наилучшем ее проявлении и всегда придут друг к другу на помощь. — Вов, тебе пора. — Еще чуть-чуть, — заурчал Суворов, не в состоянии отказать себе в желании и не поцеловать Вадима. Он точно утопал в его губах. Пустил в ход грязный прием своим языком, вызывая у обоих сладко растекающуюся дрожь. — Уже ухожу, — повторял Вова, лизнув по небу Вадима и улыбаясь, как самый настоящий засранец. Руки Желтого опустились ниже, сжав задницу Суворова и подтягивая его к своему паху. Трение вызывало жаркую волну внизу живота. Та от их долгого расставания собиралась в больной ком и нежелание отпускать. — Иди уже. — А что такое? — игриво заерзал Вова. — У меня встал. — Вадим, — рассмеялся Суворов, опуская глаза на болюче вздыбившуюся ширинку Вадима, проехав по ней ладонью. — Иди и не смотри на меня так. Не мучай. Рядом прошмыгнула старушка, недовольно оглядывая их. — Молодые люди, держите себя в руках. Вова уставился ей в след и прыснул, передразнив: — Молодые люди, держите себя в руках. Вадим смотрел на него такого довольного и улыбающегося, так что внутри слева щемило, и глаз не мог отвезти. Эта манера Вовы запрокинуть голову, расслабить легкие, чтобы наружу рвался чистый звон было самым лучшим анальгетиком. Вова стоил того, чтобы попробовать однажды рискнуть и вручить ему свое ментовское сердце. Пусть делает с ним, что хочет. Главное, что может, имеет такую возможность, как — растоптать в пух и прах, обгладать, но пока только наполнял-наполнял его до основания, до желания открыть глаза утром, уткнуться в его душистую макушку, обхватить руками, прижать поближе и валяться так еще долго. Вова пьянил, наполнял, окрылял, сжигал, воспламенял снова и снова. Живет и дает жизнь. Он старается, это видно, слушает внимательно, супит браво, про этом смешно дергая кончиком носа, порой ругается и спорит (его взбалмошный характер никуда не делся). Вова учился не убегать, грамотно конфликтовать, чтобы фильтровать суть, а не сыпать взаимными оскорблениями. Его злости надолго не хватало. Вероятно, Суворова допекало вселенское спокойствие Вадима, который лучше поругается в моменте, чем будет копить претензии в себе. Итак, они садились разговаривать. Пока сложно говорить наверняка, но однозначный прогресс намечался, если за прошедшие месяцы они ни разу не предложили разойтись, пожить отдельно или психануть так крепко, чтобы оставить внутри осадок. Они чуяли грань и не переходили черту. И, либо это та самая болтология про «Жизнь начинается после тридцати», либо самая настоящая любовь. Любовь, которая бывает только раз в жизни. — Вадим? Чего так смотришь? — Просто хочу смотреть на тебя, Вов. Можно же? — Только, если всегда так будешь смотреть. Всегда — это недолго? Я не наглею? — Всегда — мне подходит. Вова сжимает руку Вадима, в переполняющем чувстве, осознавая: нет, они не боятся взять новую высоту. Все получится, и все у них будет.

Конец. Конец для нас, а их история, только начинается.