Падение неизбежно

      В тесной мужской раздевалке было душно. Наваленные на скамейки футболки источали резкий запах пота. Он перемешивался со всевозможными ароматами антиперспирантов, заставляя переодеваться быстрее, чтобы выбраться из этого слабого подобия газовой камеры. Хуже становилось, когда особенно туго соображающие парни выпускали в потолок сладкие облака пара. И всё это при том условии, что у пластиковых окон не было ручек, чтобы привести помещение в режим проветривания: якобы были прецеденты, когда ученики выходили из окна в школьный двор, – первый этаж этому вполне способствовал.       Чистого воздуха не хватало, вокруг толпились полуголые тела не самых благовонных школьников. Одни собирались после занятий, а другие – готовились к предстоящему уроку физкультуры. Среди последних был и Серёжа, который пытался абстрагироваться от происходящего вокруг, однако и его терпение было не вечным и с каждой секундой приближалось к нулевой отметке, стремясь уже к отрицательным числам. Оставаться спокойным ему, безусловно, хотелось, только вот чужие локти так и норовили поставить на его теле фиолетовые отметины. Было и несколько других причин, по которым привычное равнодушие улетучивалось, словно свежий воздух в раздевалке. Одна такая причина сидела в углу и наблюдала взглядом, неотрывным и проницательным. Дима даже не стеснялся, пялясь так откровенно, что становилось не по себе. Едва ли тот пытался изучить открывшееся его взору тело. Он наверняка копался в голове Серёжи, надеясь отыскать ответы на только ему ведомые вопросы. Думалось, что лучше бы уж Дима старался рассмотреть эстетику обнажённого торса, чем правду, сокрытую глубоко внутри.       Какие предположения строит этот умник? Что сокрыто у него в голове? Матвиенко хотелось избежать домыслов, ведь они и могут случайно вывести его на чистую воду. Признаваться себе в чём-то сокровенном до ужаса не хотелось. Какие мучения совести придётся испытать, если мысль о несправедливом отношении к Диме хотя бы на секунду промелькнёт на горизонте? Нет, Серёжа к этому не готов. Ему и так последние дни тяжело хвататься за реальность, в которой он вечно спокоен. Может, дело как раз в том, что мешали терзания где-то на недостижимом, но вполне осязаемом уровне сознания? Теперь терпеть этот моральный ад становилось в сто крат тяжелее.       Этот чёртов взор Димы... В нём не было укора, осуждения или обиды, на которые мог бы рассчитывать Серёжа. Только всё тот же неподдельный интерес, пленяющая любознательность и озорство. Его ухмылка будто бы говорила о смелых предположениях. Дима не терялся даже в тот момент, когда Серёжа отвечал ему прямым взглядом с вызовом. Наоборот, он будто бы становился увереннее: распрямлял плечи, задирал подбородок. И как же это раздражало! Пора было идти в спортивный зал и надеяться, что за всё занятие они ни разу не пересекутся взглядом.       До звонка на урок оставалось не более пяти минут. Одноклассницы сидели на скамейках и обсуждали последние школьные сплетни, в которых снова был замешан Арсений Сергеевич. Что конкретно они обсуждали, Серёжа не слышал, да и ему не было до этого дела. Девичий шёпоток заглушил крик Ромки:       – Серый, ну где ты шляешься? Как девчонке нужно столько времени, чтобы переодеться? – сыпал он глупыми сравнениями, на которые его друг реагировал заливистым смехом, обнажая жёлтые зубы.       – Какие-то проблемы? Вы без меня баскетбольным мячом не в состоянии попасть в кольцо? – Серёжа подобным сексистским шуткам был не рад, поэтому решил аккуратно поставить друзей на место. Его холодность тона, кажется, подействовала отрезвительно, потому как Мишаня и Ромка притихли, вопросительно переглянувшись между собой.       