Падение неизбежно

Но я просто тело, что тупо болит; Нелепое тело, что тупо болит! «Тело», ЛСП

      Дышать на улице стало проще. Может, оттого, что задувал по-осеннему прохладный ветер, а, может, дело в том, что стены школы напоминали о многотонном грузе на плечах, который, того и гляди расплющит. Затерявшись среди однотипных бетонных коробок можно было на время забыться, превратиться в безвольную песчинку и раствориться среди таких же, переживая лишь о том, что не туда свернул. А что за конечная цель?       – Чем больше ты будешь об этом думать, тем хуже тебе станет, – заметил Серёжа, усаживаясь на карусель в одном из окружённом домами дворов. Солнце пробивалось через стремительно желтеющие листья деревьев, достигающих по меньшей мере седьмых этажей. Косые лучи попадали на смуглое лицо и высветляли темные карие глаза, теперь разглядывающие удрученного Позова с легким интересом.       – Спасибо, капитан очевидность, – буркнул Дима, усаживаясь рядом. Он не хотел быть таким резким и грубым, но столь глупые советы в свете событий начинали раздражать – как и многое вокруг, если говорить откровенно. Однако Серёжа, кажется, вовсе не обиделся. Вместо осуждения он лишь оттолкнулся ногой от земли, чем привел карусель в действие. – Что ты делал в туалете? – когда не последовало новых непрошенных советов, Дима решил задать насущный вопрос. Вокруг столько разных тем, а он интересовался этим. Зачем-то.       Выражение лица Матвиенко говорило само за себя: его явно позабавила эта нелепость, и он не постеснялся своей насмешливой улыбки. Иронии в голосе было хоть отбавляй, а в глазах искрилось нескрываемое лукавство:       – Возмущаешься, что я говорю очевидные вещи, а сам спрашиваешь какую-то херню. Выходит, тебе всё придётся разжевывать. Зачем обычно люди ходят в туалет? Да, справить нужду, бинго. Так вот и я хотел лишь поссать на дорожку, а не оказывать скорую психологическую помощь.       – Ну и прошел бы мимо. Я тебя о ней не просил, – отвечал Дима, крепче хватаясь за окрашенные в синий металлические подлокотники у деревянного кресла. В его голосе не было ни обвинений, ни претензий — только предложение, которое теперь не имеет смысла, и факт, который остается фактом. Дима, вообще-то, помощи просить не привык, хотя теперь даже ему кажется, что он в ней нуждается.       Серёжа раскручивал карусель, не заботясь о том, что у компаньона может быть слабый вестибулярный аппарат. К счастью, таковым он не был. Позову даже нравилась растущая скорость и сила, которая грозила выкинуть его с детского аттракциона. Близстоящие дома превратились в одно серое кольцо, вроде извращенного подобия Колизея. Чтобы хвалённая выдержка не обратилась рвотным позывом, Дима сфокусировался на лице Серёжи, которое выражало спокойствие и умиротворение. Ему явно нравилось цепляться взглядом за мелькающие фонари, переключать внимание на пиратский городок с горками для детей и разгоняться сильнее вновь и вновь. Ветер, сопротивление, скорость – скейтеру всё это знакомо. Наконец Матвиенко не иначе, как одарил цепким взглядом сосредоточенного и слегка покрасневшего от напряжения Диму.       – Да как-то неудобно было бы, – с прежней колкостью ответил Серёжа и затормозил карусель. Песок под кедом громко протестовал. Его обувь прочертила круг, докопавшись до слоя грязи. – Во всём ищу удобство для себя, – неожиданно добавил он, откидываясь на спинку кресла и запрокидывая голову к кусочку неба, что не было закрыто пышной копной оранжево-желтых листьев.       – Это ты меня сейчас убедить пытался? – Дима изогнул бровь. – Я не буду удивлен, если это частая фраза, относящаяся к тебе. В довесок к тем, что ты будущий бандит и разгильдяй, – он хмыкнул, заметив, как Серёжа глянул на него краем глаза — дернувшиеся желваки выдавали его недовольство. – Мне в общем и целом всё равно на то, что говорят о тебе. Я своё личное мнение уже составил. А от того, что ты проговариваешь чужие мысли, они в моей голове правдивее не станут, – Позов пожал плечами, вытянул ноги и тоже взглянул на небо. Там под гнётом ветра торопливо проплывали рассеянные облака. – Откровенно говоря, мне всё равно, для чего ты меня вытащил из того страшного состояния. Я признателен тебе за это, а причины – твоя забота. Вопрос задал лишь от того, что надо было занять тишину.       – Вокруг много тем, а ты выбрал ту, которая интересует тебя больше прочих, – размышлял Серёжа, пока дети на площадке с пронзительным визгом скатывались с высокой горки. Ветер колыхал спадающую на лоб чёлку, задувал под одежду. Он же назойливо шуршал листьями. От резкого порыва некоторые срывались с ветвей, кружились в последнем танце и приземлялись на землю рядом с каруселью. – Тебя, например, не волнует, почему я сейчас здесь с тобой? – он повернул голову к Диме, который предпочёл ответить на зрительный контакт.       – Как я уже сказал: «Причины – твоя забота». У меня есть лишь догадки.       – Поделишься?       – Пожалуй, нет. Мои мысли останутся моими мыслями, без обид, – Дима вскинул руки в примирительном жесте. После понятливого кивка – Серёжа казался человеком не обидчивым и понимающим, – он немного подумал и подался вперед с решительностью, которая читалась во взгляде. – Куда больше мне хочется просто узнать тебя, потому что, как мне кажется, с тобой происходит много несправедливого.       На это Серёжа задушевно посмеялся, обнажая белые зубы. Он накинул капюшон, натянул манжеты черной толстовки на ладони и спрыгнул с карусели, ожидая того же от спутника. В нём всё ещё было столько непринужденности и легкости, что Дима в сравнении с ним почувствовал себя слоном. С карусели он спустился, словно грузный старец, познавший мудрость веков. Тяжесть собственного тела тяготила, придавливала к земле. От неё хотелось избавиться, но она – камень на шее, когда связали руки.       – Почему ты назвал себя отбросом? – не унимался Дима, следуя по пятам за Серёжей. Тот не торопился, обвораживая той же атмосферой спокойствия и беспечности. Он лишь убрал руки в глубокие карманы широких штанов и неспешно пошагал по кривым асфальтированным дорогам, изредка поглядывая, не отстаёт ли Дима. Над вопросом он то ли не размышлял вовсе, то ли не считал нужным отвечать до определённого момента, который всё-таки настал:       – А ты можешь поспорить с этим утверждением? То, что я зарекомендовал себя в трио отпетых мошенников, если так можно сказать, – на этих словах он хмыкнул и повернул голову в сторону Димы, считая нужным удостовериться, что тот слушает. Любопытный взгляд подкрепился кивком. – Это совсем ничего не значит. Я просто знаю, что новичкам бывает трудно, поэтому решил прыгать сразу в дамки. Юля общается не только со мной, а вообще со всеми, потому что она такая вот по характеру. Даже с тобой, так что и это ничего не значит. А вообще, – Серёжа остановился, поводил языком за щекой, что-то соображая, а потом поднял взгляд на Диму, который терпеливо ожидал окончания мыслительного процесса, – отброс это ведь не про общение, а про то, как ты ощущаешь себя в том или ином месте, понимаешь? Чувствуешь ли ты себя на своем месте или же в компании ты потерян?       Вопросы, скорее, были риторическими. Ответа на них не ожидалось, ведь Серёжа запомнил: «Мои мысли останутся моими мыслями». Ему показалось, что Дима поделится мнением сам, если захочет, а большего просить не стоило. Они и знакомы-то постольку, поскольку, разве можно от него что-то требовать? Серёжа продолжил идти, пиная попавшийся под ногу камушек.       