Первым повисшую неловкость осмелился нарушить Мишаня:       – Ты, бля, достал весь кайф ломать. Может, тебе хребет сломать за это? Больно борзеешь... Ты как с тем ботаном снюхался, так сам на себя стал непохож, – грубые выражения резали слух Серёжи и пробивали броню из внешней невозмутимости. Сколько пустых угроз и тупости в его словах, от которых порой хочется биться головой об стену. Матвиенко часто встречал безмозглых людей, но чтоб таких непроходимых отморозков...       – Всё высказал? – сухо осведомился Серёжа, не считая нужным даже одаривать того взглядом – всё равно ничего умного он в нём не найдёт. – Ты такой борзый только до тех пор, пока чувствуешь безнаказанность из-за своих связей. Но мне плевать, знаешь. Пускай меня отчислят снова, но я не позволю со мной так обращаться. Это ясно? И да, – с этими словами он повернулся к парням и окинул их тяжёлым взглядом исподлобья, – я сам решаю с кем мне общаться. Откроете рот в его сторону – будете есть только кашу и протёртые огурцы.       Не до конца понимая, зачем вступился за Диму с таким остервенением, Серёжа удалился в начало спортивного зала для ожидания построения. Два одиннадцатых класса в помещении – казалось бы, должно быть и много людей, однако половина протирала брюки на скамьях, конечно же, имея совершенно вескую причину для того, чтобы не заниматься.       "Меньше народа – больше кислорода", – подумал Серёжа, пока не увидел в тот же миг входящего в спортивный зал Позова. Стены сжались, как сжались и тиски у его ног – Матвиенко замер, не в силах сделать ни шагу. Вдохи приносили ощутимую боль, словно в лёгкие впивались шипы. Оторвать бы от него взгляд, но парень словно загипнотизировал его.       Пытку прервал свисток учителя, ознаменовавший начало урока. Пять минут бездумной пробежки по кругу стали спасением от навязчивых мыслей. Ещё двадцать – разминка, на которой он концентрировался исключительно на упражнениях. Гомон, шёпот, смех и счёт проходили мимо ушей. Серёжа слушал своё дыхание и биение сердца. На выдохе наклонялся к не самому чистому полу – со вдохом неспешно поднимался. Мышцы тянуло от усердия, но эта приятная боль отвлекала от окружающих раздражителей.       В какой момент Дима стал раздражителем? Несомненно, речь шла только о нём, ведь ничто иное не в силах быть настолько разрушительным для его ментального состояния. Когда Позов настолько близко подобрался к нервным окончаниям, что мог дёргать за них, словно кукловод? Не больше, чем красивая метафора, но ощущения те же. Ещё и взгляд, заставляющий чувствовать себя виноватым даже при полной уверенности в правоте. Серёжа стал непозволительно слаб и уязвим, что не мог себе простить. Его титановый стержень не должен надломиться от раздражителей.       К концу урока все так или иначе сдали положенный норматив – сегодня это были отжимания. Серёжа делал их до тех пор, пока дрожащие руки держали его натруженное тело. Он не хотел доказать свою силу, подкрепить авторитет в чужих глазах и уж тем более впечатлить Диму. Нет. Ему было важно концентрироваться на правильности выполнения упражнения, а потом на ноющих от нагрузки рук. Боль должна выгнать из головы все мысли, сомнения, несбыточные мечты, синонимом которых в этот день был Дима.       За десять минут до конца урока учитель вынес резиновый мяч и объявил вышибалы. Мишаня и Рома синхронно, словно единый организм, соскочили со скамьи, как только услышали любимое развлечение – им всегда нравилось с особой жестокостью выбивать игроков. Остальные ученики столпились в середине спортивного зала, не горя желанием оказаться целью ребят. Среди них нашёлся и Позов. Его, видимо, на этот безумный шаг надоумил неугомонный Антон, который был не против избегать попадания мяча.       Странное предчувствие ощущал Серёжа, когда разглядывал эту картину со стороны. Казалось, что Дима повесил себе на спину огромную мишень. Зная Мишаню и Ромку, ничем хорошим эта игра закончиться не могла. Чтобы мало-мальски обеспечить себе спокойствие, Матвиенко встал к участникам, хоть никогда ранее не жаловал это «развлечение».       – Надеешься выиграть, потому что твои дружки не станут целиться в тебя? – иронизировал Антон с ухмылкой, цепким взглядом ловя перемещения мяча.       Отвечать на провокации не было желания. Главной целью Матвиенко было не победить, а уберечь его же, Антона, друга, но разве ж можно это доказать предвзятому человеку?       Первый удар пришёлся под ноги Загайскому, но тот вовремя перепрыгнул мяч – не зря того время от времени звали Заяцем. Мишаня долго не церемонился, поэтому со всей дури, а у него её было хоть отбавляй, зарядил в бедро однокласснице. Она покинула игру, стараясь не плакать от боли. Учитель сделал первое замечание, но тут же переключил внимание на пострадавшую. Физрук всегда отличался особой беспечностью к вопросам безопасности. Часто занятия превращались в девятый круг ада. Никакой жалости и пощады. Только чертов не хватало. Хотя...       Скрежет резиновой подошвы об пол, звон отскакивающего мяча, возмущённые крики и грохот падений от большого желания выиграть разносились эхом и наполняли просторный спортивный зал. Со всех сторон слышалось тяжёлое дыхание загнанных игроков. Удары вышибал усиливались, а ряды участников заметно уменьшались. Антона выбили из-за глупой случайности – тот не совладал с длинными ногами, в которые и угодил мяч. Перерывы между ударами сокращались. В следующий момент Серёжа увидел, как игровой снаряд прямой наводкой летит в Позова. Закрученный, чуть ли не со свистом рассекающий пространство, мяч стремился угодить зазевавшемуся Диме в лицо. Он заботливо и наивно проверял не получил ли друг серьёзных повреждений, пока сам находился в зоне риска.       На размышления и оцепенение времени не было. Серёжа среагировал быстро, толкнув Диму в противоположную от себя сторону. Мяч пролетел над головой и со звоном ударился об пол, возвращаясь в руки вышибалам. Те готовы были проявить снисходительность и подождать, пока Позов будет уверенно стоять на ногах, но Мишаня выхватил мяч и отправил обратно, стремясь приложить в этот удар как можно больше сил.       – Позов! – крикнул Серёжа, пытаясь заставить его шевелиться.       Было поздно. Раздался шлепок и хруст, который гулко отскакивал от пустых стен помещения. Сердце пропустило удар, а сознание давало отчёт, что смотреть на последствия не хочется совершенно. Лишь бы мяч угодил не в лицо, ведь тогда от очков точно не останется ничего, кроме россыпи линз.       Внутри Серёжи поднялась неконтролируемая волна ярости. Он сжал кулаки и решительно ступил к Мишане, который хохотал, не реагируя на приближающуюся угрозу. В следующий момент тот лежал на лопатках и принимал череду болезненных ударов в лицо. Серёжа взгромоздился на него всем телом и готов был сделать всё, лишь бы тот больше не смеялся, не мог причинить никому вреда. Никому. А в особенности Диме.       Руки быстро окрасились в красный: на коже смешалась кровь обидчика и собственная кровь, стекающая с разодранных костяшек. От удара с замахом раздался такой хруст, что появилась надежда на сломанный нос. Миша извивался, брыкался и верещал от боли. Эти крики удовлетворяли мстительную сущность внутри Серёжи. Он не чувствовал себя виноватым, ведь тот получал по заслугам. На лице проступила улыбка, когда тёплые капли крови попали ему на лицо. Пожар внутри разгорался, словно мучительные стоны – поленья, которые подкидывают в пламя.       – Я же предупреждал тебя, Миша, – прохрипел Матвиенко сквозь плотно прижатые друг к другу челюсти всё время. – Это будет тебе уроком.       