Мысль засела в голове Димы. Слова перекликаются с чувствами: он и впрямь в последнее время чувствует себя не в своей тарелке. И ведь дело вовсе не в том, что кто-то его поднимает на смех; дело не в том, что он физически один. Просто морально ощущается всё так, будто он один на целом свете, будто он – пустое место, невидимый, потерянный вне времени и пространства силуэт, скитающийся в поисках… В поисках чего? Разве он просит у кого-то помощи? Дима не понимает, что ищет, но упорно продолжает свой путь.       Так и сейчас Дима бездумно переставлял ноги, слепо следуя за человеком, который казался ближе остальных. Не из-за того ли, что Серёжа причислил себя к «отбросам»? Это ведь значит, что состояние Димы он прекрасно понимает. Разве может быть кто-то ближе чем человек, который всё прочувствовал на своей шкуре? Об этом он подумает позже.       Камушек отлетел в кроссовок Димы. Он, недолго думая, отправил его обратно к Серёже, чем вызвал на его сосредоточенном лице проблеск одобрения. Прежде Позов успел заметить лёгкое беспокойство, с которым парень косился на него. И причины на то действительно имелись: когда Дима размышлял, он становился мрачнее тёмной тучи.       – Я люблю футбол, – вдруг поделился Дима, равняясь к плечу Серёжи. Последний неосознанный намёк со стороны знакомого понял, а потому стал отдавать не самые умелые, но всё же пасы.       – Хоть и не фанат футбола, но я приметил значок «Спартака» на твоём рюкзаке.       Диалог проносил их по самым отвлечённым темам: футбол и скейтбординг, спортивные машины и гонки, игры на приставках и фильмы. Разговор выдавался лёгким и непринуждённым, ни к чему совершенно не обязывающим. Они спокойно делились мыслями об увлечениях, не углубляясь в существенные детали жизней. Темы менялись и находились сами собой. Тишина повисла лишь в момент, когда, сидя на лавочке, Серёжа заметил на дисплее позднее время.       Над ними трещал фонарь с противным жёлтым светом, под которым порхали крылатые насекомые. Вдалеке отчётливо проносились машины. Прохожие встречались всё реже, а те, что всё же проходили мимо, торопливо возвращались домой. Иногда появлялись собачники, с которыми Серёжа считал своим долгом поздороваться. А Дима чувствовал острую тоску. Они ещё не разошлись, а к нему уже подступала тревога, оставившая его лишь на время прогулки. Не хотелось прощаться. Так бывает, когда увлекательный диалог длинной почти во всю ночь прерывается лишь от того, что собеседник уснул, так и оставив сообщение без ответа. Он, конечно, этого не желал, но так случилось. А человек на той стороне шлёт вежливое «Спокойной ночи» и кладёт телефон рядом, закрывая глаза под давлением растущего опустошения.       – Полагаю, что ты домой не спешишь, – Серёжа глядел куда-то вперед, согнувшись так, что локти лежали на коленях, а руки бессильно опущены вниз. – Не знаю, что там у тебя происходит, но если посчитаешь, что больше не вывозишь, то напиши мне, – он глянул на Диму через плечо со слабой улыбкой. – Договор?       – Зачем тебе это? – Дима искренне не понимал намерений знакомого. Ведь именно он казался тем, кого никто и ничто вокруг вовсе не интересует. – Мне показалось, что всё это – лишь просто приятное времяпрепровождение. К чему чужие проблемы?       – Не ищи причин, когда тебе предлагают руку помощи, Дим, – серьёзно заявил Серёжа, поднимаясь с лавочки. – Помощник из меня никудышный, поэтому я просто предлагаю тебе ощущение того, что ты не один в этом необъятном мире. Иногда замалчивание проблем плохо кончается, – в его темных глазах было столько мудрости и зрелости, что не осталось сомнения: он знает, о чём говорит. Столько же в них было и грусти, от которой в груди неприятно заныло. – Я тебе не друг, но ведь незнакомцам проще рассказать о том, что наболело, – парень протянул к Диме руку.       – Спасибо, – он поднялся и ответил крепким рукопожатием. – Не обещаю, что напишу, но за советы, прогулку и помощь я тебе точно благодарен.       – О, вот за советы в особенности, – с иронией заметил Серёжа и его разобрал смех. Диму кольнула совесть, когда он вспомнил, что несправедливо отверг чужую попытку помочь. – Ладно, до скорого.       – До скорого, – в горле образовался ком, когда Серёжа в чёрном одеянии мигом слился с темнотой надвигающейся ночи.       Прежде чем отправиться к дому, Дима пнул камушек, который они пасовали друг другу до конечной точки их прогулки.       Четыре стены своей комнаты опостылели. Дом должен был быть тем местом, куда хотелось вернуться, а Дима растерял потребность возвращаться вовсе. Даже когда никого не было в квартире, ему всё напоминало о бесконечных конфликтах и ссорах. Некогда уютная и домашняя атмосфера была разбита громкими словами родителей в пух и прах.       На кровати трудно было найти удобную позу. Дима просто лёг на спину, не снимая одежды, и закрыл глаза. Тело болело, хоть на то было мало причин. Голову хотелось освободить от мыслей, чтобы дать себе возможность уснуть, но сумасшедший гудящий рой не давал зацепиться даже за одну-единственную. События подходящего к концу дня смешались, требуя анализ. В голове хаос, а хотелось тишины и спокойствия. Такого спокойствия, которое окутывало Диму в момент прогулки с Серёжей.       Серёжа. Он столь странный и…       В комнату неожиданно ворвался отец. Сердце Димы неприятно кольнули опасения дальнейшего развития событий. Раньше он не позволял себе столь бесцеремонно нарушать личные границы.       Раньше-раньше. Пора уяснить, что как раньше уже не будет. Нечего цепляться за ушедшее. Может, лучше притвориться? Не реагировать, избежать конфликта?       – Дима, – отец не кричал, но голос его пугал сдержанностью. Он по-свойски проходил внутрь комнаты. Шаги становились всё ближе и ближе. Тревожно. – Дима, встань. Я знаю, что ты не спишь, – прочеканил мужчина, стоя над кроватью.       – Мне не нравится неожиданное вторжение в мою комнату, – ответил Дима, приподнимаясь на локтях. Вместе с этим отец включил свет, прогоняя тени, залёгшие в углах зашторенной комнаты. Зажмурившись до пляски разноцветных фигур перед глазами, Дима недовольно промычал. – Это было так обязательно? У меня есть ночник.       – Обязательно, – чёткий и строгий тон не требовал возражений. Отец огляделся вокруг и процедил: – Что за бардак ты здесь развёл?       В целом, от бардака в комнате было лишь название. Да, на комоде лежали вещи, но там были исключительно те, которым требовалась стирка. На столе неровными стопками были сложены тетради и учебники, книги накренились на полках, прикреплённых к стене. Кое-где лежала пыль, но на уборку у Димы не хватало ни моральных, ни физических сил. В комнате не было подросткового хаоса, мусора и гор вещей, валяющихся на полу.       – Ты пришёл об этом поговорить? – Дима устало вздохнул и потёр лицо с мыслью, что неприятного разговора не избежать. – Я устаю в школе.       Но оправдание привлекло ненужное, пристальное внимание. Отец окинул сына взглядом исподлобья, уселся на компьютерное кресло напротив кровати и сложил руки в замок.       – О твоей усталости в школе. Я знаю, что у тебя в этом году выпускной класс, высокая нагрузка и трудный выбор. Да, Дима, я понимаю, что от вас много требуют, – многообещающее понимающее начало. Однако что-то здесь было не так. За всеми словами будто бы должно следовать какое-то «но». – Однако всё это не объясняет ни мне, ни маме где ты так долго пропадаешь. Когда ты возвращался в восемь, мы ещё понимали, но сегодня? Дима, одиннадцать вечера! Словосочетание «комендантский час» тебе о чём-нибудь говорит? – строгость в голосе возрастала, как возрастали и децибелы разговора. Указательным пальцем он стучал по краю стола для большего эффекта.       Напускная забота и беспокойство Диму не трогали, наоборот, лишь раздражали. Он равнодушно наблюдал, как отец пытался до него достучаться. Равнодушно, потому что запечатал злобу внутри.       – Я попался? Нет, не попался. Домой прихожу? Да, прихожу, – ровно отчитывался Дима, пожимая плечами.       – У нас к тебе не такие минимальные требования. Ты ещё скажи, что ты не пьян и этому мы тоже должны обрадоваться, – он смерил Диму взглядом непозволительно проницательным, выворачивающим душу. От него по коже побежали мурашки, а оставаться на месте стало неуютно. – Где ты бываешь до такой поры?       Дима поёжился и опустил голову, чтобы не видеть стали отцовских глаз. Однако даже так он кожей чувствовал липкое внимание, забирающее даже возможность ровно дышать.       – Сынок, я тебя не ругаю. Мы пытаемся выяснить, что с тобой происходит. Мы с мамой волнуемся, – заверил отец куда мягче, когда Дима стал протестующе молчать.       – Ничего криминального. У меня, как и у многих людей, есть знакомые, приятели и друзья. Так вот, отец, иногда высокая нагрузка, о которой ты знаешь, очень уж давит, – Дима развел руками. Он старался пересечь тон, в котором читалась недовольство смешанное со злобой, но сощуренные глаза всё же выдавали недовольство. – Поэтому неудивительно, что я задерживаюсь с людьми, которым до меня есть дело. А теперь оставь меня, пожалуйста, я хочу отдохнуть. Мне завтра рано вставать.       Ответ отцовское любопытство явно не удовлетворил. Но прежде чем возразить, задать новый вопрос или подарить желаемое спокойствие, он просверлил сына удушающим вниманием, под которым можно было выдать все секреты. Теперь разговор был больше похож на допрос.       – Ты же скажешь мне о проблемах, правда? – отец, словно умелый гипнотизёр и манипулятор, выделял давлением нужные слова, не оставляя сыну возможности отказать. Однако Дима на его уловку не попался, как и на акт показной заботы, но всё же решил удовлетворить его требуемым ответом, чтобы его наконец оставили в покое:       – Конечно. А теперь я могу спать? – проворчал Дима, укладывая тяжелую голову на прохладную подушку. От окна сквозило, но свежий воздух сейчас казался спасением.       – Да, отдыхай. Только сними одежду и разбери нормально кровать, – он поднялся с кресла, выключил свет и уже было отправился к выходу, но остановился в дверях, оборачиваясь на сына. – Знаешь, мама считает, что ты изменился из-за наших с ней ссор. Поверь, это никак тебя не касается. Не стоит переживать, – как же безжалостно, грубо и эгоистично звучали его слова. Не стоит переживать за то, что родители на грани развода? Не стоит переживать о криках всю ночь? Дима хотел кинуть подушку вслед, лишь бы прогнать отца и закрыться, остаться один на один с собой. Однако делать этого не пришлось: отец сам закрыл за собой дверь, не дождавшись ответа. – Спокойной ночи, – шепнул на прощание. Внутри Димы всё бурлило. Как он смел желать «спокойной ночи», самолично нарушая её покой?!       Силясь утихомирить рвущиеся эмоции, Дима вжался спиной в кровать и стиснул в ладонях покрывало. Он закусил губу зубами, лишь бы не выдать стона боли, отчаяния и разочарования. Может, именно в этот момент стоило написать Серёже? Ему так нестерпимо тяжело, что он готов рвать на голове волосы. Но не было сил, чтобы дотянуться до телефона.       Тени сгущались над кроватью, обволакивали дрожащее тело Димы. Ему мерещились существа, силуэты, запахи. Его воспалённое сознание подсовывало картинки, испытывающие терпение. Становило страшно. Парень закрывал глаза, внушая, что всё вокруг – вымысел. Дима проваливался в беспокойный сон, просыпался от криков с кухни и засыпал вновь.       Ближе к утру на его груди танцевал безликий сгусток темноты. Он протягивал бесформенные руки к горлу и душил, душил, душил... Дима наблюдал за ним, предпринимая тщетные попытки поднять тяжёлые, приклеенные к кровати конечности. Он задыхался и, кажется, готов был это принять. Но паралич отступил, оставляя напоминание о себе в виде капель крупного холодного пота на лбу и сбитого дыхания.       На часах было пять часов двадцать минут. Можно было бы поспать, но желание Диму оставило.