Учитель среагировал быстро и оттащил Матвиенко за шкирку, хотя тот вовсе не сопротивлялся, зная, что этого будет достаточно. В другой руке он удерживал запястье Ромки, который на кровь среагировал, словно бык на красную тряпку. Где-то в стороне гулом отдавался крик Антона. Диму было не слышно. Страх парализовал Серёжу, не давая обернуться.       Ну почему он не сказал, что не стоит принимать в игре участие? Зачем кинулся на амбразуру, геройствовал, закрывая его грудью, зная, чем это может закончиться? Сейчас его не интересовали последствия. Не заботило то, что будет с ним. Занимал мысли только Позов.       Пришлось найти в себе силы и обернуться. Картина была не настолько ужасной, как предполагал Серёжа. Из носа Димы текла кровь, на правой линзе очков виднелась трещина. Матвиенко предположил, что мяч угодил ниже, потому последствия удара не столь серьёзны.       – Я вызову скорую, Михаил, потерпите, – говорил учитель, а его руки тряслись от негодования.       – Лучше сразу полицию! – подливал масла в огонь Рома, уже вырвавшийся из хватки учителя. Он присел над другом и морщился от неприятной картины. Изуродованное окровавленное лицо, стекающие со рта слюни, прилипшие ко лбу волосы, резкое дыхание, из-за которого слышались булькающие мерзкие звуки, – Серёжа постарался над ним на славу. – Посмотрите, что этот придурок сделал с ним… – в его голосе и впрямь читался ужас. – Он опасен для общества! Он чёртов псих!       А Серёжа подошёл к Диме и коротко осведомился, пока Рома надрывался и сыпал ругательствами:       – Ты в порядке?       – Явно лучше, чем Миша. Зачем? – Дима сидел на корточках и смотрел снизу-вверх. Говорил он тихо, надеясь, что беседа останется слышна только им.       – Ты всё прекрасно понимаешь, – прямо сказал Серёжа, убирая окровавленные руки в широкие карманы спортивных брюк. – Он это давно заслужил, – холодность тона, кажется, пугала Диму. А Матвиенко наоборот чувствовал себя спокойнее, чем во все предыдущие дни.       – У тебя теперь будут серьёзные проблемы, – беспокойство в голосе читалось отчётливо, поэтому Серёжа не мог его просто игнорировать. На эти слова болезненно отозвалось сердце.       – Мне не привыкать, я же бандит, – парень выдавил из себя кривую улыбку.       – Ты конченный придурок. Надеюсь, тебя посадят. Чтоб ты сгнил в камере, понял? А если выйдешь сухим из воды, то я сам тебя заживо закопаю, ясно? – Рома не стеснялся в выражениях, размахивая руками. Он, в отличие от его друга, не пытался усугубить ситуацию очередной дракой. Только слюни летели в разные стороны, словно от бешеного пса. Тот лаял, лаял и лаял, пока Дима не сказал совершенно спокойным тоном:       – Цыплят по осени считают.       Серёжа разразился таким смехом, который раньше никто и никогда не слышал. Он грохотал эхом по помещению, пробирал до мурашек. Дима поёжился.       – Это самая нелепая угроза, которую я когда-либо слышал, – говорил Матвиенко в попытке перестать смеяться. Может, он теряет душевное равновесие и летит на встречу истерике?       – Ты хотел сказать интеллектуальная? – ухмыльнулся Дима, отпустив серьёзность ситуации. Словно никого нет вокруг.       – Я сказал то, что хотел, а ты снова выдумываешь, – успокоился Серёжа так же неожиданно, как и начал смеяться. Слова вновь были хлёсткими, резкими и грубыми. Его штормило так, как никогда прежде. Маска умиротворения треснула, разлетевшись на тысячи тысяч осколков.       Чтобы не видеть реакцию, Матвиенко устремился прочь. Сердце готово было пробить грудную клетку. Дышать вновь стало невыносимо. Душная и тесная раздевалка сейчас казалась райским садом. В ней Серёжа, кажись, и потерял последнюю свежесть, пространство и надежды.       

***

             Чайник закипел и заставил Графа поднять сонную морду с колен гостя. Серёжа гладил собаку по голове, успокаивая его и в придачу себя после выматывающего дня. С дивана он наблюдал, как Арсений разливает чай по чашкам, распаковывает шоколад и несёт всё к кофейному столику в зале. На фоне шёл фильм по СТС, который, впрочем, никто не смотрел. С посторонним шумом было спокойнее. В окне, не закрытом шторами, виднелась луна. Её непременно закроет тучами в этот ненастный день. Но Серёже казалось важным уделить и ей внимание, пусть даже скоро она исчезнет. На столик, рядом с чашками, упали пластыри. Арсений прервал молчание:              – На, заклей костяшки, а то мне на них даже смотреть больно, – он вновь тяжело вздохнул – уже раз двадцатый за всё то время, что они провели вместе.              Серёжа посчитал совершенно невежливым игнорировать его просьбу, поэтому беспрекословно повиновался. Пластыри были цветные, с рисунками животных. На немой вопрос Арсений ответил сразу:       – Это было для дочери. У меня других нет, – мужчина глядел в телевизор, но ничего не видел. – Скажи мне, пожалуйста, чем ты думал? – в его голосе не было претензий. Лишь вселенская горечь и отчаяние. Арсений будто бы постарел на несколько лет. – Ладно ты за себя давно не переживаешь, но мама? Или на крайний случай я? – голубые глаза обратились к Серёже. Этот взгляд заставлял нутро сжиматься, чувствовать себя неуютно. – Я устроил тебя в школу под свою ответственность.       Как часто Матвиенко слышал это выражение? Уже и за собой замечал его использование в разговорах. Но всё началось с Арсения, который всегда был излишне ответственным, готовым взять на себя непосильный груз, переживания за чужих людей. Именно он убеждал Волю, что Серёжу можно взять в одиннадцатый класс. Да, Арсений ручался, а Матвиенко его подвёл.       – Прости, – Серёжа зажмурился. Давно он не ощущал себя настолько дерьмово. Некоторое время назад было сильно хуже, но его воспоминания об этом были до сих пор свежи. Одно он знал наверняка – возвращаться в это болото нельзя, иначе захлебнётся.       Хозяин квартиры покачал головой и подвинул чашку с душистым чаем к гостю. Чтобы разрядить обстановку, он тихо произнёс:       – С травами от твоей мамы, пей. Осталось совсем немного мяты, а чабрец весь выпил, – звучало безмятежно.       – Я попрошу ещё, если скажешь, – и Серёжа сделал глоток. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы чай был с ядом.       По телевизору началась шумная реклама. Граф недовольно проворчал и лёг на другой бок, неизменно держа морду на коленях Матвиенко. Из открытого окна доносились обрывки соседских бесед, гул машин и шелест листьев. Серёжа закрыл глаза, откинувшись на мягкую спинку дивана, питая слабую надежду, что сможет почувствовать спокойствие. Но перед мысленным взором то и дело возникали события прошедшего дня, вводящие в состояние тревоги, возведённое в абсолют.       – Что будет дальше? – Серёжа уже не питал радужных надежд на будущее.       – Я не знаю, – сказал прямо Арсений. – Разбирательства, само собой. Тебе остаётся надеяться, что родители заберут заявление. Но ты сам понимаешь, что уповать на это не стоит.       – Понимаю. А с тобой? – ещё тише заговорил Серёжа. Слова давались с трудом.       Тот явно пытался выразится как можно мягче, подбирая слова, поэтому выдержал долгую паузу:       – Ты дал много поводов Шеминову. Не удивлюсь, если меня в итоге уволят, – зазвучало слишком спокойно. – Ты бы больше о маме беспокоился. Она и так слаба здоровьем, а теперь ты дал ей ещё больше причин для переживаний.       Оставалось только разве что кивнуть, запив горе обжигающим чаем. Яда в нём, к сожалению, не было. Но острые шипы сомнения, опасений и горечи окутывали тело, наносили фантомные раны, приносили страдания. Что же он наделал? Неужели теперь он станет уголовником только по той причине, что заступился за друга?       От представления очередных разбирательств с полицией, бесконечных допросов и бесед с психологом пробежал холодок по спине. Нет, нет, нет. Он только выпутался из этого ада. Серёжа не готов вновь погружаться в это, окунаться с головой и тонуть, пока вокруг все только и ждут этого.       – Объясни мне почему ты сорвался, – это была не просьба, а приказ. Голос Арсения звучал строго, словно Серёжа вновь оказался на его уроках без выученного домашнего задания.       – Провокации, – скупо ответил Серёжа и занялся почёсыванием Графа между ушей. Руки требовали действий от волнения.       – Не ври мне, прошу тебя. Я знаю, что тебя не трогают провокации. Ты знаешь как поставить на место и избежать конфликта, так в чём же дело? – Арсений повернул голову к Серёже. Последний заметил взволнованный взгляд боковым зрением. Провалиться бы под землю.       – Они затронули то, что мне дорого, – слова обожгли полость рта. Матвиенко не думал, что скажет это, но правда вырвалась помимо его воли. – Я готов терпеть, когда трогают меня. Но не позволю обижать моё окружение.       – Ты не мог уладить этот вопрос словами? Этому учат уже с детского сада, Серёж, – Арсений вновь вздохнул. Сочувственно и устало. А у Серёжи от этого жгло щёки – не то обычное смущение, к которому можно привыкнуть.       – Некоторые люди понимают только силу и им недостаточно убедительных высказываний, – он пожал плечами. – Ты думаешь, что я неправильно поступил? – Серёжа нашёл силы, чтобы повернуть голову и посмотреть Арсению в глаза.       Парень готов был прислушаться к авторитетному мнению взрослого, готов был принять свою ошибку, признать вину, если таково будет его мнение. Однако Арсений задумался. Он не спешил говорить, видимо, чувствуя слишком сильно давящую ответственность под пытливым карим взглядом. Заволновался даже Граф, остро чувствовавший витающее в воздухе напряжение.       – Я думаю, что у каждого действия есть последствия. И некоторые последствия не стоят отчаянных поступков. Но иногда нам свойственно ошибаться, потому что в моменте мы решили, что иного решения нет. Ты действовал, не успев всё обдумать. Может, будь у тебя больше времени, ты бы поступил иначе, – говорил Арсений, не сводя глаз с Серёжи.       – Обтекаемый ответ, Арсений, – прямолинейности Матвиенко было не занимать. – Знаешь… Я не жалею, что поступил так. Я бы сделал бы так снова и снова, раз за разом, не меняя своего решения, потому что эти мудаки так и будут оставаться безнаказанными.       – А ты не думал, что будет, если твоя самоотверженность даст прокол, м? Допустим, что тебя отчислят или даже дадут срок, то что тогда? Они-то останутся с тем, кем ты дорожишь, и продолжат мстить, – слова дарили нежеланное оцепенение. Серёжа боялся допустить эти мысли, но Арсений был прав. Холод леденил изнутри. Конечности стыли от страха о будущем.        Матвиенко просто подросток, который запутался, который не должен выносить этот ужас. Ему нужно думать о выпускном, экзаменах, поступлении, а не о нависшей угрозе отсидеть срок. Школьная потасовка ради защиты того, кто ему дорог… Хотелось схватиться за волосы и рвать их на себе, вопить от отчаяния. Нужно было поддаться эмоциям, но Серёжа не мог. Ему надо было подумать, разобраться, подышать и сделать выводы. В этом не помогут печальные голубые глаза, не помогут переживания матери, не поможет Дима, который, не прекращая, продолжает звонить и писать. Со всеми проблемами Серёжа справится самостоятельно. Обязательно справится.       Полуночный ветер, гуляющий по крышам, не смог выдуть полчище мыслей, что окружили Серёжу. Обзор, открывшийся на небо, сегодня не радовал. Весь небосвод затянуло чёрными тучами, сквозь которые изредка пробивался серебряный луч света. Ни звёздочки, которая могла бы подарить надежду. Сидя на краю крыши, Серёжа дышал глубже. Он был в шаге от пропасти.